Reversed

Джейс отрывается от чертежа, откидываясь на спинку стула, и разминает плечи. Перед глазами сияют числа: сходятся в перпендикуляры, расползаются в иные формы и растекаются в параллели. Он не помнит, как долго гнёт над ними спину. Может, час. Может, больше. Талис косится на Виктора, который с осторожностью ювелира паяет заготовленные со вчерашнего вечера прорезные пластины — то, в чём будет держаться ядро эксперимента, добыть которое им ещё предстояло поразмыслить как. Тонкая полоса дыма плавящегося металла скользит вдоль острых скул, огибает дужку и расползается по стёклам защитных очков. Пилтоверец вскидывает голову вверх, чувствуя, что его так же прожигают, только вместо инструмента — взгляд. — Ты уже закончил, я смею предположить? — он отложил паяльник на предназначенную ему подставку и, освободив руки, поднял очки на макушку: спустя продолжительное время те оставили на коже следы. Виктор поправил рабочие перчатки, которые уже начали сползать с запотевших рук, и посмотрел на Джейса с долей иронии в своём ожидании. Тот закинул руки за голову, в ребяческой скуке начав покачиваться на задних ножках стула. — Нет, но ты знаешь, что неплохо иногда делать перерыв? Виктор расценил это хорошим замечанием, вместо ответа пару раз кивнув, и выключил паяльник. Уткнувшись локтем правой руки в стол, он с внезапно пришедшей усталостью потёр переносицу в том месте, где кожу натёрло лямкой. В цеху было комфортно: от маленького огня большая печь отдавала тепло, сравнимое теплу ранней осени — максимально приятному периоду в году. К сожалению Виктора, она всё же была единственным источником обогрева: цех не располагал к любой другой эксплуатации, помимо кузнечной деятельности. Но, к своему счастью, он достаточно быстро успел к ней привыкнуть — сейчас конструкция лишь изредка провоцировала его поразмыслить о её уникальности. Виктор вздохнул: спустя полторы недели кропотливой работы они с Джейсом восстановили конструкт только верхней части планируемого оборудования — самое малое из всего. Первые дни ушли на бумажные расчёты и наброски, оригиналы которых уже должны были быть не то, что уничтожены — забыты. Последующие на дополнения: конструкции предстояло теперь ещё и складываться. Седьмой день ушёл на подготовку первой партии элементов в реальных размерах. В начале новой недели детали обрабатывались. И сейчас, на третий день второй недели, учёные только продвигались дальше по той всеобщей поэтапной работе, которой у них было более, чем достаточно. Виктор не хотел закончить быстро: он знал, что, решаясь на это второй раз, они должны были сделать то оборудование, которое не вероятно, а совершенно точно сработает. Это заставляло его невротично проверять каждую написанную цифру и прочерченную линию, на что Джейс каждый раз отмахивался: «Да всё там точно. Оставь уже». Но пилтоверец всё же находил что-то незаметное, незначительное, и, словно на зло, как раз неточное. Стул заскрипел, когда Талис упал обратно за стол — ему снова захотелось вернуться к работе. Он расправил перед собой ватман, свежим взглядом пройдясь вдоль выведенных контурных изображений, и заметил всё ранее незамеченное. Всё то, где сам себя успел обмануть. Джейс, не отрывая взгляда от своих заметок, постучал ладонью по столу в ожидании наткнуться на ластик. Когда он избил почти всю поверхность, так ни на что и не наткнувшись, кроме, разве что, пары карандашей и циркуля, — в раздражении убрал бумагу в сторону. Окинул взглядом стол. Всё равно ничего. — Вик, — задумчиво окликнул Талис, начав небрежно перебирать лежащие на краю стола бумаги, до того аккуратно сложенные Виктором, — у тебя там нет ластика? Талис притих, чтобы различить ответ среди стоящего в ушах шороха, при этом продолжая усугублять устроенный им же бардак. Его уже не столько интересовал предмет в своей надобности, сколько сам факт его местонахождения. — Ты слышал? — раздражённо уточнил он, когда ответ так и не прозвучал, и стал открывать выдвижные ящики при столе. В них хранилось всё, что угодно, но ничего из того, что было нужно. — Как ты меня назвал только что? В относительной тишине Джейс медленно задвинул верхний ящик. Он уже знал этот тон. — «Вик»? — обернулся, в недоумении вскидывая брови, словно это не он сказал иначе — другой услышал неправильно. Пилтоверец хмыкнул, снова включая паяльник — он не закончил работу. — Меня зовут Виктор, — напомнил, опуская очки с макушки обратно на глаза. — А я Джейс, будем знакомы, — кивнул Талис, игнорируя проявленное недовольство, и в невыраженной активности хлопнул себя по бедру. — Так ты видел ластик? Тот поджал губы, обиженный таким халатным к себе отношением, и кивнул на край своего стола, прежде чем снова склониться над деталями. — Ты его тут оставил, пока носился с бумагами. Джейс прищурился, чтобы увидеть на тёмном дереве истрёпанный жизнью, почти что весь — за исключением свежесрезанного угла, почерневший от грифеля ластик. Это успокоило его распоясавшееся «здесь и сейчас», и он расслабленно опустился обратно на стул. — Кинешь? Виктор поднял на него голову, изображая полное внимание к чужому требованию, и кивнул: — Конечно, нет, — он заметил, как Джейс нахмурился, и тут же демонстративно вернулся к работе, испугавшись собственной дерзости. — Если тебе нужно — подойди и возьми самостоятельно. Джейс молчит, положив руки на колени, и наблюдает за пайкой: тонкой полосой дыма и едва различимым слуху шипением. Он разворачивается в сторону Виктора, неожиданно ведомый желанием испытать того на выносливость. — А что насчёт… — думает, склоняя самые относительно адекватные варианты, — Витёк? — он хлопает рукой над коленом, словно это было гениальнейшим в своём проявлении шутливым новшеством. — Я буду называть тебя Витёк. Виктор останавливается, всё так же нависнув над деталями. — Я бы попросил так меня не называть, — отрезает, не понимая, с чего вдруг Джейсу стало настолько в тяжесть полностью произносить его имя. Он не воспринимает эту забаву за новый уровень доверия — скорее, за распоясавшуюся вседозволенность, с которой у Талиса были заметные всем проблемы. Джейс поднимается и с ребяческой лёгкостью не подходит — подлетает к столу Виктора. Он хватает с края необходимый ластик, подбрасывает его и тут же ловит в ладонь, а потом делает так снова, сосредотачиваясь на том, о чём думает. Он не видит ничего плохого в прозвищах — это забавно и незатейливо. — Витя, — Джейс самодовольно щёлкнул пальцами, а после указал на пилтоверца, который, чуть повернув к нему голову, уже ждал очередного принижения. Талис слышит уставший вздох и снова подкидывает ластик, прикидывая, что звучит в самом деле неплохо: без пилтоверского пафоса, по-заунски просто. Виктор сейчас таким и был — простым. Он больше не старался уложить волосы, как, руководимый привычкой, делал это первые пару-тройку дней — пока не понял бесполезность того в условиях нынешнего окружения, но всё так же старался следить за опрятностью выделенной ему одежды, за которую чувствовал ещё большую ответственность, чем за свою собственную. В свои семнадцать Джейс ещё не был таким, каким был сейчас — возмужавшим, и для него, не меньше остальных, было забавно увидеть во что он когда-то одевался. Но даже при том, что теперь эта одежда была ему мала, на Виктора она всё равно была велика: как в размахе плеч, так и в объёмах бёдер. Подшивая, миссис Талис не раз за вечер обеспокоилась тем, насколько худым был юноша. И чем больше она делала стежков, тем больше у неё складывалось впечатление, что в городе Прогресса, где двери должны были открываться каждому, приветствовали только подходящие этим дверям параметры. Виктор выглядел просто: с накинутой поверх одежды подшитой плотной тканью; в рубашке фасона заунских рабочих, ткань рукавов которой отличалась от основной; и в той, по его словам, совершенно непрактичной обуви. И Джейсу казалось, что пилтоверцу, в тандеме с его отличимым акцентом и вычурной манерой общения, эта простота только помогала раскрыться — он наконец мог перестать отнимать у себя своё драгоценное время на беспокойство о нюансах внешности. Джейс усмехнулся и повернул голову к Виктору, но вместо того встретился взглядом со стеклянной колбой, доверху наполненной водой, и затыкающим её распылителем. Виктор же, уверенно сжимая её за горловую часть, снова поднял очки на лоб, задирая лямкой и волосы. — Перестань, — серьёзно заявил он, положив свободную руку перед собой на стол. Джейс не удержался, чтобы не засмеяться от того, насколько серьёзным пилтоверец пытался выглядеть в этом абсурде. — Это угроза или что? Виктор вскинул вверх одну бровь, чуть развернув колбу к себе и со всем скептицизмом посмотрев на неё. — Нет, это всего лишь вода, — он пожал плечами, выпрямив руку обратно. — У тебя на том верстаке, если помнишь, находится Каладиум замиелистный. Миссис Талис просила меня иногда за ним ухаживать — он едва не засох, — Виктор чуть приподнялся, покосившись на растение за спиной Джейса. — И поскольку тебе явно хочется куда-то выплеснуть своё ободрённое настроение, то сделай это с хоть какой-нибудь пользой. Виктор демонстративно потряс сосуд с водой, призывая к какому-либо действию. Когда Джейс вдруг зашёлся в громком хохоте, он в удивлении нахмурился, покосившись на него с прищуром. — Разве я сказал что-то смешное? Джейс успокоился, убавив смех до редких смешков, только когда живот начал покалывать болью в мышцах. Он оперся рукой на стол, облегчённо выдохнув, чтобы снова пропустить пару смешков. — У вас, пилтошек, чувство юмора что надо. Виктор хмыкнул. — Я не шутил. И не смей больше коверкать моё имя, Джейс, — он поставил колбу на стол, подвинув её ближе к краю, к Джейсу. — Не забудь о растении. Талис посмотрел на то, как невозмутимо Виктор вернулся обратно к работе, отметив его странное поведение проявляемым недопониманием в мимике. А после, смирившись, усмехнулся, резким движением подхватив колбу. — Как скажешь, Ви. Виктор снова на него покосился: он хотел разозлиться из принципа, потому что его требование проигнорировали. Но промолчал — такое обращение звучало даже несколько… приятно? Джейс подошёл к растению, которое неоднородными стебельками тянулось вверх, — он и забыл о присутствии этой непривередливой, любящей условия кузницы, живности. Как и забыл, когда он в последний раз чувствовал себя так беззаботно, как сейчас. Талис оглянулся через плечо: Виктор, абстрагировавшись от ситуации, продолжал работать. — Так я могу называть тебя «Ви»? — он усмехнулся, брызнув на самые нижние листья. Паяльник остановился в миллиметре от деталей: Виктор замер, размышляя, насколько чревато для него будет согласиться. — Не больше трёх раз в день. Я буду считать. Джейс в усмешке вскинул брови вверх и, устав от постоянных нажатий на ручку, открутил распылитель от колбы. — Смешно, — он вылил оставшуюся воду в вазон, — Ви. — Я не шучу, — настойчиво повторил Виктор, уже не отвлекаясь от работы. — Два из трёх позволенных ты уже использовал.

