Reversed

С порога повеяло теплом. И после него холод, царствующий у подножья холма, дал о себе знать с неощутимой ранее силой. Объятый вырвавшимся из дома уютом, Виктор чувствовал, как от контраста температур по скулам стал разливаться жар. — Сынок, ну наконец-то… Джейс пошатнулся и оступился назад, когда его крепко сжали в объятиях худые мамины руки. Она прижалась к нему как к спасению, как к единственной радости и надежде, которая у неё осталась. И по тому, с какой тоской она положила голову на его плечо, было видно, насколько сильно скучала по своему сыну. Виктор наблюдал за ними с толикой грусти, расслабляя сжимающие трость пальцы, чтобы холод в них сменился теплом, которым веяло и от порога, и от этой женщины. Он никогда раньше не видел такого искреннего проявления чувств, подобного тому, которое видел сейчас. В Пилтовере почти каждый верил в то, что с их близким ничего не случится. И чем больше было это предубеждение, тем большей горечью отдавала утрата после. Виктор не знал, что значили объятия мамы, как и не знал, что значила эта фигура в принципе. И сейчас, наблюдая, как Джейс поглаживал спину родного человека, вдруг осознал, что не знал объятий в принципе. Даже от отца, который до недавних времён был жив. Виктор благодарил его за всё, что тот в него вкладывал: начиная от первых учебников по математике и физике, первых подаренных полотен для черчения, и заканчивая примером постоянной работы над собой и своими идеями, в рутину которых он брал подрастающего сына с собой. Благодарил за гувернанток, нанимаемых обучать его осанке, манерам и грамотной речи, благодарил за кухарок, которые объясняли ему правила тона за столом, рассказывали, какая вилка десертная, а какая ложка — закусочная, и сколько ему нужно есть. Благодарил за швей, которые шили ему повседневные, рабочие и парадные костюмы. И был благодарен, когда заслуживал похвалу — пару лёгких хлопков по спине. Единственный близкий жест, который можно было получить. Виктор был благодарен отцу за многое. Но при этом не понимал, почему чувствовал себя таким обделённым, наблюдая за женщиной, обнимающей сына так крепко просто за то, что он вернулся домой. Джейс выдал болезненный вздох, когда она в большем приливе нежности обняла его крепче. Миссис Талис тут же отстранилась, поднимая голову, чтобы посмотреть сыну в глаза и убедиться, что ей не послышалось. — Тебе больно? — она чуть сильнее, опасаясь чрезмерно, надавила ему на рёбра, замечая, что тот снова болезненно нахмурился. — Что случилось? Джейс отвёл взгляд, тут же дав понять, что дальше будет ложь. — Ерунда, мам. Упал. — Упал? Я тебя просто обняла, а тебе уже больно… — миссис Талис сложила руки, поднеся их к груди. — Милый, что случилось? Когда женщина выпрямилась, Виктор заметил, что она с ним почти что одного роста — ниже всего на пару дюймов. Он покосился на Джейса, и теперь тот выглядел оправданно высоким. — Мама, — настойчиво сказал Джейс, а после кивнул в сторону Виктора, намекая, что сейчас это вопрос не первой важности. — Давай, может, все уже в дом зайдём? Миссис Талис проследила за его жестом и, повернувшись, встретилась с Виктором взглядом. Он почувствовал, что щёки снова обдало жаром, только в этот раз не от температур, и скромно улыбнулся. Её взволнованный вид, стоило только ей его заметить, стал взволнованней. — Это тот мальчик, о котором ты мне говорил? — она чуть повернула голову в сторону сына, но всё так же продолжила внимательно смотреть на гостя. И прежде, чем первый успел ответить, а второй — поздороваться, она взмахнула руками: — Да на нём лица совсем нет! Дорогой, проходи скорее. Миссис Талис тут же спохватилась, и низкий каблук её обуви застучал по порогу. Она положила одну руку Виктору на спину, а второй коснулась плеча. — Благо хоть, одеть додумался. Ты снова ездил сломя голову? — провожая всё ещё обескураженного гостя, подстраиваясь под его хромой шаг, женщина покосилась на сына с осуждающим ожиданием. Джейс не знал, что сказать. При Викторе — не знал. — Мама, я взрослый… — он прошёл в дом за ними следом, стоило только тем пересечь порог. — Даже не смей так оправдываться, Джейс Талис, — пригрозила миссис Талис, и в жёлтом свете ламп прихожей Виктор рассмотрел в её тёмных — как у Джейса, волосах седую прядь. Она отпустила его плечо и пригрозила сыну пальцем. — Мы и без того живём в постоянном риске, а ты всё никак не успокоишься, чтобы найти себе ещё, да побольше. А в этот раз и человека подверг опасности, при том, что сам не в порядке, — она успокаивающим движением погладила Виктора по спине. — Молодой человек, это кошмарная безответственность! И всё