Reversed

— Пора?.. Голос миссис Талис в своём нежном спокойствии отдаёт касающейся плеча тоской. Он перебивает стоящий в коридоре шорох одежды, скрип прогибающейся под обувью половиц, заглушает скрежет тяжёлого пласта оборудования, которое тянет вниз походный рюкзак за плечом у Джейса, и останавливает, разворачивая к себе, заставляет столкнуться с ответственностью за окрепшую ныне привязанность. Виктор замирает, сжимая в руке рабочую перчатку, которую ещё не успел надеть, — в продолговатом коридоре убавляется шума. В поддержку тому приходит тягучая печаль прощания, которой верным стражем сопутствует резкая безжалостность перемен. — Да, мам, уже пора, — прислонившись плечом к стене, Джейс оказывается первым, кто ставит под вопрос руководство заполнившего пространство настроения. Он проходится рукой вдоль непослушных волос и в молчании опускает взгляд: ему известна собственная важность, но он знает, что с этим — первым и самым главным препятствием на их обратном пути к будущему — справиться предстоит не ему. Миссис Талис спохватывается, как от внезапно посетившего её озарения: — Мальчики, вы дотянули до самой ночи, — она подходит ближе, мысленно пересчитывая все те часы, которые они провели, почти безвылазно, в мастерской, — может, всё же лучше утром? Все понимают, что это только попытки оттянуть прощание, неизбежность которого очевидна. Как и понимают тот страх одиночества, с которым женщина боится остаться один на один в опустевшем доме. — Джейс, в самом деле, на улице сплошная ночь! Ты ничего не сможешь там увидеть, — её тон становится строже и внушительнее — по-родительски напористее. Миссис Талис взмахивает рукой, упираясь второй в бок — в такие моменты их с сыном схожесть прослеживается как никогда хорошо. Виктор приглаживает края одежды — всё той же, заунской, и поднимает на женщину понимающий взгляд: второй раз в жизни он сталкивается с родительским эгоизмом — очередной обратной стороной всех человеческих чувств, но впервые начинает понимать его не сухой логикой, а собственным, почти что идентичным, чувством. Детище ума горит в груди детской нетерпеливостью, отражаясь вовне строгой рассудительностью, с которой пилтоверец без устали озвучивал Талису все возможные «но» устройства здания академии. Виктор не осознавал той своей особенности, когда он, увлёкшись, забывал о том немногом, что его окружало — совершенно так же, как делал его отец. И сейчас, переключившись на миссис Талис, он вдруг понял, что прощаться с ней было сравнимо тому, чтобы взвалить себе на плечи по тонне стали — невыносимо тяжело. — Я понимаю то, что вам не терпится заняться вашим проектом, но так ведь нельзя, — женщина качает головой, понимая, что никого этим не сможет остановить — не своего сына так точно. Но раз те дни, когда она была нужна как ему, так и этому юноше, появление которого изменило в жизни её Джейса многое, уже подошли к концу, ей хотелось хотя бы быть уверенной, что они оба будут целы настолько, насколько в её силах то обеспечить. Виктор знает, что медлить нельзя — возможностей у них не так много. И, ведомый как предвкушением предстоящего неизвестного, так и желанием выразить всю свою благодарность за ту бескорыстную заботу, которой ему так не хватало в его сознательной жизни, он не чувствует ни замешательства, ни привычной ему робости. — Боюсь, миссис Талис, что именно сейчас — это как раз лучшее время для нашего проекта, — он наклоняется чуть вперёд, чтобы взять её за руку и дать почувствовать, что она не одинока, даже если ей снова предстоит остаться одной. — Ваше внимание ко мне неоценимо, и я никогда не забуду… Виктор запинается на выдохе, когда его со всё той же непривычной ему резкостью вдруг заключают в объятия. Он пошатывается от неожиданности и раскидывает руки в стороны, держась на ногах только за счёт обхватившего его человека. Первые пару секунд пилтоверец не знает, что ему делать, как и не знает, как к тому относиться. Ощущается странно — как и всё, что случалось с ним впервые в этом городе, из которого, не будь у него повода, он, возможно, и не спешил бы уезжать. Уже не спешил бы. Чужие ладони греют спину сквозь одежду, и эта близость отдаёт тем теплом, которого Виктора лишили ещё с первых минут его жизни. Всё вдруг становится неожиданно далёким — иллюзией надуманной важности: спешка, Заун, Пилтовер… собственная цель. В подлинно истинном — настоящем — моменте существует только он, Виктор, миссис Талис и это чувство безопасности, подаренное обхватившими тело руками. Впервые в жизни он чувствует себя бескорыстно значимым, кем-то незаменимо важным, при том всё ещё оставаясь масштабно неизвестным, всё ещё не успев сделать ничего, что могло бы измерить его ценность. Он не думает о том, что не сделал ничего, чтобы не заслуживать быть ценным. И после всего того, что эта женщина для него сделала, он всё рвётся оправдать эту искренность любым доводом, кроме самой искренности. — Не забывай ещё и то, что тебе здесь всегда рады, — с улыбкой говорит миссис Талис куда-то в плечо. — Приезжай хотя бы… хотя бы на праздники. Если, конечно, захочешь. Виктор громко хватает ртом воздух, когда его, словно в страхе больше никогда не увидеть снова, сжимают в объятиях ещё крепче. Эти слова приземляют поток его мыслей, загоняя в глухой угол, где остаются только он и та самая его ценность: вне достижений, вне работы, вне города, взрастившего и воспитавшего в нём, как и во всех остальных его составляющих, принцип не самооценивания — самонаценивания. — Ма, ты же не сломай его только, — усмехается за спиной Джейс, а Виктору кажется, что даже если такое случится, то он и не почувствует. Одной рукой пилтоверец неуверенно, словно боясь сделать что-то непозволительно для другого близкое, кладёт руку миссис Талис на спину, следуя её жесту. И, не получив в ответ никаких возражений, неумело, но так же искренне припадает к человеку, который всё это время заботился о нём так, как мама, которой у него никогда не было. — Побереги себя, договорились? — просит женщина, когда, отстранившись, поглаживает Виктора по плечу. И, покосившись на сына, который в скуке рассматривал потолок и все на том трещины, которые нужно будет зашпаклевать, понижает голос до шёпота: — И проследи за моим Джейсом, хорошо? Иногда ему нужен хороший контроль. Она смеётся, когда в ответ на её слова Виктор кивает, смущённо улыбнувшись напоследок. И отпускает его, в ощущаемом счастье прижимая руки к груди: этот человек был единственным, перед которым её сын перестал делать вид, что он плохой. И первым, который заставлял его так активно двигаться к тому, в чём до него он не видел смысла. Джейс мог бы с ней поспорить. И она знает — он бы поспорил. Но кому, как не ей, помнить и видеть со стороны. Когда двери за ними закрываются, миссис Талис вздыхает, а тоска опустевшего дома встречает её так, как не встречала уже очень давно. Она поворачивается, чтобы взглянуть на два опустевших крючка для верхней одежды, третий из которых — её, всё так же перекрывался накидкой. Женщина грустно улыбается, а после, пытаясь себя подбадривать, идёт на кухню. Если это была цена за счастье собственного ребёнка, то она готова была заплатить всем, что только у неё было.