***

— Совершенно точное нет, — хмурится Виктор и отворачивается. — Я не стану это есть. Он почти что подскакивает на месте, когда по ту сторону узкого продолговатого стола в разделочную доску с громким звенящим звуком врезается кухонный топор. Пилтоверец обеспокоенно сводит брови — всё же лучше смотреть на Талиса. Вдыхая запах рыбы не первых свежести и качества, он скользит взглядом вдоль новых — ещё толком не использованных ножей, кухонных молотков и вилок, подвешенных почти под самый потолок на крючки. Джейс поднимает взгляд со своей тарелки, сжимая в руке отрубленное, но всё ещё извивающееся, щупальце. — Да ладно тебе, Ви, — он взмахивает рукой, и подлива насыщенно жёлтого цвета слетает с конечности на одежду, стол и даже, парой капель, через тот. — Иерихон только открылся, не обижай малый бизнес. Массивное рыбоподобное существо довольно смеётся и подхватывает с пола плетённую корзину, высыпая остатки улова к себе на стол, — тот скользит вдоль уже успевшего покрыться первым слоем царапин металла, чтобы со звонким всплеском упасть в начавшую забиваться раковину. Виктор хмыкает: у Джейса оказывается на удивление много знакомых. Начиная от подпольного торговца медью, который, что удивительно, не лжёт, когда заявляет, что она из самого Пилтовера, и заканчивая антропоморфным млекопитающим, который разделывает водных обитателей в закуски. Он одним взмахом руки стряхивает с себя капли маслянисто-тягучего месива, попавшего на накидку. — Во-первых, — пилтоверец косится на свою тарелку и щурится в отвращении, когда плавающий в ней с кожей глаз вдруг подмигивает. - это на меня смотрит. Во-вторых, поддержать твою маму я стремлюсь больше, чем… эту стряпню. Он сглатывает, когда кухонный топор с одного удара отсекает голову увесистой рыбы. Ему кажется, что услышал его не только Джейс. Последний усмехается, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Ты же сам согласился на «новые впечатления». Вот, пожалуйста, — уличная кухня Зауна, — он хватает ещё одно щупальце, но то оказывается изворотливее всех своих предшественников, выскочив из руки обратно в тарелку. Джейс хмурится, недоумевая проворности отрубленной конечности. — В Зауне либо ты, либо тебя, — и он снова за неё хватается. Виктор косится на свою нетронутую тарелку: больше никаких движений. Он с недоверием тянется, чтобы зацепить пальцем выступающий на поверхность щупалец. Ничего. Остатки некогда живого мертвы окончательно. Есть это хочется ещё меньше. — Никаких предрассудков, но я предпочту ничью, — пилтоверец отодвинул тарелку подальше от себя — поближе к Джейсу. Тот, хлопнув по столу теперь уже пустой посудой, посмотрел на оказавшуюся перед ним ещё одну — полную. Он снова прошёлся ладонью по лицу, вытирая остатки ещё не успевшей стечь подливы. Виктор наклонился проверить где трость, которую, снова обмотанную в тряпки, он облокотил о цельную панель столовой стойки. Его обеспокоенность стихла, когда он нащупал её там же, где и оставил, и взял ту в руки, выражая осознанное желание вернуться обратно в безопасное для него место. Заун не теряет своей враждебности, когда пилтоверец сталкивается с ним во второй раз — скорее предстаёт терпимо-агрессивным, не изменяя своей накалённой громкой нервозности. На оживлённых движением улицах даже самые неоднозначные фигуры проявляют безразличие, пока никто не проявляет к ним нездорового интереса. Виктор стал свидетелем только пары развернувшихся драк, но Джейс попытался успокоить, отметив, что это далеко не самый запущенный случай. Чем дольше они здесь находились, тем больше пилтоверцу становилось ясно, насколько жители пренебрегают чужими границами: каждый мог задеть или оттолкнуть другого, и, если второй был в хорошем настроении, то у первого не было и ответственности. Виктору казалось, что его за всю жизнь не трогали столько, сколько успели задеть за сегодня: и если первые три раза он был возмущён, следующие три — просто недоволен, то после девятого, когда они с Джейсом были у порога подполья торговца, ему уже было всё равно. Захламленность, не спроектированная застройка, тонны стали и редкие неоновые световые вспышки всё ещё давили на голову, но уже принимались сознанием должной существующей реальностью, и город больше не отторгался телом. Его суета, чем больше её было, тем больше приводила только к чувству истощённости — словно каждый, кто увидел или прикоснулся, забирал с собой частицу тебя. И со временем становилось страшно, что к концу дня тебя не останется вовсе. Виктор понимал — теперь уже да, что со временем всё становилось привычным. Но если бы он жил в этом городе или, что сейчас казалось не таким страшным, чтобы представить, родился, то своим пристанищем выбрал бы какую-нибудь неизведанную никем пещеру, которую покидал бы только при крайней необходимости. Когда в унисон звуку падающего на доску топора на плечо Джейса приземляется чья-то рука, Виктор вздрагивает так, как если бы удар пришёлся по его плечу. Он инстинктивно притягивает трость к груди, словно защиту, которой воспользуется в случае агрессии и в его адрес тоже — пока Талис будет занят. Даже если более, чем уверен, что скорее всего сам же ею получит за самоуверенность. Джейс медленно поворачивает голову к потревожившему его покой, и пилтоверец в голове уже рисует кровавые картины: он видел заунские драки со стороны, но искренне надеялся не допустить до них Талиса. Успев узнать характер последнего, он понимал, что тактичного разговора не будет. Либо ты, либо тебя. Джейс медленно слезает со стула, продолжая смотреть в упор на тощего и высокого мужчину. Тот же, в ответ, успевает оскалиться. Виктор в страхе отводит взгляд — этого бы не было, если бы они сразу же поехали в цех. Он крепче сжимает трость, представляя на её месте плотницкий молоток, которым сейчас бы забивал финишные гвозди в разрезы складываемых деталей, и искренне верит — если бы он жил в Зауне, то никогда бы не покинул своей пещеры. Вмешавшийся мужчина издаёт кричащий звук, и Виктор болезненно жмурится, не желая этого видеть — для него слишком. Стоит только поверить, что враждебный город начинает уживаться с собственными мыслями, как тот сию же секунду слышит, а после находит, что приложить о наивную голову. Джейс кричит тоже. Но то, как крик перерастает в радостный гогот, пилтоверец понимает не сразу. Виктор в недоумении разворачивается обратно, а на его лице проскакивает злость неоправаданных переживаний: он наблюдает за тем, как Джейса сгребают в объятиях сухопарые руки, а тот в агрессивной радости в ответ хлопает по тощей спине. Он не понимает, не хочет и не сможет понять этого «такта по-заунски». Пилтоверец поджимает губы — этот город обманывал, чтобы после обмануть вдвойне. — Сид! — кричит Джейс и отстраняется, тяжело роняя ладони на плечи ворвавшегося не только в его личное пространство. — Твою-то мать, сколько лет прошло… — Лет пять так точно, — тот трясёт кривым и худым — обтянутой кожей костью — пальцем и обнажает в подобии улыбки начавшие разлагаться зубы. Татуировки, которыми усыпана его шея, выглядят скорее как пятна болезни, чем то, что предполагало быть узором с каким-то личным смыслом. Виктору неприятно: Джейс на фоне подобного, пусть и не самого худшего из всего того, что существовало в Зауне, казалось, сиял золотом. Талис упирает кулаки в бока, с улыбкой на лице качая головой, — у него знакомых в самом деле гораздо больше, чем кажется. Он кивает на старого приятеля, вспоминая тех двух подростков, которые почти что срывались с крыш и узких стальных перекладин, вовремя успевая поймать друг друга за шиворот. Двух бунтующих свободолюбивых сорвиголов, которые курили самые второсортные помои, сворачивая их в найденные газеты, а после каждый раз находили кого вывести из себя, чтобы потом убегать по всем косым переулкам со всех ног. Двух глубоко несчастных детей, которых пугала ответственность перед собственной жизнью. Джейс не помнит тот момент, когда они разошлись и когда он, словно по щелчку рычага, перестал пропадать на улицах, шатаясь беспризорником от одной скалящей клыки опасности до другой, оставляющей на теле сотни шрамов ошибок собственной головы. Но он помнил, как почти что год мама время от времени хлопала в ладоши: наконец, ты больше не водишься с этой мерзостной крысой. Джейс тогда злился, но в новой волне протеста не зашёлся — стал заседать то в цеху, то в гараже. И сейчас, выслушивая о безденежье и воровстве, он хотел повторить за мамой. Виктор перестал слушать, как только до него дошла фраза «подрезал»: он поёжился, по-детски разозлившись на безвозмездно, насильно отнимаемое время, и развернулся обратно к стойке. Он покосился на просевший от тяжести меди мотоцикл, и вздохнул, снова утыкаясь взглядом в гору разделанной рыбы на столе напротив: вернуться хотелось настолько, что назревало требование ехать умышленно быстро. Желудок сводило от голода, но специфический суп, приняться за который второй раз Джейс не успел, вызывал всё то же категорическое «нет». Пилтоверец согнулся, положив руку на живот — последний раз он ел только рано утром. Остальное время было некогда. — Вот, а потом Барыга, значит, это дело пакует… — разошёлся рассказом за спиной Сид, и, что больше всего разочаровало Виктора — Джейс действительно выглядел заинтересованным: из вежливости он бы слушать не стал. — Просто потрясающе, — вздохнул Виктор, облокотившись локтями на стол и роняя голову на ладони. Он прикрыл глаза, пытаясь заставить себя думать о чём-то крайне важном: перечислить сделанное. Напомнить не сделанное. Прикинуть, сколько ещё им с Джейсом ярусов проекта нужно расчертить по бумагам. Сколько ещё сырья уйдёт на то, чтобы растопить печь… Сколько ударов молотка нужно, чтобы из раскалённого куска меди получить тонкую пластину… Десять? Двадцать? Мало. Около сотни? Много?.. Виктор открыл глаза, услышав перед собой глухой стук посуды. Он поднял голову, чтобы посмотреть поверх пальцев на стол. Иерихон чуть подвинул к нему плоскую тарелку, на которой, пусть и криво, но с каким-то особым вниманием были выложены куски обжаренной в кляре рыбы. Никаких щупалец, никаких глаз — только куски филе. Пилтоверец поднял на него взгляд, когда тот забрал нетронутую тарелку супа. — Это… мне? — он указал на себя, и глуповатый кивок довольного