потому, что тебе хочется для всех быть плохим парнем. Джейс помрачнел — это совсем не то, чего он хотел слышать по приезде домой. И в особенности, перед пилтоверцоем, которого явно хотел удивить «другим уровнем жизни», начиная от границы с Пилтовером и заканчивая самым отдалённым углом своего рабочего пространства. По тому, как он напрягся, было заметно, что выслушивать принижающие его вещи он не хотел. Прямота у них в семье была наследственной. — Мама, послушай, давай мы не… — Миссис Талис, — тихо перебил Виктор назревающее продолжение спора. Он был рад, что у порога Джейс соврал: знала бы женщина, что её сын мог и не встать, благодаря ненадёжным условиям эксперимента того, за кого она сейчас ручалась, — приоритета он тоже был бы лишён. — При всём уважении, но Джейса Вы обвинили безосновательно. Он с самого начала позаботился о моей сохранности. Виктор опустил голову, посмотрев на широкую ткань, что тяжёлыми складками, накрывая худощавое тело, ощущалась у самых колен. — Поездка была достаточно… благоприятной, — он покосился на Джейса. Миссис Талис последовала его примеру и лишь подозрительно прищурилась, когда сын, сперва замявшись, несколько раз согласно кивнул после. Когда она снова повернулась к нему, смягчившись в чертах, Виктор продолжил, глядя в добрые глаза, в уголках которых уже собирались глубокие морщины: — Как Вы выразились, «ехать сломя голову» нам пришлось только в тех переулках, где, напротив, крайне опасно ехать медленно. Виктор звучал настолько убедительно, что на секунду и сам начал верить в то, что это не они с Джейсом едва ли не разбились о разводной мост между городами. Он удобнее поставил трость, вжавшись рукой в раздражающую кожу мешковину. — А моё состояние такое только потому, что я… я не совсем привык к такому особенному окружению, из которого состоит Ваш город. Я из Пилтовера, если вдруг Джейс не уточнял. Прошу прощения, что моя чувствительность Вас смутила. Миссис Талис понимающе кивнула, уважив проявленное благородство. Но по сведённым к переносице бровям было ясно, что она не поверила. — Джейс? — кому, как не ей, знать своего ребёнка. — Что? — он знал, что не сегодня завтра мама снова поднимет этот разговор, только уже лично. Но сейчас вся его напряжённость сошла на нет, словно он и не собирался минутами ранее проявить характер. — Ты забыл загнать мотоцикл в гараж, — миссис Талис чуть склонила голову, пристально посмотрев на сына. — Займись этим. А я пока позабочусь о… — она обернулась к гостю, испугавшись, что память ей изменит, — …Викторе, правильно? Тот кивнул. Когда Джейс выдал раздражённое «ладно» и, махнув рукой, развернулся к двери, Виктор, провожая его взглядом, понял, что тот был не совсем с ним честен. Джейс жил с мамой не только потому, что заботился о ней. А ещё и потому, что она заботилась о нём тоже. — Он хороший. Мой Джейс, — вздохнула миссис Талис, глядя в пластину стали, что захлопнулась несколько мгновений назад. — Но после того, как умер его отец, он начал делать вид, что это не так. Она мысленно вернулась к тому ребёнку, который наотрез отказывался верить, что папа, обещавший никогда его не бросить, не сдержал своих слов. Женщина покачала головой, дав себе секунду на то, чтобы заново пережить уже затянувшееся шрамами горе, а после с улыбкой повернулась к своему гостю. — Уже согрелся, — отметила она здоровый румянец и положила руки на его плечи. Виктор дёрнулся, ощутив, как что-то его укололо от её руки. — Пойдём на кухню. Вымоешь руки, а после я что-то приготовлю. Ты, наверное, проголодался, — когда миссис Талис отпустила Виктора, он заметил, что два пальца на её левой руке заменили железные протезы. Он не был голоден, даже если здесь — в скромной прихожей заунского дома, ему стало гораздо легче, чем было вне. Но, чувствуя дружелюбие и заботу, которое проявляла к нему миссис Талис, Виктор захотел быть голодным. И скромно кивнул. Женщина расплылась в улыбке, радуясь тому, что сможет быть нужной. — Тут не холодно, и посторонних нет. Так что можешь снимать это, — она кивнула на пончо, которое даже в её глазах приземляло Виктора, и выдохнула себе под нос тихое: «Хоть кто-то его надел». Виктор замешкался, не торопясь как-либо поддержать предложенное. — Надевать его было не самой простой задачей… — он отвёл взгляд. — Вы не могли бы?.. Миссис Талис посмотрела на его трость, и её лицо вытянулось в сожалении о не проявленной инициативе. Она подошла ближе, и ей не составило труда, поддев поднятый правой рукой край ткани, одним движением, бережно огибая краями голову, стянуть пончо с Виктора, сразу же закинув то себе на руку. Женщина посмотрела на открывшуюся