существа это подтвердил. Виктор снова посмотрел на тарелку — выглядело почти что по-домашнему. — Спасибо, — с удивлённым придыханием выдал он. Антропоморфный повар поднял вверх тарелку, словно тост, и, закидывая нож на свой деревянный наплечник, выпил всё в два глотка, успев пролить часть подливы себе на фартук. Виктор пододвинул к себе тарелку ближе: каким бы коварным ни был Заун, всё же случалось в нём что-то неожиданно искреннее. Что-то, что всё время скрывалось то ли под грубой внешностью, то ли под выученным грубым тоном. Он мысленно извинился перед матерью Джейса за пропущенный им обед и с относительно чистой душой склонился над блюдом, которое выглядело по-пилтоверски привычно, но приготовлено по-заунски особенно. — Кто это с тобой тут? Виктор выпрямляется, когда разговор за его спиной обрывается этим вопросом. Он благодарно кивает Иерихону за внимание, половину которого оставляет на тарелке — больше не хочется, и медленно оборачивается к Джейсу и его знакомому, которого уже успевает возненавидеть при всём своём воспитанном уважении к другим. Названный Сидом вальяжно перекидывает вес на правую ногу и опускает руки на пояс, оскалив в ожидаемом любопытстве кривые поражённые зубы. Единственное, что в нём может симпатизировать — это совершенная гордость всем своим таким, какое есть. Джейс дёргается: — А это мой… — он смотрит на Виктора, прикидывая, в кого того можно было бы оправданно прописать. Если когда-то они и были по-настоящему близки со стоящим рядом человеком, то сейчас он совершенно точно уверен, что доверять ему нельзя ни единой капли правды — дойдёт до самого Пилтовера. —…мой троюродный брат по маминой линии. Он с Северной окраины — виделись только пару раз в детстве. — Да ты что? — Сид окидывает названого брата взглядом, полным издёвки, словно пытаясь найти, за что бы в нём зацепится. Его смущает, как тот держит спину, как складывает руки, и даже то, как размеренно вздымается у того грудь при вдохе. Заунин не знает менталитет Севера, но что-то ему подсказывает, что тот всё равно в корне другой. Он хрипит, а после сплёвывает куда-то перед собой — почти под ноги Виктора. Последний старается сдержать лицо, потому что Джейс показывает, что нужно молчать. Талис и сам недоволен развивающейся беседой: либо он настолько изменился, либо его некогда друг за все эти годы превратился в такую паскуду. Правильными оказываются оба варианта из предположенных. — А ты что, сомневаешься? — Джейс ударил его по плечу, тем самым разворачивая к себе от Виктора. — В глаза посмотрел и сказал. Зрачки того, кого заподозрили в действительном, забегали. — Тише, чувак. Разве могу я?.. — тот выставил руки перед собой, показывая свою невинность перед ним. — Просто ты не рассказывал никогда, а тут вдруг приехал. Дело жареным пахнет, а ты наши условия жизни знаешь. Он развёл руки в стороны, словно объясняя этим жестом свою настороженность, спихнув всё истинное на популярно мнимое. — Ты тоже вдруг появился из толпы, дальше что? — спарировал Джейс и сложил руки на груди. — Ну, мама решила контакты с семьями наладить. Сказала раззнакомится поближе, а парень толковым оказался, ещё и в наших кругах никогда не бывал. Вот и таскаю. Ещё вопросы? Виктор наблюдал, как сухопарое тело прогибалось от такой резкой, но самой эффективной защиты — нападения, и по тому было видно, что он явно помнил Джейса кардинально другим. Пилтоверцу даже стало вдруг интересно, каким именно. Представить Талиса другим человеком было загадкой из числа не поддающихся решению — настолько тот утвердился в своей манере, какой бы защитой она не была для него самого. — Я всё понял. Понял, — тот осторожно коснулся руками плеч Джейса и тут же убрал их, словно тот был горячее раскалённой печи. — А зовут-то брата хоть как? Джейс посмотрел на Виктора. Как его могли бы ещё звать? — Блиц, — выдаёт почти что сразу, подавляя в себе желание улыбнуться: пилтоверец в самом деле был внезапным появлением, резкой вспышкой как в его жизни, так и в возможном будущем, которое им вдвоём ещё предстояло запустить. А перед тем — собрать до конца. Он косится на Виктора, ожидая от того поддержки этого большого обмана, и тот, вдруг став братом Блицом, кивнул с абсолютным согласием. Была бы появившаяся фигура прошлого дураком, то кивнула бы и пошла восвояси. Но Сид за те годы, что Джейс перестал его знать, научился быть изворотливым. — И как там, Блиц, на Севере? — он скорчил самую театральную гримасу любопытства, приправив её взглядом совершенной искренности. — А то я не бывал — а тут вот ты оттуда как раз. Расскажешь? Виктор впал в замешательство, покосившись на Джейса — тот не отличался по состоянию: приложив к губам сложенную в кулаке ладонь, он покачал головой — подсказать никак. Пилтоверец повёл челюстью, догадываясь, что если проскользнёт хоть одно слово привычной терминологии его речи, то этот бродяга, о встрече с которым Джейс уже, очевидно, успел пожалеть, всё поймёт. Это будет чревато последствиями. Виктор понял, что в данный момент либо он, либо их, и всё опирается только на гибкость его личности. Он громко хлопнул себя по коленям, и, схватив свою трость, с вольностью в конечностях стал на пол. Виктор улыбнулся — это был тот случай, когда он не просто мог, а был вынужден выразить замолченную злость. — Слушай сюда, ты… пёс! — он с жаром махнул тростью в его сторону, и по тому, как вытянулись оба лица напротив, понял, что звучит как правильно, так и неожиданно. — Я тут… да я тут час… битый… битый час отсиживал, пока ты рассказывал про всяких Барыг свою… туфту! — он щёлкнул пальцами, перенимая экспрессию этого жеста за Джейсом, и Сид отшатнулся, когда перед его лицом пролетели два пальца. Джейс накрыл глаза ладонью, силясь то ли не засмеяться, то ли не сгореть от охватившего его стыда за увиденное. Тот, ради которого это представление и происходило, напротив, выглядел обескураженным — даже напуганным. Может, он в самом деле был идиотом. Или стал им, как расценил Джейс. — Я тебе ничего не расскажу. Понятно? — Виктор откинул с лица упавшие на глаза волосы. Он чувствовал себя неописуемо странно, нехарактерно и больше всего — постыдно. Но поскольку это уже происходило, значит, худшее — само начало, уже произошло. — Не был на Севере? Ну так… побывай! А я тебе… я тебе не… не вещатель… — и после того Виктор почувствовал, что на этом его театральность иссякла. По сравнению с этим даже унижение перед Советом, проявляемое в признании своей мягкой формы невменяемости, показалось подвигом. Так сильно, как Джейс Талис со своим Зауном, его жизнь не менял никто. Он посмотрел на Сида, выражая недоумение на его сохранившееся присутствие. Тот повернулся к Джейсу: — Можно было и сразу мне сказать, что у него крыша поехала, — прошептал, покосившись на стряхивающего пыль с рукавов рубашки Блица. — Север, — пожал плечами Джейс, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Когда надоедливая фигура из прошлого, вмешавшаяся в настоящее, наконец их оставила, потерявшись в толпе иголкой, Джейс не удержался, чтобы не рассмеяться. Виктор раздражённо стал поправлять свою одежду, всё ещё не желая принимать прожитый им стыд. — А у тебя неплохо-то и выходит. Правда, термины путаешь — немного не из твоих книжек жаргон, — сказал Джейс, рвано выдохнув. Чем больше пилтоверец пытался проявлять свои повадки в Зауне, тем больше город намеренно закидывал его в те ситуации, где они доходили до абсурда. Виктор прыснул: — С какой целью ты с ним общался, — он не хотел поддерживать предыдущую тему, и выбрал для себя решение игнорировать случившееся, — если он тебе неприятен? Джейс запустил руки в карманы брюк, став по другое плечо от Виктора. — Потому, что мне нужно было узнать, чем он занимается. Чтобы потом, если вдруг припечёт, он, на правах знакомых, оказал нужную мне помощь, — они вдвоём направились к мотоциклу. — Сид был получше, когда был младше, но люди меняются, — Джейс пожал плечами. — Это не повод их тут же кидать. Не знаю, какая у нас там великая миссия в этой жизни… Он вскинул голову вверх, чтобы между навесами увидеть тонкую полосу темнеющего вечернего неба. —… но люди, Блици, вроде для того и крутятся все вместе, чтобы иногда пригождаться. Только полный дурак будет пытаться сделать всё в одиночку. Виктор с иронией вскинул бровь на этот глубокий монолог и крепче сжал обмотанную тканью рукоять. — Ещё раз назовёшь меня как-либо, помимо моего имени, Джейс Талис, — он остановился, подождав, пока Джейс последует его примеру, а после поднял свою трость, чтобы ощутимо ткнуть ею Талису в грудь, — то я не побрезгую всыпать тебе по самые первые числа. В качестве дружеского напоминания, — при прямой осанке и сложенной за спиной свободной рукой Виктор выглядел крайне убедительно. Он покосился на Джейса. — Это ясно? Талис опустил глаза на рукоять, ошалевший от такой невиданной смелости некогда до каждого вздоха прилежного, местами тем раздражающего, пилтоверца. — Беру свои слова обратно — у тебя плохо выходит. Давай, включай святошу обратно, — он нахмурился, когда трость сильнее надавила на грудь. Виктор знал, что Джейсу не составило бы особой заботы оборвать его самодовольный перформанс. Точно так же, как знал, что они уже знакомы достаточно долго, чтобы тот даже не думал себе того позволить. И это позволяло пилтоверцу тоже попробовать чему-то научить Талиса. Уважения, для начала. — Ну всё, заканчивай, мы вроде спешили, — отмашисто ответил Джейс, налегая вперёд, чтобы сделать шаг. Не самый сильный, но всё же удар заставил его покачнуться — не сколько от боли, сколько от неожиданности. Он посмотрел на трость, которая перекрывала его грудь от плеча и до рёбер сбоку — там, где Виктор сжимал её почти что у самого конца. Тот смотрел прямо, и если бы Джейс знал, как выглядят и учат осанке гувернантки, он бы уже прописал в них пилтоверца. — Я ответа не услышал, — заметил тот, а после искоса посмотрел на него. — Я ясно выразился? — Ясно, — злостно прыснул Джейс, на этот раз не решаясь на какое-либо движение. Он так же злостно вздохнул, чувствуя, как снова ему надавили на грудь. — Виктор. Пилтоверец в радости за защищённое достоинство улыбнулся, а после в пару ловких движений вернул трость в её изначальное функциональное положение. — Славно. А теперь можем и поспешить.

***

Третья неделя работы подходит к концу незаметно, но ещё более незаметно наступает конец четвёртой — месяца. Месяца их, почти что непрерывной, работы. В какой-то момент воспоминания о Пилтовере становятся запредельно-далёкими, словно этот город был всего лишь утопией безумного гения, который грезил о великом будущем — городе Прогресса. Виктор думает, что начинает скучать, думает, что пора скорее заканчивать и возвращаться в белые стены, на белые улицы и к мнимой безопасности. Но на подкорке сознания, под грузом привычного устава жизни и давлением прописанных за него истин, он знает, что просто боится того, что Заун может ему понравиться. Заун, в котором либо ты, либо тебя, в котором нет ни достатка, ни гуманности, ни безопасности. Но в котором в избытке есть то, чем Пилтовер был обделён и урезан — свободы. Виктор опирается на свою трость. Конечно, он вернётся в Пилтовер. Уже было не то время, когда он мог ставить эксперименты над собой. Изменить мир казалось реализуемей, чем взять ответственность за собственную жизнь, попытавшись переменить её к возможному лучшему. В относительном спокойствии цеха, шум печи в котором успел стать привычным, слышится щелчок рабочих клещен, и Виктор поворачивает голову: холодная сталь крепко сжимает раскалённую, и та малым Солнцем горит в руках Джейса. Когда молот начинает бить о наковальню, а слившийся с железом огонь прогибается под его ударами, пилтоверец подходит к столу, где более, чем наполовину собранное оборудование покоится в окружении бумаг, гаек и инструментов, которые Талис отказался положить на законное место — всё равно потом доставать обратно. Виктор терпеливо ждёт своей работы, которая сейчас подгоняется чередой последовательных ударов, и окидывает взглядом филигранно выкованные ярусы пластин — Джейс явно был мастером своего дела. И ему, как и Виктору, повезло получить должное в том развитие. Пилтоверец снова косится на Джейса, когда алый металл заходится ярым шипением, погрузившись в ледяную воду, и столб белого пара поднимается вверх, после исчезнув за решёткой вытяжки. Ему кажется, что он никогда не перестанет любоваться тем, что вне его способностей, но что даёт его способностям двигаться дальше. И в какой-то момент он даже чувствует радость за всё непредвиденное в его жизни: первый раз Джейс привозил детали, но Виктор не видел, как они создаются. И сейчас, глядя на то, что у них получается — лучше того, что было, эта работа ощущается партнёрской больше, чем изначальная. И Виктор чувствует, что они с Джейсом сами ближе, чем были. Даже если теперь заносчивая резкость последнего сменилась резкостью шуток. Виктор не знал, насколько это хорошо, но ему было приятнее решить, что это такая близость коммуникации. — Что стоим? Виктор вздрагивает от неожиданности — он не думал, что погрузился в свои мысли настолько, что Джейс уже успел закончить со своим этапом работы. — Я просто… задумался, — рассеянным взглядом пилтоверец скользит вдоль прямых грубых линий на бумагах, пока они не приводят его к общему эскизу конструкции. Той конструкции, которая работает. Виктор смотрит на дорисованный Джейсом кристалл, без которого, по мнению того, выглядело незакончено. — Ты когда-то упоминал про магию. О том, что она спасла твою жизнь, — начинает он и с лёгкостью в жесте указывает на дочерченный, но информационно бесполезный в работе рисунок. — Если это не что-то сугубо личное, я мог бы… услышать эту историю? Виктор помнил, что именно упоминание магии заставило Джейса взяться за это дело. И если в собственном случае его заинтересованность упиралась в учёное любопытство, которое в своё время пришло к нему вспышкой идеи, то в случае заунина он не имел и малейшего понятия, что магия может значить для человека, который, в первую очередь, работал ремеслом. — Она спасла не только мою жизнь, — начал Джейс, сложив руки на груди, ограждая себя от того, что ему пришлось пережить, словно это могло повториться вновь. — Мамину тоже — мы были вдвоём тогда. Виктор вытянулся в лице и через плечо оглянулся на дверь цеха, словно представив, что за ней, за коридором, в доме никто их не ждёт. — Если однажды решишь приехать в Заун зимой, то не забудь одеться настолько тепло, насколько на тебя налезет, — Джейс усмехнулся, погладив себя по голому плечу, и сделал паузу, не зная, чем стоит продолжить. До этого момента он был уверен, что помнит о каждой мелочи, каждом шаге на снегу и о каждом цветке, который увидел, когда всё закончилось. Но стоило только решить поделиться тем руническим письмом, которое глубокими линиями высеклось на стенах в его сознании, как слова оказались такими же тяжёлыми, какими были шаги в высоком слое снега того дня. Талис облизнул пересохшие губы — он бы никогда не рассказал об этом Виктору, не будь тот уже близко ему знаком. — Она мало что помнит из того, что произошло: только как началось и чем закончилось, — начинает и, сделав шаг назад, облокачивается на верстак, упираясь для надёжности руками в края того. Виктор впервые видит его таким вдумчивым — тот кажется даже почти рассеянным. Джейс потирает переносицу, вспоминая, как жгло в носу от безжалостного мороза. — Мне было… лет восемь, наверное, — прикидывает, показав, насколько маленьким он тогда был — не выше середины бедра нынешнего себя. — И отец только-только строил этот цех. Дом он не планировал — не хотел, чтобы мы с мамой тут ошивались, — он кивнул на печь, которая неподвижной угрюмой массой возвышалась по левую руку от него, пояснив тем жестом причину. Виктор, не желая его прерывать, развернул к себе стул, стоящий у верстака напротив, — уставшие за день ноги стали наливаться свинцом в голени больной и тяжестью — в здоровой. — Мы жили тогда на другом конце Зауна. На Севере, — Джейс усмехается, когда пилтоверец реагирует на то особым вниманием — до того доходит, почему в стычке с давним знакомым Талис решает соврать именно о северном происхождении «кузена». Он потирает плечо от холода своих воспоминаний. — Мама жила. Приехал как раз папа — в горах там неплохой источник сырья. Познакомились, а дальше понятно, — увлёкшись, Джейс взмахнул рукой, меняя тему, и снова опёрся на край верстака. Подбирать слова почему-то было всё ещё тяжело — настолько другой казалась ему та отдельная жизнь из прошлого. Он помнил обрывками — отдельные куски отдельных случаев самого раннего детства, которые казались скорее выдумкой, чем воспоминанием. Джейс закусил губу, опасаясь углубиться в них больше необходимого. — В общем, мы с мамой остались, пока он уехал на застройки… Особенности Севера в Зауне в том, что там живут общинами: что-то типа поселений городского типа. И пока одна община не обидит другую — твои дела идут лучше некуда, — он усмехнулся, вспомнив, как мама запрещала ему не то, что обижать — дружить с соседскими мальчиками и девочками. А ему всё хотелось. — В нашей всё было в порядке: достаточно мирные, каждый занимался своим. А соседи уже любили что-то подкинуть… Джейс вспомнил, как шумели на городском собрании, когда на границе нашли убитую стаю собак соседских домов. Вспомнил, как мама в тот день начала собирать вещи — на всякий случай. — Может, я уже и не помню всё — у меня в голове тогда было только побегать подольше на улице. Но суть в том, что как-то у нас нашли одного из вождей соседского поселения… — Виктор прищурился, сомневаясь в том, насколько он правильно понял то, к чему Джейс клонит. — Убитого, — дополнил тот и негромко хлопнул ладонями по верстаку, словно это было чем-то непримечательным. — А потом началась резня. Виктор поперхнулся воздухом то ли потому, что представил эту непривычную его опыту картину, то ли от того, с какой относительной лёгкостью об этом вспоминал Джейс. В его голове до сих пор стоял ребром факт того, что это всё случалось с восьмилетним ребёнком — если не младше. Он, в свои восемь, складывал под шкафом подушки, чтобы не повредить книги отцовской библиотеки, если вдруг заденет какую из них пока будет доставать ей соседнюю. — У нас не было особо времени одеться, да и вещи все бросили — всё, что нажили. Мама обмотала меня шарфом, схватила за руку и потащила в обходную: через горы, чтобы прийти сюда. Затея была из сумасшедших, — Джейс покачал головой, удивляясь тому, сколько самоуверенности было в женщине, от ужаса кинувшейся пройти с ребёнком около сотни километров. Но гордость и благодарность в нём были сильнее любой другой эмоции. — Тогда была зима, а ублюдки как раз выждали вьюги, чтобы прибежать с топорами. Не знаю, как мама нас вывела, но как-то у неё получилось, — он в новом удивлении вскинул одну руку, опустив ту на бедро. — Но выйти в горы, где и без того особо никто никогда не шастал, ещё и в собачий мороз со снегом… Это тоже убийство, только своими руками. Джейс посмотрел на Виктора, который, заслушавшись, согнул вечно ровную спину, чтобы, облокотившись локтем на здоровое колено, положить подбородок на ладонь — очередное доказательство того, насколько каждая из манер была вне его собственных желаний. — Не знаю, как долго мы шли. Но прошли где-то… к вершине, — Талис нахмурил брови, вспоминая, как снег вмёрз тогда настолько, что он перестал их чувствовать. Спустя столько лет он помнил каждое ощущаемое тогда чувство: от животного страха до замёрзшего на ноге мизинца. — Мама прижимала меня к себе, хотя и без того меня замотала куда теплее, чем себя. Шли медленно, она ещё пыталась как-то подбодрить меня в начале, но из-за ветра толком не было слышно. И мы были уже у вершины, когда она просто… — Джейс умолк — он всё же углубился больше, чем следовало, и снова почувствовал слабеющую на его плечах хватку, после которой мама, отклонившись, чтобы не задеть сына, падает рядом. А он, восьмилетний ребёнок, бросается к ней, не зная, как попросить её подняться — они ведь совсем-совсем близко. Ещё немного — и дойдут до папы. — Она упала, — он сложил руки на груди, уткнувшись затуманенным от прошлого взглядом в пол. Виктор чуть потянулся вперёд — он представить не мог, что невероятного должно было случиться дальше. Женщина на грани гибели от обморожения в пустынных горах с ребёнком во время вьюги выглядела безнадёжным случаем. Тем случаем, когда не стоит ждать чуда. — Я пытался её как-то растолкать, но… Будто-то бы от моего желания она смогла бы наплевать на всё и подняться, — Джейс посмотрел на свои пальцы — те, которые мама тогда отморозила. — Я как-то не думал о том, что ещё чуть так посижу и умру, если не попробую идти дальше. Я вообще не думал, что я могу умереть, а вот мама — она была на грани. Талис хмыкнул, вдруг осознав, что в жизни