взгляду форму академии, которая, как бы пилтоверец ни старался, после пережитого всё же примялась, и её улыбка чуть стихла. — Мы с мужем тоже хотели что-то придумать, чтобы Джейс туда попал, — вспомнила она и тут же отвлеклась, начав бережно складывать сшитые в полноценную одежду лоскуты. — То гадали, как ему там будет, то думали, как будет тут нам. То боялись, что обрадуем его, а потом получим отказ, — миссис Талис обернулась, чтобы положить сложенную вещь на подвесную полку, под которой пустовали крючки для верхней одежды, за исключением одного — с её накидкой. Второй, для Джейса, использовался только в особо холодные времена. А третий — самый затёртый, пустовал уже очень долгие годы. Миссис Талис с тоской улыбнулась. — А когда всё же решились… уже было не до того. Извини, — она положила руку на грудь, сожалея, что второй раз поднимала личную тему. Виктор смотрел на неё, выражая сожаление, которое чувствовал по отношению к этой женщине и её потере. Но понять её он не мог. Он не помнил, что чувствовал, когда его отец умер. Разве что благодарность. — Вам не стоит об этом сожалеть, — начал Виктор, стягивая мешковину с рукояти своей трости, когда раздражённая рука начала зудеть. — У Джейса нет образования, но нет и ограничений в работе, которые академия, в силу некоторых особенностей, могла бы предоставить. Для человека, — он усмехнулся, пытаясь подобрать точное определение, — великой эволюции быть учёным с развязанными руками — гарант свободы развития. Пилтоверец сделал паузу, поглаживая гладкое полированное дерево. — В то время как я, допустив одну ошибку, почти что всего лишился. Ваш сын, миссис Талис, может, и перебарщивает иногда в словах, — он посмотрел на женщину, чья одежда, будь она сшита из дорогих и цельных тканей, вполне бы могла сойти за наряд пилтоверки, и чуть склонил голову набок, — но чаще всего он точно знает, где стоит проявить упорство. Миссис Талис улыбнулась ему с особой благодарностью во взгляде, пробираясь симпатией к этому юноше, который был слишком человеком Пилтовера, как для людей Зауна: начиная от слов, которые подбирал, заканчивая выводами, к которым приходил. — Пойдём. И низкий каблук её обуви застучал по затёртым половицам.

***

Виктор смотрит на фотографию, которая висит над столом, и тот Джейс, которого он знает, больше похож на запечатлённого на ней мужчину, чем на мальчика, который робко сжимает небольшой, сделанный отцовскими руками специально для него, молот. Ребёнок взволнован, словно вместо оружия детских размеров в его руках ответственность за будущее, о котором он пока ещё не догадывается, и в его поднятых бровях читается прикрытый застенчивостью, как ширмой, страх. Мужчина, на которого он так похож, наоборот, умиротворённо спокоен. Словно знает, что этот мальчик, которого он поддерживает, по-отцовски мягко положив руку на плечо, справится с той ответственностью и с тем будущим, о котором он не знает, но догадывается. Виктор задумчиво поджимает губы и думает, что, выросши, этот мальчик стал больше похож на маму. Но мужчина с фотографии прослеживается в его резких чертах лица, крупной стройной фигуре, выражении. Он продолжает жить, отражаясь в своём сыне: как внешне, так и внутренне — всем тем, что успел в него вложить. Виктор скользит взглядом от фотографии вдоль по стене до небольшого окна, за матовым стеклом которого прослеживаются силуэты чугунных решёток. А после смотрит на подобие коллекции кристаллов, расставленных не столько красиво, сколько памятно, на подоконнике. — Джейс собирал их, когда был совсем маленьким, — поддерживает его внимание миссис Талис, полуобернувшись от плиты, за которой каждый день тоже создавалось что-то подобное магии. — Я помню, с каким лицом он приносил их домой и показывал мне. Виктор берёт в руки самый большой, лиловый, и выдаёт тихий смешок на подсвечник, в который его поставили. — Когда он вырос, то просил меня их выбросить, — лопатка стучит по деревянной тарелке, и женщина разворачивается с ней в руке. — А я сказала, что раз они ему не нужны, то теперь это мои кристаллы, и я даже не подумаю от них избавиться. До сих пор ворчит, но поспорить-то не может. Она поставила перед Виктором подобие салатника, доверху набитого поджаренным до золотистой корочки тестом — слишком округлым, как для того, что в Пилтовере называли пирожками. Он с любопытством стал осматривать это блюдо, пытаясь понять, что это и как его есть. И, уже собравшись, обнаружил, что столовых приборов не было. — Это едят руками, — намекнула миссис Талис, вытирая руки о видавшее жизнь полотенце. Виктор посмотрел то на неё, то снова на тарелку. Это не выглядело как то, что едят руками. В коридоре послышался стук в дверь. Удар. Секунда. Три удара. Две секунды. Удар… — Ох, вот и Джейс. И что-то долго он там возился, — заметила миссис Талис, покосившись на дверь, а после повернулась к Виктору, чтобы мягко коснуться его плеча. — Извини, милый, давай без меня. И, бросив полотенце на стол, быстрым шагом направилась в прихожую. Виктор проводил её взглядом человека, которого оставили с чем-то потенциально опасным, не дав и намёка на то, что стоит делать. Когда шаги отдалились, он развернулся обратно к блюду. Голод, который обычно пилтоверец чувствовал слабо, сейчас решил дать о себе знать так, как не давал никогда. Раскинув руки по обе стороны от тарелки, упираясь запястьями в стол, Виктор вздохнул. Во всяком случае, это не было червём или слизнем, которые, кто знает, вполне могли входить в меню жителей Зауна. Масла было много: оно вязкой слизью оставалось на пальцах, а после медленно стекало вдоль них на ладонь. Виктор поморщился — это явно требовало столовых приборов. Ему было тяжело представить, что кто-то мог есть так каждый день и, при всём том, позволять себе свободно проходить в двери. Он поднёс это подобие пирожка к лицу, но надкусить не решился: осмотрел золотистую корочку теста. Принюхался, но ничего, кроме масла, так и не услышал. Выглядело съедобно. Ощущалось — странно. Разговор не приближался, скорее даже притих. Виктор не хотел оказаться примером брезгливости, который за столько времени не решился попробовать даже край приготовленного ему, почти что лично, блюда. Он подумал, что после пережитого на улицах хуже вряд ли может быть. И, закрыв глаза, надкусил. Масло, которое пропитало тесто почти что насквозь, брызнуло на подбородок и воротник рубашки. Виктор дёрнулся от неожиданности, машинально вытянув руки вместе с пищей вперёд — подальше от лица, и, толком не прожевав, проглотил. Вкус он не понял, но жирное пятно на одежде, в которой ещё утром (что сейчас казалось событием из параллельной реальности) он вышел из зала Совета, вызвало у него огорчённый вздох. Покачав головой, пилтоверец снова столкнулся взглядом с фотографией смущённого мальчика — немного неопрятного, робко сжимающего маленький молот, подаренный ему рядом сидящим отцом. Виктор вздохнул. Посмотрел бы его отец на него — расстрепанного и грязного, сейчас. Я очень огорчён тобой, Виктор. Очень тобой огорчён. Человек Прогресса никогда не позволит себе выглядеть подобным образом. Их маленькая семья никогда не была особо значимой в Пилтовере. Отец был хорошим специалистом своего дела, но не лучшим — Виктор понял это только когда вырос. Но когда всё сводилось к нему, сыну: воспитание, одежда, этикет, восприятие себя в обществе — тот предпочитал создавать ту воображаемую реальность, в которой их семья имела невероятную ценность в великом городе Прогресса. Каждый раз, как Виктор подводил этот нарисованный идеал, отец повторял, как он им огорчён. Пилтоверец снова покосился на фотографию. Эти отец и сын не выглядели как те, кто готовился к кадру: ребёнок был по-детски неопрятен, а родитель слишком уставшим, чтобы стряхнуть с себя производственную грязь. Они выглядели не художественно. Совершенно не идеально. Но в них читалась семейная искренность. И любовь. Виктор понимал, почему Джейс скучал за своим отцом. Понимал, почему его мать скучала за своим мужем. Почему спустя столько лет они всё ещё чувствовали боль утраты. Стараясь отвлечься, Виктор обратил внимание на голод, которым выворачивало натерпевшийся за сутки желудок. Откусывая добрую долю теста с мясной начинкой, он не думал ни об испачканной одежде, ни о масле, стекающем по худым запястьям под рукава. Виктор думал о том, что когда его отец умер, то он почувствовал облегчение. И его вечно прямая спина тогда впервые позволила себе ссутулиться. На этот раз вкус он почувствовал. И, к собственной неожиданности, нашёл его достаточно приятным в своих сочетаниях. Поначалу Виктор думал, что одного с него хватит. Но после с ещё большим голодом кинулся ко второму, желая снова ощутить ту любовь, с которой это блюдо готовили. Он почти подавился, когда услышал голоса уже у дверного проёма. — Всё, ма, хватит. Я понял, — устало ответил Джейс, потирая переносицу и, не глядя, прошёл вдоль кухни, чтобы сесть на стул напротив Виктора. Опуская руку, он посмотрел в широко распахнутые глаза напротив — взгляд человека, которого застали за чем-то крайне неприличным. Джейс увидел, как блестели скулы и подбородок Виктора, испачканные в масле. На жирные пятна, которых раньше не было на его одежде. Пилтоверец шумно сглотнул. — Ну вот, заунскую стряпню уже