ничто не пугало его так сильно, как страх потерять маму. И он, восьмилетний, тогда пообещал всегда её слушаться, только бы она встала. Он не слушался, когда прошло время. Почти никогда её не слушался, особенно когда папа показал, что обещания можно нарушить. Но Джейс делал всё, чтобы с мамой больше ничего не случилось, хоть и не сразу понял, что от его собственной целостности тоже зависело её благополучие. — И что… было после? — не удержался Виктор, царапая коротким ногтем нижнюю губу. — А что после? Я понадеялся и стал звать на помощь, — он не помнил, как долго кричал в плотную стену падавшего снега: пять минут, десять, двадцать… Помнил, как, отчаявшись, прижался к родному телу, дёргал за плечо и молил о чуде. И когда он умолк, не зная, что будет дальше — чудо его услышало. — Я не рассмотрел его… этого человека — отовсюду валило снегом. Помню только, что его глаза сияли ярко синим. И в руке у него был посох, — Джейс схватился рукой за воздух, словно эта встреча происходила с ним прямо сейчас, и он так же размыто — в отдельных крупных деталях, видел фигуру перед собой. — Он поднял другую руку и в ней вдруг появился свет — такой же, как в его глазах! Талис с детским восторгом оживился, оттолкнувшись от верстака и, жестикулируя, начав повторять то, что помнил лучше многих важных и не особо вещей. Виктор не удержался от тихого смешка — настолько резко Джейс из серьёзного сменился в восторженного. — Я испугался тогда. Думал, что он хочет сделать что-то плохое с нами, — он замер, вспоминая, как отполз назад. — А потом он развернулся и просто… пошёл обратно. Он усмехнулся тому, как ещё сильнее испугался снова остаться один на один со стихией и мамой, которая не поднималась. — А потом… я никогда не забуду эти яркие вспышки света. И руны — сначала были руны… — Джейс пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать правильные слова, которые смогли бы передать Виктору всё пережитое им потрясение: каждый взмах незнакомцем посоха, каждую упавшую на ресницу снежинку и каждое сияющее кольцо мироздания над их головами. Он начал ходить то вперёд, то назад — это был единственный в жизни случай, когда Джейс невероятно жалел о том, что ему не хватает изысканного словарного запаса пилтоверца. Он не мог объяснить. — Этот человек или существо… я не знаю… Но важно не это, а то, что магия была в кусочке камня, а вот посох он использовал как проводник — регулятор этой самой магии, который направлял её так, как он того хотел, — Джейс хлопнул в ладоши, а после указал на эскиз готовой конструкции, объясняя эту параллель увлечённо его слушающему Виктору. Увидев ожидаемое им понимание в ответ, подкреплённое улыбкой в кончике губ, Джейс опёрся рукой на стол, выдыхая своё возбуждённое восхищение. — Я помню, что после нас с мамой оторвало от земли, когда все его, — он взмахнул рукой в воздухе, условно очертив пару окружностей, — штуки исчезли. А после было что-то… вроде… что-то типа портала. И снова повсюду руны… — Джейс умолк и положил ладонь себе на затылок. Он думал, что помнил всё: точно знал, как они взлетели, как точно помнил и то, как открыл глаза на усеянной цветами равнине, а в километрах от неё — те самые проклятые горы. Но то, что было между, словно стёрлось из его памяти, не оставив даже малейшего цветового пятна. — А потом я открыл глаза — мы были уже у порога к центру Зауна. Когда я вырос, то пытался найти это место, но так и не смог. Там всюду были цветы, — Джейс покачал головой, вспоминая, как те касались его щеки. Словно это было совсем не в этом городе — в другом мире. — Мама очнулась… А я был настолько поражён, что просто спросил, как он — маг — это сделал. Он поднял свою руку, чтобы посмотреть на кожаный браслет на своём запястье — хранимое подтверждение реальности случившегося. Джейс подошёл к Виктору. Пилтоверец выпрямился, чтобы с тихим вздохом посмотреть на заострённый камень с потускневшей на нём одной из многочисленных рун. — Он не ответил — просто бросил мне это в ладонь, — Талис отвёл взгляд, когда пилтоверец, перед тем по-детски спросив разрешения взглядом, обхватил тонкими пальцами его запястье, рассматривая реальное подтверждение — возможность и шанс на успех того, что они делали. — Тогда уже я рассмотрел, как он выглядел. Но это мало что мне дало, — он запустил руки в карманы брюк, когда Виктор, вдоволь оценив что камень, что ремень браслета, в котором тот сидел намертво, отпустил его руку. — Тогда-то я и начал собирать те дурацкие кристаллы, которые мама никак не выбросит в мусорку. Я верил, что в них тоже есть магия — хотел, чтобы она в них была. Виктор улыбнулся на эту детскую наивность: он не думал, что со своими условиями познания мироздания, случись с ним подобное, стал бы так же поддерживать эту веру и видеть её в каждом камне под ногами. Но если бы у него был выбор, он бы предпочёл быть как Джейс — ребёнком, пусть с кусочком, но всё же детства. — А потом навалилось всего… Ты в курсе, — Талис отмахнулся, как тогда от своей веры, делая шаг назад. — И я уже почти принял, что это не моё дело, а просто случай, в котором мне повезло… Он поднял взгляд на Виктора. — Но вдруг появился ты. И тоже вылез из ниоткуда. Тот смутился такому своеобразному вниманию к своей персоне и отвернулся. — Смею предположить, что это тоже просто случай, в котором есть доля совпадения, но предпочтительно — анализ твоих способностей с моей стороны. Джейс усмехнулся, закатив глаза на серьёзность, с которой Виктор воспринял его слова. — Да, как скажешь, — он покосился на печь и подумал, что быть чрезмерно начитанным чревато отсутствием магии случаев в собственной жизни. Возможно, именно это и было истинной причиной, по которой пилтоверец так желал её открыть. Но тот, руководимый как идеями своего учёного потенциала, так и жертвенностью — неразделимым дуэтом неисправимого в своём Я, никогда об этом не подумает. Даже не узнает. — Теперь я тебя понимаю, — кивнул ему благодарственно Виктор, медленно поднимаясь, чтобы неспешно вернуться назад к работе. Джейс знал, что должно получиться в результате, и это делало его незаменимым составляющем всего рабочего процесса, что только подтверждало, насколько точен пилтоверец был в своих предположениях, когда заметил его в академии. Он подумал, что нет ничего лучше наблюдательности и критического мышления, основанного на сопоставлении ожидаемого и действительного. В то время как Джейс думал, что иногда не знать что-то было привилегией — ключом к гибкости в этой жизни.

***

Откинувшись на спинку стула, Джейс поднимает шестерню над лицом, продолжая ладить в неё провода. Отвёртка скрипит о стенки стали, изредка соскальзывая, когда напряжение в руке переходит в дрожь. — Знаешь, я начинаю чувствовать, как мой мозг отмирает с каждой секундой всё быстрее и быстрее, — со вздохом отмечает Талис и зубец, выскользнув, проходится по запястью. Он одёргивает руку, и незакреплённые сплетения проводов слетают — некоторые успевают упасть на пол. Виктор отрывается от бумаг, когда на стол перед ним с шумом прилетает основа для будущей кнопки — пока ещё просто железная шестерня. — Джейс, не драматизируй, — спокойно отвечает он, двигая деталь обратно к напарнику. Тот, сложив руки на коленях, смотрит в потолок на свет тяжёлых ламп и глубоко дышит, чтобы успокоиться и не сорваться из-за проклятой кнопки, ювелирность которой была слишком ощутимой для его грубых рабочих рук. Пилтоверец наблюдает за тем, как рвано двигается его кадык, и подносит сложенную в кулак ладонь к губам, соображая, насколько Джейс пренебрежёт этой же составляющей, когда у него не получится справиться с ней снова. Случалось, что заунин, не всегда умея ладить свои внутренние эмоциональные импульсы, проявлял их вовне — куда сильнее, чем те могли ощущаться. — Оставь её, — заключает Виктор, а после с недовольством зачёркивает уравнение на бумаге. — Я соберу сам. Следующей на стол прилетает отвёртка и, прокатившись вдоль, замирает у самого края, покачнувшись. Виктор провожает её скучающе-ожидающим взглядом, чтобы потом, подхватив, положить на середину стола. Джейс молчит, всё так же рассматривая подвесные лампы, и он, убедившись, что лететь в него больше нечему, утыкается обратно в свои бумаги. Проходит по меньшей мере пара минут, прежде чем и пилтоверец начинает чувствовать нарастающее недовольство — он совершенно не помнит пару из рун, которые планировались быть высеченными на оборачиваемых панелях ещё при первом, изначальном варианте оборудования. Виктор смотрит на исписанный и полностью перечёркнутый лист, сводит брови к переносице — это всё выглядело ударами лбом о закрытую дверь, ключ от которой остался в Пилтовере. И как бы уверенно он не полагался на свою память, иногда она ему всё же изменяла. Пилтоверец дёргается, когда прямо перед ним приземляется успевший потолстеть от записей блокнот. Он осторожно достаёт из-под него руки, чтобы, положив их по обе стороны от того, узнать в нём рабочий блокнот Джейса. — Посмотри там в конце. Я должен был зарисовать что-то по рунам, — Талис складывает руки на груди, поверх жилета, где и находился непредвиденный к запуску предмет, и расслабленно опускает плечи. Он снова запрокидывает голову, отяжелевшую перенапряжением собственных сил, и пытается разгрузить свои мысли, буравя недосегаемый потолок взглядом. Виктор хмыкает, взяв блокнот в руки. — Ребячество, — отмечает, и открывает на первой странице, где Джейс зарисовал кузнечные клещи — тогда ещё существовавшие только на этом листе. Он перелистывает дальше, на пару страниц вперёд, и окидывает взглядом уже увиденные им наброски: то несуществующий, но весьма практичный при возможном использовании инструмент, то заметки о нюансах работы: температуре горна, объеме топлива, выдержке стали… — Ты только не листай его сильно, — скорее просит, чем требует Джейс. Виктор останавливается, и пальцы замирают в паре миллиметров над бумагой, словно та вдруг стала горячей. — Я ведь смотрел его однажды… — недоумевает, а после с осторожностью, почти бесшумно, словно представ перед неоспоримым запретом, переворачивает. Если бы он видел сейчас лицо Джейса, то стал бы свидетелем полнейшего замешательства — тот напрочь о том забыл. Виктор удивлённо пожал плечами. — Чем таким твой рабочий дневник может удивить меня? — он переворачивает ещё пару страниц. На этот раз шумно. — Просто сильно не листай, ладно? Виктор косится на Джейса, чтобы за долю секунды пережить внутренне противостояние между уважением и подогретым этим диалогом любопытством. Он думает, что не стал бы, не дай Талис ему столкнуться с этой просьбой. Стычка