попробовал. Остаётся ещё помыть тебя в сточных водах и, считай, посвящение пройдено. Миссис Талис, развернувшись от плиты, не удержалась, чтобы не хлопнуть сына по плечу. Получив от того недовольство, она так же недовольно посмотрела в ответ. А потом с лаской в глазах глянула на Виктора. — Не обращай внимания, милый. Вода у нас обычная, — она потянулась к столу, чтобы поставить тарелку перед Джейсом. — Юмор только иногда бывает сточным. Услышав показательно-мученический вздох, миссис Талис развернулась к сыну: — И не смей мне глаза закатывать, Джейс. Дай мальчику поесть нормально. — Да на здоровье, — Талис пожал плечами, недоумевая, что такого оскорбительного нашли в его словах, но, получив от матери ещё один предупреждающий взгляд, молча приступил к своей порции. Виктор не думал, что этот день вымотал его настолько, что его тарелка, порции которой хватило бы на на несколько дней, за полчаса опустеет почти что полностью. Он смотрел на последний оставшийся ломтик, но от тяжести в желудке, ощущаемой им впервые в жизни, к горлу снова подступал ком. Сейчас, в Зауне, пилтоверец чувствовал что-то подобное протесту его привычной, пилтоверской, жизни. Если там был Совет, Хеймердингер, его дом и прошлое, то здесь, сейчас, он хотел позволить себе попробовать что-то в корне новое. Этот город не знал его, не располагал к нему, не осуждал его. Напротив — подталкивал разрешить себе всё то, что запрещал Пилтовер. — Ты достаточно худенький, как для такого аппетита, — заметила миссис Талис, что устроилась вдоль стола между своим гостем и своим сыном. Её спокойное лицо и то, как она подпирала подбородок ладонью, выражали расслабленность и спокойствие, а в её тоне прослеживалась радость оправданных трудов. Радость за то, что теперь, кроме неё и её сына, был ещё кто-то, с кем она могла поделиться своей бесконечной заботой. Пусть ненадолго, но могла. — Я ем мало, — Виктор посмотрел на Джейса, зная, что тот был тому свидетелем в Пилтовере. — Но сегодня я просто… был очень польщён Вашим вниманием. Благодарю, миссис Талис. Он смутился, не зная, что ещё стоит сказать, и стоит ли. Он счёл нетактичным признаться, что прежде с ним никто ещё так не обращался. — Я рада, — женщина мягко сложила руки, накрыв одну ладонь другой, а после с тихим скрипом поднялась, начиная убирать тарелки. Джейс, задумчиво ковыряя заточенной спичкой между зубами, посмотрел на Виктора, в уме сопоставляя, как тот выглядел до и как — сейчас. — Тебя надо переодеть, — он отклонился на стуле назад, чтобы метко попасть спичкой в ветхое ведро у противоположной стены. — Для «доехать» было нормально, но в Зауне нужно по-заунски. — Я могла бы посмотреть что-то в шкафу, — миссис Талис остановилась посреди кухни с посудой в руках, подхватывая слова сына. — Кажется, где-то у меня остались пару хороших вещей, которые ты не затаскал в свои семнадцать. Или даже не носил вообще… Она задумалась, и Джейс, поднявшись, забрал у неё из рук тарелки. Небольшой кран над непримечательной раковиной встретил его резким всплеском воды. Талис повёл челюстью, стряхивая не успевшую впитаться воду с жилета. — Напомни мне подкрутить его, ма. А после стал обмывать грязную посуду. Виктор чувствовал себя неудобно, наблюдая за этой заботой, которую к нему проявляли, и не мог понять, чем он её заслужил. Как и не мог понять, чем именно от Джейса. Их общая работа была воодушевляющей для обоих — каждому по-своему важной. Но, выросши в городе, где друг другу за каждую услугу обязывались, он не мог поверить, что кто-то хотел помочь ему бескорыстно. Ведь Джейс не жил в Пилтовере во время их первой работы. И не обеспечивался им. Виктор задумался, поджав губы: если Джейс хотел получить и свою толику последствий их планируемого изобретения, то он обязывался подстраиваться под условия, при которых эксперимент становился реализуемым. А реализуемым он становился только при тех условиях, которые они утвердили сегодняшним днём. Это звучало резко, но оправданно. И Виктору стало спокойнее. Миссис Талис, оставаясь в прежней задумчивости, подошла к сыну. — Я пойду посмотрю, что у меня там есть. Вы будете у тебя? — Да, — кивнул Джейс, повесив вымытую сковороду на крючок над плитой. — В мастерской. Женщина ласково погладила его по руке, потянувшись к сыну чуть ближе. — Знаешь, я бы никогда не подумала, что ты приведёшь домой юношу, — она хотела сказать тихо, но услышать её получилось у всех. Джейс выронил из рук стальную лопатку, и та с громким шумом ударилась о дно умывальника, задев всё то немногое, что там оставалось. Он повернулся к ней. — Мама, иди уже, я прошу тебя. Ему хотелось звучать относительно вежливо по отношению к ней, но вышло сглаженно-агрессивно. Миссис Талис хмыкнула, не понимая, что такого было в её словах, а после вышла, задавшись делом. — Не обращай внимания, — кинул Виктору Джейс, не поворачиваясь, чтобы не выдать смущение, от которого он ещё не успел отойти. — Она только пытается в юмор. Виктор предпочёл тактично промолчать, даже если эта ситуация вызвала у него тихий смешок и, пусть небольшое, но всё же желание уточнить контекст. Возможно, кто-то кого-то неправильно понял. Но он сменил тему разговора. — У тебя замечательная мама, — начал с нежной грустью о том, чего никогда не имел. — Она очень заботливая. Джейс не нашёл полотенца рядом и, оглянувшись на дверь, в два быстрых движения вытер руки о штаны. — Иногда даже слишком, — потянул он и прыснул, когда, развернувшись, обнаружил искомое полотенце на кухонном столе. Талис сложил руки на груди и посмотрел на затёртый пол под ногами, который в глубоких царапинах хранил воспоминание о когда-то ещё живых людях. «Надо бы обновить», — подумал. Виктор взял в руку трость, что до этого терпеливо прилегала к стене, ожидая снова стать нужной. Молчание затянулось, и он с шумом встал, взяв ещё и инициативу в продолжении пополнения своего опыта сегодняшним днём. Ремесло Джейса предрасполагало к большой мастерской. Большой настолько, насколько в одном помещении несколько людей смогли бы развернуться между верстаками, печью и наковальней. Это была максимально миниатюрная по наполнению комната, в функционал которой можно было с большой натяжкой, но поверить. Её примерная плоскость уже приравнивалась к плоскости дома, где они сейчас находились. Виктор пришёл в замешательство — снаружи не было никакого другого построения. — Джейс, — окликнул он, ведомый любопытством, которое было сильнее усталости. — Где твоя мастерская? Талис, прикидывая, сколько времени уйдёт на подготовку и обработку досок, поднял взгляд на Виктора, возвращаясь к настоящему: насколько тому было непривычно в другом городе, настолько же ему было тяжело держать в уме, что, помимо него и мамы, в доме теперь был кто-то ещё. — Прямо тут, — сказал Джейс с долей беззаботности, словно вопрос ответа не требовал. Виктор посмотрел на него так, словно кто-то из них выжил из ума. — На кухне? Это что, суровые условия по-заунски? Джейс усмехнулся и прошёл рядом с Виктором к стене, у которой тот сидел минутами ранее. — По-заунски, приятель, — это копать глубже, — он стал напротив фотографии, с которой маленький мальчик сейчас смотрел в глаза будущему себе, а сидящий рядом мужчина сдержанно улыбался, из прошлого рассматривая того, в кого этот мальчик вырос в настоящем. И Джейсу на секунду показалось, что он снова почувствовал на своём плече его руку. Виктор в удивлении стал осматривать древесину на полу, словно та должна была разойтись, а он ни при каких условиях не должен был этого пропустить. Покосившись на Джейса, действий которого он не совсем ещё понимал, пилтоверец пару раз постучал тростью по доскам. Ничего. Виктор в досаде, которую перекрывало замешательство, вскинул одну бровь — заунин смог его заинтересовать. Джейс поднял фотографию вверх и, придерживая её одной рукой, второй надавил на едва заметную пластину, зашпаклёванную и покрашенную в тон стене. Скрип заставил Виктора обратить на себя внимание: тот сделал пару шагов в сторону, чтобы, чуть вытянувшись, проследить за действиями Джейса. — Если ты подойдёшь ближе, то дом не рванёт, — заметил Талис, насмешливо выгнув бровь. Но в ответ ему принципиально стали прямо, выставив трость перед собой в подтверждение своей непоколебимости. — Ну, как хочешь, — Джейс посмеялся на это обиженное упрямство, которым Виктор обделял только себя, и открыл щёлкнувшую дверцу. В углу небольшой ниши покачивалась паутина. Свободной рукой Талис потянулся за полотенцем, которым протёр все углы, а после небрежно кинул то обратно на стол. Виктор поморщился — им же вытирают руки. После, в относительной тишине комнаты, щёлкнул небольшой рычаг. Виктор вздрогнул, когда стена за его спиной заскрежетала. Он обернулся, чтобы увидеть в углу распахнувшуюся дверь, о существовании которой нельзя было даже предположить. — Довольно умное решение, — заметил пилтоверец и с любопытством потянулся к ней. Джейс до тихого щелчка закрыл дверцу, а после осторожно опустил фотографию обратно к стене. Прежде чем вернуться к Виктору, усердно шагающему в интересующую его неизвестность, он коснулся пальцами отцовской фигуры, хранимой под стеклом старой бумагой. И, в тысячный раз попрощавшись с прошлым, впервые развернулся к будущему. — Да постой ты, Виктор, там ступени.