двух противоречивых чувств заканчивается в ничью, перетекая к наиболее разумному компромиссу: пилтоверец пролистывает через одну, три, иногда пять страниц, окидывая увиденное нечётким взглядом, удовлетворяя внешне как чужие потребности, так и внутренне — свои. Он покусывает губу, пытаясь предположить, что же могло измениться за всё то время, что они были знакомы. И почему ему, Виктору, вдруг стало нежелательно всматриваться в контекст. Он был не из тех, кто придумывал и оправдывал причины поведения других, опираясь только на свои домыслы и то немногое, что давал ему анализ имеющихся слов и поступков. Но всегда прямой в своих словах и мыслях Джейс сейчас был слишком вне своего характера, чтобы не заставить Виктора выглянуть за рамки своего собственного. На страницах не было ничего деликатного. Ничего, что могло бы угрожать Пилтоверу и его безопасности. Никаких зарисовок оружия, никаких исследований взрывоопасных или психотропных веществ — ничего калечащего, ничего, направленного на больное чувство никому неизвестной в своей причине мести, ничего, за что стоило бы изолировать в самую дальнюю тюремную камеру. Виктор усмехнулся на своё преувеличенное чувство неизвестности ожиданий — словно если бы Джейс в самом деле хотел устроить в Пилтовере революцию, то позволил бы себе разбрасываться этими заметками по рукам. Ещё и по рукам пилтоверца. Всё, чего возможно было ожидать, — простейшее нежелание напоминать о собственных новшествах, которые могли быть присвоены любым потенциально в них смыслящим человеком. И за это нельзя было обвинять, как и обижаться на эту предосторожность было излишне инфантильно: что в Пилтовере, что в Зауне каждый тянулся к лучшей жизни всем тем, в чём он был способен. В противостоянии двух чувств, как оказалось, ещё незаконченном, уважение разбило любопытство тяжёлым молотом оправданности. Виктор по инерции пропустил ещё страницу, открывая новый разворот, и поддел пальцами конечные, чтобы следующий был там, где положено было открыть изначально. Он со скукой быстро окинул взглядом диаграммы, взятые в кривые рамки наброски ремесленных деталей, небрежные абзацы текста, вклеенный изолентой пробник какой-то стали… Виктор замер. Замерла и рука, которой он уже собрался перевернуть оставшиеся страницы в самый конец. Он ожидал бы чего угодно. Чего угодно, что органично впишется в угол страницы, поддерживая общее содержание рабочих зарисовок — потенциально необходимых, важных. Чего угодно. Но никак не своего портрета, бережно вырисованного под давящим грузом терминов, как почти никому незаметный контекст. Виктор посмотрел на уложенные волосы рисунка, чтобы реальной параллелью коснуться своих — немного отросших, беспорядочно разбросанных сумбуром временных условий жизни на затылке. Он посмотрел на спокойно-ласковое, вовлечённое во что-то великое статичное выражение лица наброска, и ему показалось, что этот человек был отчасти ему знаком. Уложенный как внешне, так и внутренне, затравленный преувеличенным, часто неоправданным уважением… Пилтошка. Виктор в удивлении приоткрыл рот — он не знал, чему удивляться больше: сугубо-личному, которое проявило себя его портретом в чужом рабочем дневнике, или тому, насколько он успел забыть о таком себе. Даже если Джейс всё ещё называл его этим издевательским термином собственного изобретения. Пилтоверец кончиком пальцев свободной руки прикоснулся к уверенным линиям, которые в своей резкости отображали мягкость нарисованного. Он удивился тому, насколько неоднозначным мог быть человек в том, как он себя вёл, и в том, как отображали его такие, на первый взгляд, непримечательные детали. Виктор начал покусывать губу: как бы сильно его не поразила эта находка, он недоумевал тем, что чувствовать и как трактовать. В его личном мироустройстве, пусть и не во всём подкреплённом опытом, люди рисовали других из чувства глубокого уважения их заслугам, в качестве заказной работы, или когда им кто-то… — Нашёл? Он вздрогнул, услышав, как заскрипел стул, и машинально захлопнул блокнот. Выпрямившись, Джейс посмотрел на Виктора с недоумением. Тот, не зная, куда себя деть, попытался облокотиться локтем на стол, но почти что рухнул на него, когда рука, которую он не дотянул, соскочила вниз. Пилтоверец быстро выпрямился обратно, невозмутимо поправляя рукава своей рубашки, которые, подвёрнутые и уложенные, того не требовали. — Нет, — он неловко потёр затылок. — Не нашёл. Полагаю, после всех рун, что я уже расписал, мой мозг просто… м, игнорирует всё им подобное. Виктор пожал плечами, как на что-то привычное в постоянной практике, а после торопливо потянулся за отвёрткой — закончить работу и показать Джейсу, что тоже не во всём очевидном всегда справляется. Как и любой другой человек, у которого это было в природе слабостей. Он не знал, выглядел ли, звучал ли убедительно. Но, когда Талис за пару минут успел найти искомое, ответил лишь глуповатой улыбкой. — Поскольку это твоя вещь, мне кажется, тебе и следовало искать, — заметил, нависая над уже начавшей становиться основой рабочего механизма кнопкой. — Было опрометчиво отдавать её в моё распоряжение… Виктор вздохнул и поспешил вернуться к работе, где не было ни мыслей, ни чувств, ни поступков — к последовательным обоснованным действиям, приносившим в итоге требуемый результат, который практически всегда оправдывал ожидания. Он всё ещё чувствовал себя обескураженно, получив последствия своих собственных человеческих слабостей, и, закрепив провод с характерным тому щелчком, вдруг подумал, что было бы хорошо отключить их хотя бы на пару часов. Виктор не хотел возвращаться к тем мыслям, ход которых был так резко оборван. Он ошибался. Он не знал ничего, кроме того, чем всегда горел и чему его научили — выходить за пределы изученного было опасно. Эта логика умозаключений показалась ему до боли знакомой, но прояснять её навязанную природу не хотелось. Джейс просто нашёл его забавным. Он просто исследователь, который обращает внимание на всё и всех. Он просто поставил эксперимент, чтобы посмотреть, насколько многогранны его способности. Виктор с облегчением вздохнул. Да. Всё именно так, и убеждаться в достоверности нет ни малейшей потребности. — С тобой всё хорошо? — настороженно спросил Джейс, прикрывая блокнот, и покосился на напарника. Он снова что-то зарисовывал. Виктор натянуто улыбнулся. — Я просто теперь понимаю, почему это, — соврал он и демонстративно потряс деталью, — так вывело тебя из себя. И снова навис над работой, которая не требовала ничего больше, кроме конкретных знаний. Ничего, с чем он всегда опасался иметь дело.

***

Когда на середине второго месяца от начала работы оборудование, пережив очередную дотошную проверку на точность, считается законченным до каждой гайки, Виктор не знает, что делать дальше. Насколько долго тянулась работа — настолько долго он оттягивал для себя осмысление следующего этапа, распланировать который было куда тяжелее, чем собрать с нуля объёмный работающий аппарат — теперь ещё и такой, который можно было сложить. Осмысление грядущих перемен давалось с титанической тяжестью, отдавая импульсами предвкушения в кончики пальцев и ударяя страхом неудачи под рёбра. В какой-то момент хотелось вновь всё разрушить — тогда появятся ещё полтора месяца, чтобы с новым оборудованием собрать и себя самого. И в то же время голова горела негасимым желанием наконец стать свидетелем результата собственной работы, от гордости за которую перехватывало дыхание: неужели получится? Неужели его идея станет значимым вкладом в историю и откроет тысячи дверей в ранее закрытую человеку его собственным страхом область? И неужели это, наконец, станет тем открытием, которое будет заслугой не только города Прогресса? До возвращения в Пилтовер оставались считанные дни, и тратить каждый час, всё так же не имея понятия, с чего начинать и чем поддерживать начатое, было скорее больно, чем просто ощутимо трудно. Их никто не торопил, кроме собственного внутреннего мотора, что сейчас проживал своё самое активное время в их жизни, и, как только оборудование получило осмысленное клеймо «сделано», — он начал расшатывать тело изнутри, задевая все слаженно работающие системы. Виктор не знал, что делать, как и не знал, куда себя деть. Им нужно было продумать, что будет после того, как Пилтовер — город, который он уже начал забывать, снова встретит их, расценивая за потенциально опасные объекты. В этот раз нужно было сделать так, чтобы всё получилось абсолютно точно, не задержавшись миротворцем под академией и не сорвавшись недочётом в мощности подаваемых вибраций кристаллу. И чем больше пилтоверец о том думал, зная, как много нюансов их ждёт, тем сильнее он раскручивался сам. Когда Джейс — более собранный, но не менее раздражённый, устал слушать, как постоянно стучит трость от наматываемых Виктором шагов по кругу, предложил дать голове развеяться, он не разделил этой идеи: Виктор считал, что пока дело не доведено до совершенного конца, право на отдых у него мизерное: ограниченное базовыми потребностями и перерывом на пару минут — когда глаза уже не фокусируют взгляд. Но стоило Талису сказать, что обещанное им место — его любимое в изведанном им Зауне, помимо собственного дома, сможет его удивить, как уже волнующие пилтоверца вопросы стали уступать любопытству. Удивить Заун теперь мог либо райским уголком посреди тонны стали и отходов, либо чем-то очень тесно связанным с его профессиональным интересом. Людная улица обрывается резко, словно отрубленная топором жизни, когда они сворачивают на другую — не менее широкую. Невысокие дома, поголовно заколоченные досками и местами угрожающие рухнуть к земле всей своей заброшенной массой, нависали тоскливыми призраками над опустевшей дорогой. Виктор сдавил рёбра Джейса. — Почему тут никого нет? — он замешкался, почувствовав, что мотоцикл сбавляет в скорости. Окружающее его не впечатляло — скорее расстраивало, доводя до большего уныния, чем было до того. — Я надеюсь, это не то место, которое ты хотел мне показать? — он поморщился, представляя, какое тотальное разочарование его ждёт, если это окажется именно тем местом. — Конечно, не то, — усмехается Джейс, когда они останавливаются. Рефлекторно, Виктор, когда их наклоняет в бок, крепче хватается за его крепкое тело — он всё ещё недоумевает, как Талису хватает силы удерживать эту груду стали с двумя телами на ней. — Дальше по дороге есть точки выброса ядовитых отходов, — продолжает Джейс, и теперь Виктор понимает, зачем им нужны респираторы, которые тот взял на выходе. — Потому тут никто и не живёт. — Их