***

Виктор оборачивается на дверь, неотличимым пятном стены нависшей над ступенями, а в голове стоит эхо, которое она оставила после себя, захлопнувшись. И если бы не рычаг, который силуэтом был бы заметен и в кромешной тьме, можно было подумать, что они здесь застряли навечно. Длинный коридор, освещённый светом двух тусклых ламп, с непривычки и от перспективы казался бесконечным. Джейс облокотился плечом о стену, словно ребёнок, который показывал соседскому мальчишке свою игрушку, и терпеливо ждал, пока тот вдоволь её осмотрит. — Это из соображений безопасности. Верно? — Виктор указал сначала на скрытую дверь за своей спиной, а после обвёл пальцем обложенный камнем коридор. Талис кивнул и, ребячески оттолкнувшись, выпрямился. — И на кухне тоже не просто так. Чтобы… — …у всех было время скрыться, — закончил Виктор и сделал шаг вперёд, демонстрируя, что увиденного для него уже было мало. Стук трости в пустом коридоре ощущался ударами молотка. Джейс дождался его, поравнявшись, и с видом уважаемого профессора сложил руки за спиной. Виктор на то хохотнул: крепкий, в этнической заунской одежде и с вереницей синих каракуль на руке Джейс был последним, в ком внешне можно было отличить человека с богатым умом. Он больше походил на уличного разбойника, которому было по нраву оставлять ни с чем людей, изображаемых им сейчас. Талис пнул небольшой камень, который попался ему под ноги. Тот шумно прокатился вдоль неровного пола, а после с глухим стуком отбился от ещё одной стальной двери — прямого входа в мастерскую. — А ещё на случай возгорания или взрыва, — дополнил Джейс, сбавляя шаг, чтобы Виктор за ним успевал. Тот с одобрением закивал, рассматривая каменные уступы вокруг, что оберегали их светлые головы подобно склепу, сохранявшему кости покойников. И, в случае того, что описал Джейс, коридор вполне мог сменить род своей деятельности. Пилтоверец попытался отмахнуться от этих мыслей, заменяя их на другие — профессиональные. — И в целях конфиденциальности, к тому же? Тайниковая система, я имею в виду. Джейс покосился на него с усмешкой. — Всё-то ты знаешь, пилтошка. Виктор прыснул, но сдержать улыбки тоже не смог. — Знаешь, иногда ты звучишь, как ребёнок. — Ребёнком я сюда тоже ходил, — Джейс щёлкнул пальцами, словно вспомнив что-то крайне важное. Они уже почти подошли к двери. — Вместе с папой. Он занимался молотами, а я собирал себе игрушки. Мою первую — машинку, мы собирали вместе. Он запустил руки в карманы брюк, вспоминая, как же звонко та гремела по полу у мамы на кухне. И как спустя неделю активной игры у неё отпало сразу три колеса. Виктор доброжелательно усмехнулся, словно успел это прожить так, как прожил Джейс. Но и ему тоже было чем поделиться. — Я собрал себе кораблик… Самостоятельно, из обрезков, которые отец складывал в утиль. Это не то, что он от меня ожидал, но это то, чего я, как ребёнок, желал, — он вспомнил, как дежурил над коробкой для мусора в те редкие моменты, когда ту оставляли без присмотра, выбирая именно те небольшие детали, пропажу которых будет сложно заметить. И вспомнил, как после, дополнив чем-то новым свою модельку, прятал её в разных углах своей комнаты, чтобы никакая гувернантка при уборке её не нашла. Виктору казалось, что он никогда не чувствовал себя счастливым настолько, насколько был в тот день, когда игрушка — его собственноручно сделанная игрушка, проплыла вдоль ручья в Центральном парке. Он также помнил, как, пытаясь успеть перехватить кораблик, прежде чем тот запутается в ухоженных прибережных насаждениях, в итоге запутался в своих же больных ногах и упал. Прямо в грязь. Джейс видел, что в том немногом, чем с ним решили поделиться, было что-то более скрытое. Но прежде, чем он успел что-либо спросить, обнаружил, что почти что столкнулся с дверью, к которой они так ожидаемо, но так не вовремя пришли. Он хмыкнул, уткнувшись взглядом в сталь перед собой: ему-то казалось, что в Пилтовере жили такие люди, которые учились обращению с детьми до того, как решали их завести. В Зауне было проще: тут и детей не всегда ждали. Не то, что чему-то учились. Джейс, так и не решившись дальше развить диалог, дёрнул за ручку и толкнул дверь внутрь. А после, отступив, театрально протянул руку в приглашающем жесте. — Прошу. Виктор, заинтересованный в своих ожиданиях больше, чем в своеобразности Джейса (к которой уже начинал привыкать), не отметил своим вниманием этот жест. И, сделав шаг вперёд, переступил порог. Резкий холод простаивавшего долгое время помещения ударил по коже, в ту же секунду проскользнув через поры до самых костей. Пахло сыростью. Железом. Бездействием. Виктор поёжился, но, сцепив зубы, прошёл внутрь. Он развернулся от стены, прилегающей ко входу, внутрь помещения. Тело снова пробрало дрожью, но уже не от холода. Всегда честный Джейс соврал, когда назвал то, куда они вошли, мастерской. От размаха стен в груди перехватило дух: пилтоверец запрокинул голову вверх, чтобы понять насколько высоко от него был потолок. Массивные подвесные лампы, облачённые в стальные плафоны, словно в доспехи, с тяжестью наковален тянулись вниз, к полу, чтобы звёздами освещать ещё не созданное будущее. Виктор обернулся вокруг своей оси, не отрывая взгляда от открывшейся ему картины звёздного неба ремесленника. Холодный приглушённый свет туманом перекрывал сознание, путая и без того не совсем подвластные ноги. Пилтоверец остановился, положив ладонь на висок, словно виной его рассеянности и внезапной потери ориентира была голова, и предстал перед кузнечной печью, как виновный представал перед палачом. Виктор мог поклясться, что не видел в жизни ничего столь потрясающе пугающего в своём естестве: рядом с этой конструкцией, даже родственная ей — пилтоверская, к которой решались подойти только ответственные за неё мастера, выглядела кованым камином. Печь хищно улыбалась, одним своим видом давая понять, что, через кровь и огонь, она могла как создать что-то во истину невероятное, так и уничтожить что-то истинно живое. Живое, которое посмело к ней подойти в глупом незнании правильного обращения. Мрачным массивом конструкция стремилась ввысь, в потолок, смертельной фигурой нависая над всеми, кто пришёл в её владения. Застыв в удивлении напротив неё, Виктор почувствовал себя невероятно маленьким человеком — прахом, который оставался в пасти печи каждый раз, как затухал последний язык пламени. Он с трудом смог отвести взгляд, ведомый неутолённым интересом всего остального, что окружало главную ремесленную фигуру, как статую божестсенной природы. Бездействующие сейчас шестерни — огромные, как для человека, судом присяжных окружали незваного гостя, и пилтоверецу на миг показалось, что он снова предстал перед Советом. Эти двигатели прогресса поражали не меньше: можно было только представить тот гневный рокот, который они способны выдать в свой рабочий час. Насколько напуганный, настолько и восхищённый, Виктор в последнюю очередь обратил внимание на наковальню, которая жертвенным столом предстала перед печью: её поверхность была затёрта от тысячи ударов, распявших тысячи раскалённых форм железа. Всё это, наполняя помещение и смыслом, и целью, не исключая изобилие верстаков — пристанищ для сотни инструментов, создавало картину великого футуристического начала. Это было искусство, которое смогло сойтись с ремеслом в одно неразделимое целое: то единственное, но вполне реальное место, где наука всё же смогла понять творчество. Теперь Виктор нашёл оправдание высокому холму, к которому так некстати, так раздражающе некорректно прилегал дом. Он снова окинул взглядом печь, а после развернулся к двери, за которой каменным склепом терпеливо ждал коридор. Если вдруг случится взрыв — его ничто не сможет остановить. — И это, п-по-твоему, называется м-мастерской? — Виктор вдруг вспомнил, насколько здесь было холодно, и это без промедления отозвалось дрожью в челюсти. Джейс, который и сам забыл, насколько, повернулся к нему, потирая голые плечи. — Тут же целый цех, Талис. Здесь т-твой дом дважды вверх м-можно поместить. Тот застенчиво пожал плечами, и Виктор почувствовал окативший его, словно ледяная вода, ком ярости: скажи этот заунин о таких владениях, полностью принадлежащих ему одному, они бы никогда не остались с кристаллами в Пилтовере, где за каждый неуместный жест грозили Советом. Виктор сцепил зубы, пытаясь разложить сбитые от эмоций мысли в порядок. А что Джейс мог рассказать незнакомому человеку, ещё и пилтоверцу, к городу которого питал предвзятые чувства по личным, неточным, необоснованным убеждениям? Ничего. Зато теперь они делали работу с абсолютного нуля. При том всё ещё не имея понятия, как им быть со второй частью исследования, запертой у пилтоверского профессора в кабинете. — Думаешь, молоты, которыми строился едва ли не весь Заун, клепали в гараже? — Джейс саркастично вскинул бровь вверх, припоминая Виктору его же колкость. Тот в возмущении приоткрыл рот. — Нет-т, конечно же. Но я никак не ожидал увидеть т-тут… Виктор замолкает, когда на его плечи неожиданно падает оббитая белым мехом куртка — кажется, она висела у входа. Он в замешательстве косится на Джейса, который остался в том, в чём и был. — Заболеешь ещё, пилтошка, — усмехается тот, хлопая его по спине. — Пора зажигать огонь. Джейс в сладостном предвкушении потирает ладони, уверенным шагом направляясь к тому монстру, который никому не простит даже малейшей ошибки. Виктор снова смотрит на печь, то цепляясь, то ударяясь взглядом за грубую заунинскую сборку. Он думает, что если взрыв всё же случится, то им наверняка снесёт половину Зауна, которая, при участии этой же печи, и была построена. Пилтоверец, благодарно обернувшись в широкую для него куртку, присел за надрывающийся от чертежей верстак. Он взял тот, что ближе всего к нему лежал, желая как отвлечься, так и полюбопытствовать хроникой, и покосился на Джейса, услышав подозрительно опасный шум. — Даже не представляю, сколько энергоресурса у тебя уйдёт на это выступление, — лениво замечает Виктор, подпирая щеку ладонью. Ему хочется верить, что есть другой способ отопления цеха — печь вызывает у него крайне противоречивые чувства. Когда дикий скрежет снова заставляет вздрогнуть, он тяжело вздыхает, а после отвлекается на чертёж.