не пробовали устранить? — поинтересовался Виктор, всматриваясь в тонкую плёнку дыма впереди. Джейс покосился на него с нескрываемой иронией — в этом взгляде читался весь требуемый ответ. — На самом деле, пытались. Только не стали ничего делать, когда не получилось, — Талис убрал одну руку с руля, чтобы надеть респиратор, до того державшийся плотной кожаной лямкой у него на шее. — Надевай свой. Если глотнёшь токсинов, то… — он задумался, прикидывая, и, навалившись всем телом, поровнял мотоцикл относительно дороги, настраиваясь продолжить движение, — …лет через семь-восемь вылезет букет болячек. Не думаю, что тебя это обрадует. Джейс дождался, когда его пояс снова крепко сожмут обе руки, а после, выжимая газ, тронулся. Чем дальше они ехали, тем неровнее становилась дорога: брусчатку то вело и скашивало от пережитой ею спешки некогда обитающих здесь людей, то разламывало надвое гнётом прошлого. Когда колёса подскочили на подвернувшихся им раздробленных кладках, и Джейс выругался, Виктору показалось, словно отсюда не просто убегали — дрались, не стесняясь со всей силы промахнуться чем-то громоздким по земле. Мотоцикл маневрировал вдоль препятствий, и по тому, как резко это происходило, становилось ясно, что Джейс либо давно здесь не был, либо с момента его последнего визита успело измениться многое. Может быть, сама местность больше не выдерживала ни отравляющих её условий, ни царящего в её пределах одиночества. Виктор смотрел по сторонам, цепляясь взглядом то за ветхие доски, то за начавшие осыпаться крыши, черепица с которых падала, жалобным треском покинутости отдавая в ушах. Это была достаточно хорошая местность, чтобы продолжать здесь жить и сейчас: широкая дорога, на которой было где развернуться, и приемлемое построение зданий — над улицей кто-то старался, пока её строил. Чего нельзя было сказать о её сохранности. Виктор хмыкнул — Нижний город словно утонул в выученной беспомощности, оправдывая своё нежелание что-то менять исторически утвердившимся имиджем. И в этом он был совсем похож на… Мотоцикл резко свернул, и Виктор дёрнулся. …на Пилтовер. В ключицы что-то ударило, подскочило от очередного рывка, ударило снова, и пилтоверец, откидывая волосы с глаз, вдруг осознал, что забыл закрепить ремешок на своём респираторе. Это секундное осознание царившей вокруг дымкой в панике перекрыло сознание. И Виктор, в рассеянности, ненамеренно вдохнул полной грудью. Джейс снова вывернул руль и, пользуясь моментом, пилтоверец освободил одну руку, чтобы ей подхватить, уронить из-за пробравшей всё тело дрожжи, и только после, подхватив опять, снова надеть респиратор. Активно пропуская сквозь фильтры воздух, словно нырявший слишком глубоко и боявшийся больше никогда не вынырнуть обратно, он стал коротко и часто дышать, зайдясь в паническом осознании случившегося. Если глотнёшь токсинов… Виктор забегал глазами: в накрывшей его панической атаке дома начали казаться падающими на него башнями. …вылезет букет болячек. Он закашлялся: в груди жгло не столько от того, с чем ему посчастливилось столкнуться, сколько от открывшегося в голове ящика беспорядочных мыслей. Перед глазами просиял отец, которого убило поражение собственных лёгких, и тайником скрытая в стене печь крематория, огонь в которой оставил после некогда сияющего ума лишь горстку пепла — тоскливое напоминание о никчёмности человеческого тела. Лет через семь-восемь. Эти слова вязкой субстанцией отпечатались в глотке, плотными комьями потянувшись глубже — в лёгкие. Виктор закашлялся, пытаясь выхаркать мнимые его сознанию сгустки из здоровых лёгких, и ухватился за респиратор, прижав его к лицу до давящей боли — казалось, словно токсины продолжали проскальзывать между кожей и каймой из плотной ткани. Мотоцикл дёрнулся и остановился, заставив его по инерции влететь в спину Джейса. Виктор пропустил тот переход, в котором улица, дымка и опечаленные бездушные здания оказались за их спинами, сменившись землисто-каменным окружением открывшегося взгляду каньона. Он смотрел куда-то перед собой, словно ослепший от своей тревоги, и даже не чувствовал вдруг появившейся ноющей боли в носу. — Уже можешь снимать, тут порядок, — сказал Джейс, незаметно встревоженному сознанию успевший заглушить мотор и слезть с транспорта. Он повёл головой, стягивая респиратор с лица, и вытер пот там, где тот плотно прилегал к коже. Талис осмотрелся по сторонам, довольствуясь виду, за которым успел соскучиться, и прикрыл глаза, наслаждаясь вечерним солнцем, которое золотом растекалось вдоль обрубленных камней медно-рыжего оттенка. Виктор согнулся, не вняв его словам, и прижал руку с тростью к груди в безуспешной попытке успокоить своё дыхание. Он не чувствовал боли, слабости, и сознание не спешило его покидать, но услышанное не хотело вернуть его обратно в настоящее — всё так же будучи здоровым, пилтоверец мысленно прописал себя в покойники. Виктор вздрогнул, когда его плечо мягко накрыла размашистая рука Джейса. Тому пришлось наклониться, чтобы встретиться своей расслабленностью с его беспокойством. — Виктор, что случилось? Пилтоверец прошёлся взглядом вдоль его руки, цепляясь за вбитые в смугловатую кожу линии: локальные, непонятные, строгие — словно чертёжные наброски на пергаменте. На подводящей к окружности полосе его взгляд запнулся о пластырь, перекрывающий небольшой, но глубокий порез. А потом о ещё один. И ещё. Чем больше Виктор цеплялся за эти неуклюжие жизненные неосторожности и заминки, случавшиеся с каждым вне зависимости от его предосторожности, тем легче было вдохнуть. Он перестал вдавливать респиратор в лицо, когда смог отделить моральную тяжесть от физической. Он не умирал. И в груди не скапливалось никакой вязкой инородной массы — дышал так же, как и до того, когда Джейс вытащил их за порог своего дома. — Давай помогу, — не спрашивая, Талис потянулся рукой к ремешку, и после тихого щелчка респиратор упал Виктору на грудь. Тот посмотрел на заунина всё ещё рассеянным, но уже более твёрдым взглядом — Джейс выглядел как никогда осязаемо реальным. — Ого, — выдохнул тот, окидывая взглядом то, чего Виктор увидеть не мог, — у тебя тут кровь под носом. Пилтоверец вздрогнул и в нервном движении коснулся своего лица, чтобы после поморщиться от боли, последовавшей за прикосновением. Кровь уже успела подсохнуть. — Я ударился о твою спину, — промямлил он на ещё одно своё опровергнутое опасение. Джейс виновато поджал губы. — Извини. И привычно подал руку. Земля не ушла из-под ног, когда Виктор спустился, после в вынужденной жизнью привычке облокотившись на трость. Больная нога не стала отказывать больше привычного, когда он сделал первый шаг, как и здоровая не стала больнее прежнего. Помимо ушиба в носу он чувствовал себя не более больным, чем обычно. Поспевая за Джейсом, энергии которого хватило бы на троих, Виктор подумал, что люди бросили жизнь в том районе из-за свойства продолжительности как жизни, так и влияния: никто бы не выдержал постоянного существования под маской. Но без неё эта продолжительность обоих аспектов гарантировала сократиться в ощутимые разы. Он подумал о том, что любая производственная болезнь нарабатывается со временем: будь то упавшее зрение, горб или поражения от токсинов. Так способен ли убить один вздох? Лет через семь-восемь. Виктор поёжился и вздохнул: если он доживёт до возвращения в Пилтовер, и планируемый к проверке Хэкстек сработает, то он, избежавший изгнания из города, тут же наведается к каждому из врачей. В противном случае, у него в запасе есть несколько лет, чтобы успеть организовать научно-техническую революцию в Зауне. Обходя выступающие почти на каждом шагу вылизанные дождями и ветром небольшие камни — преграду для транспорта и относительные препятствия для ног человека, пилтоверец успел нагнать заунина, застывшего перед скосом к следующему ярусу разбитой инструментами горной породы — незначительной для физически полноценного человека. Виктор наклонился чуть вперёд, скользнув взглядом по сглаженному ногами пандусу. Джейс прошёл, делая первый шаг и, убедившись, что крепко стоит на поверхности, подал ему руку. Чем дальше они продвигались вдоль вмешательства человека в природный устой, тем круче становились обрывы и острее камни, словно сама некогда горная система, опасаясь большей разрухи того природного, что от неё осталось, скалила каждый свой угол, в надежде спугнуть любого, кто заявится в её владения. В привычном любопытстве Виктор застыл над очередным уступом — уже без скоса. Он выпрямился, поправляя воротник на своей одежде. Лёгкий ветер терялся в его волосах, а вечернее солнце уже непривычным теплом касалось кожи. Пилтоверец прижал трость к груди, когда его, не спрашивая, подхватили на руки. Вздрогнув от импульса приземления, он подумал, что после всего пережитого — всё ещё отзывающегося приглушённой тревогой в сознании, удивить его станет почти что невозможно. Виктор осмотрелся вокруг — они ещё не пришли. Разбитые судьбой скалы окружали гостей раненными стражами остатков былой независимости с одной стороны и обрывались в глубокое — смотреть не хотелось, насколько — ущелье с другой, где воем раненного животного завывал упавший туда ветер. Пилтоверец, ожидая стать обратно на ненадёжные ноги, покосился на эту рану смявшейся складки земной коры с дрожащим в груди любопытством — в Пилтовере он не встречал ничего столь естественно опасного. — Долго будем, — заключил Джейс, прикидывая длину оставшегося пути, и крепче подхватил Виктора, которого уже почти склонился опустить. Тот, ощутив, как его подкинули, чтобы сильнее обхватить спину и колени, рефлекторно обхватил шею Талиса, чудом не отблагодарив его за бестактность ударом трости. — Джейс, опусти сейчас же, — зашёлся вновь потерявший относительный покой Виктор, недоумевая, что ему сделать: сжаться и смириться или, наоборот, расшевелиться, пока к нему не прислушаются. — Потерпи пять минут, — ответил на то Талис и, оттолкнувшись пяткой от запыленной поверхности камня, ринул вперёд в привычном ему ритме свободы действий. Пилтоверец думал, что уже привык к начавшим сопровождать его жизнь внезапным встряскам, прямое отношение к которым имел этот заунин, но в этот раз, широко распахнув глаза, ударяясь головой о грудь Джейса каждый раз, как тот перепрыгивал с одного яруса каменного уступа на другой — более низкий, он не мог найти ни единого восклицания, способного передать степень его возмущённой злости. Он в который раз недоумевал, насколько нарушенным понятие личных границ было у этого человека, который мог позволить себе, не выдав ни единого смущённого жеста, так близко вторгнуться в чужие — закалённые годами подобно стали, чтобы успеть прослыть в их среде революционным ремесленником, знающим, как правильно нагревать железо, чтобы после ударить по нему молотом, выравнивая искажённые формы. Джейс разогнался быстрее, крепче сжимая тело в своих руках, чтобы, оттолкнувшись от самого края, перепрыгнуть разделяющий кривую дорогу уступ, в последний момент передумав туда спускаться. Виктор до боли сжал своё запястье второй рукой, испугавшись ненароком отпустить его шею, и замер, не желая проверять на удачу законы механики снова — Талис в который раз показал свою любовь к опасным, работающим на публику манёврам. Если миссис Талис опять заведёт разговор на подобную тему — он больше не станет на его защиту. Когда Джейс, не пошатнувшись, уверенно приземлился на обе ноги, тут же продолжив бег, Виктор только краем сознания успел уловить, насколько быстро всё произошло. Происходящее шло в разрез с его темпераментом, его пониманием привычного и гранями им дозволенного. Он мог стать в непоколебимую стойку, довести Талиса до злости, а после победить его своей аргументацией в отношении происходящего. Они могли бы сейчас только-только подходить к отсечённым на ровном месте камням, чтобы дойти к чему-то заветному только под самый конец заката, когда что-либо будет уже едва различимо. А после возвращаться обратно в кромешной ночи, по дороге споткнувшись о смешок в спину от всегда берущей своё природы. Но Виктор не захотел. Осознанно или нет — он не знал. Потому, что он был слишком сбит с толку или потому, что хотел, чтобы его от того отвлекли, — тоже. Пилтоверец и не заметил, что совсем перестал думать о предстоящем втором шансе исследуемого — куда более рискованном от изначального; что не так крепко держит в голове страх возможных последствий, которые накажут его за сегодняшнюю неосторожность. Виктор был смущён и озадачен, но чувствовал, что уже относится к происходящему несколько проще. С особенностями устройства своей личности, но всё же, проще. Перед его глазами вновь просиял рисунок его недавнего прошлого и ближайшего будущего: в форме академии и с уложенными до каждой прядки волосами. Он понимал, что тот Виктор зашёлся бы в культурном порицании, но побоялся бы выразить пронявший его ужас, дав тому отразиться болью в его теле какое-то время спустя. Пилтоверец вдруг понял, что с ним произошёл так ранее пугающий его итог — он изменился. И сейчас тот человек, который ещё не успел пересечь границу между Пилтовером и Зауном, был не просто далёким — его больше не существовало. Остались только лишь отголоски чего-то неизменного, не поддающегося даже самой профессиональной ковке. И если бы Джейс не остановился, Виктор успел бы прийти к мысли, что меняет не место, куда тебя закинуло стечением обстоятельств. А человек, которого закинуло вместе с тобой. В этот раз Виктору повезло обойтись только лёгким головокружением: став на ноги, он пошатнулся и, машинально облокотившись свободной рукой на грудь Джейса, дал себе пару секунд, чтобы картинка окружающего мира вернула себе чёткость и постоянство. — Больше не смей так делать, — промямлил он, заведомо зная, что возвращаться назад ему предстоит в том же положении, от которого только что избавился. — Во всяком случае, не согласовав это. — Хорошо, — пожал плечами Джейс, а после кивнул на вид напротив. — Вот оно. То место, которое я хотел показать. Виктор отвлекается от своей одежды, покосившейся от беспорядочного движения, и, приглаживая края подобия рубашки, поднимает взгляд. Ранее окружённое горами ущелье где-то позади освободилось от подавляющих каменных пород, каньоном разлившись в долину. Каменные истуканы, избитые дождями, ветром и человеческой рукой, одинокой общиной отдалённо стояли друг от друга, поминая те всеми забытые времена, когда они ещё были сплошным великим массивом — сплочённым, не разбитым руслом широкой реки на две противоположные стороны. Растущие внизу и на склонах растения девственным покрывалом укрывали израненные скосы разбитых гор, а изредка торчащие стволы высохших деревьев стражниками защищали убаюканный безлюдьем покой. Это был один из немногих островов надежды облачённого в сталь Зауна — тихое место, где река ещё не стала вязким потоком сточных вод. И от масштабов ущелья, в котором можно было поселить целый город, перехватывало дыхание. — Это ещё не всё, — заметил Джейс, когда Виктор, желая лучше рассмотреть открывшийся глазам райский угол, сделал шаг вперёд. — Присмотрись. Вон главное… Он указал рукой по абрису скал, а после покосился на пилтоверца, желая увидеть ожидаемое им удивление. Впечатлённый размахом созданной картины — искусства в чистом его проявлении, тот прищурился, всматриваясь туда, где должна была находиться причина их сумбурного визита в это затопленное покоем место. Обвитая лианами сталь, скрытая плащами кустов и прикрытая руками деревьев, заблестела то ли от лучей закатного солнца, так вовремя на неё упавших, то ли от впервые за долгие годы уделённого ей внимания. Вросшие временем в камни, потускневшие ржавчиной, закинув к небу головы стальные големы утилем раскинулись вдоль склонов. — Невероятно, — Виктор широко распахнул глаза и, ведомый своим восхищением, направился ближе к краю, желая лучше рассмотреть брошенных всеми стальных гигантов. Чьи-то создания покойниками прогнивали в когда-то сияющих корпусах: кто без рук, кто без головы, без ног. Чем ближе пилтоверец к ним подходил, тем лучше в гуще просматривались обросшие зеленью ржавые балки, согнутые медные трубы, даже бетонные кольца. Это была свалка. Умиротворённое место было братской могилой списанной со счетов стали, к которой, годы спустя, начала прикладывать руку никем не останавливаемая природа, пытаясь сделать ту своей неотъемлемой частью. Виктор дёрнулся, когда его схватили за руку, и посмотрел под свои ноги: далеко внизу он увидел реку и то, как его от неё разделяли два шага. Джейс потянул немного назад, и он в благодарственном молчании отступил. — Их?.. — Списали, — поддержал Талис, отпуская запястье Виктора, когда заметил, что держит неосознанно долго. — Ещё до моего рождения. Задолго до того. Джейс зацепился взглядом за голема напротив его глаз, в левой части груди которого зияла выгнившая дыра. — Они должны были ликвидировать ядовитые отходы. Мама рассказывала, — он почесал затылок, вспоминая, как впервые нашёл это место в те времена, когда ещё шатался беспризорником по каждому углу Зауна, не появляясь дома несколько дней и ночей подряд. — Но у нас сам знаешь, как с техногенными достижениями… Их корпуса, — он постучал по груди у сердца, кивнув на избитого жизнью голема напротив, — не выдержали едкой среды. Их списали. Виктор вдруг закашлялся, схватившись за горло. Он снова вспомнил тонкую плёнку дыма, которой сполна наполнил свои лёгкие. — И выбросили сюда, — продолжил Джейс, не обратив внимания на слишком впечатлительную реакцию. Он провёл ладонью вдоль размытой водой и разбитой человеком скалы напротив, — как мусор. Виктор покачал головой — нужно было отвлечься. — А их нельзя как-либо… восстановить? Джейс просиял от этого вопроса. Вновь схватив Виктора за руку, он потащил его дальше вдоль края, изо всех сил стараясь напоминать себе то, что тот ходит с тростью. — Я был и на той стороне… — Талис махнул на противоположный край ущелья, который сиял изобилием зелени, чьи корни, не зная, куда себя деть, стали плотными ветвями спускаться вниз — к новым землям. Чего нельзя было сказать о том голом камне, по широкой плоскости которого они шли. — …и те без вариантов — прогнили полностью. — Ты… ты спускался к ним? — настороженно спросил Виктор, оценивая расстояние от края к корпусу каждого из големов, брошенных на разный ярус неоднородного рельефа ущелья, и почти споткнулся, когда прямая дорога вдруг спуском стала уходить ниже, расщепившись от основной отдельной узкой тропой. — Да, — коротко ответил Джейс, изворачиваясь у неравномерной стены в том месте, где идти прямо было невозможно — тропа сузилась чрезмерно. Он остановился там, где та расширилась обратно до приемлемых условий, чтобы ведомый им Виктор не решил неожиданно для двоих слиться с природой ещё одним былым воспоминанием. Стоит только тому, настороженно всматриваясь в пропасть перед собой и кусая губы от напряжения в больной ноге, выйти к нему на безопасную площадь, как Талис, повернувшись, продолжает как идти, так и говорить. — К каждому. Весело было — один раз соскользнул вниз, — он усмехнулся, вспоминая, как приложился о пару камней, чтобы потом ухватиться за торчащую из расщелены балку и спасти себе жизнь. — Они все — уже хлам. Но один из них… Джейс остановился и потянул Виктора за руку, пропуская вперёд и придерживая за плечо от возможной неосторожности. Тропа обрывалась прямо над плечом стального гиганта, который взглядом потухших глаз опечаленно смотрел перед собой в глухую, заросшую стену ущелья, поминая те времена, когда он ещё был нужен. — …мне кажется, — продолжил Джейс, склонившись к уху Виктора, чтобы тот, увлечённый обещанным ему удивлением, его услышал, — ещё сможет заработать. Если как следует над ним повозиться, конечно. Обрабатывая услышанное, Виктор скользнул взглядом вдоль чуть примявшейся стали: голем был скрыт от неба и непогоды нависшим над ним камнем, потому корпус, спустя столько лет, смог относительно хорошо сохраниться. Его можно было обновить, как можно было заменить повреждённые небрежностью и поражённые ржавчиной участки в конструкции. И списанное со счетов былое снова сможет подняться, чтобы, расправив плечи, исполнить своё пропаянное в прошивке предназначение — помочь. Возможно, даже больше. Виктор широко распахивает глаза — за одно осознанное мгновение созданная ими с Джейсом идея прибавляет в своей значимости, освещая ярким синеватым светом всё больше и больше возможностей. Он смотрит на чугунную голову с тусклыми стёклами глаз в ней, и вдруг понимает, почему, помимо личного пережитого потрясения, Талис с таким ярким пламенем кузнечного горна рвётся к магии — источнику энергии не измеряемой силы влияния и возможностей. Виктор оборачивается к Джейсу, уже не обращая внимания на обрыв, в опасной близости к которому они оба стоят, не вспоминая токсины, которые — он верит подкоркой сознания — повлияют даже от одного вдоха, не думая о Хеймердингере, миротворцах и Совете, которых им ещё предстоит обойти. Он видит перед собой только лишь оборудование, раскрывающее весь скрытый потенциал кристалла. И препятствий, как и неудачи, больше не существует. — Пора возвращаться в академию, Джейс.