***

Белыми стенами город оставляет ожоги в глазах, выворачиваясь в сознании начисто вымытыми окнами, играет с чувствами осязания «В дурака» своими дочиста, до каждой оторванной пуговицы и выпавшей из кармана булавки, убранной улицей. Неестественно. Непривычно. Неприятно. Город в своей однотипности кажется нарисованной картинкой, вырезанным картонным макетом затравленного идеалиста, который, забившись в своей заваленной камнями пещере, видит свою бредовую утопию такой — донельзя белой, до тошноты вычищенной, до сумасшествия и д е а л ь н о й. Пилтовер ещё никогда не был таким чужим, каким был сегодня. И на секунду Виктор даже думает, что тот изменился вместе с ним, только заметнее, чем он: развился за полтора месяца на столетия вперёд, не оставив после себя ничего прежнего, ничего из того, что было ему знакомо. Ни знакомого угла на перекрёстке, ни знакомого лица, выглянувшего из окна на потревоживший его ночной покой шум. Но чем больше проходит времени, тем больше в забытых контурах узнаются знакомые черты, примечаются все отмеченные дотошной наблюдательностью кривые стыки в брусчатке, улавливается взглядом давно выпавший из кармана фантик. И с каждой новой прошедшей минутой Виктор замечает всё больше подводных камней, спрятанных под гладью грязной опрятности, под прикрытой ширмой скромности напыщенностью. Он не задумывается, что теперь декоративные решётки на окнах вызывают у него смешок, а украшенные резьбой деревянные двери тешат своей хлипкостью. Шорох каждой спрыгнувшей на стальные перила кошки заставляет настороженно обернуться. Виктор мысленно смеётся: он знает, что каждый пилтоверец всё равно хочет больше, чем у него есть. Знает, что каждый поголовно недоволен теми условиями, в которых живёт. Знает, что каждый жаждет прогресса ощутимее того, который был вчера. И не может поверить в то, что тоже был одним из них. Виктор догадывался, что ничего больше не будет так, как было прежде. Но сейчас, сопоставляя две реальности, которые он успел изучить, холодная война двух крайностей — двух городов, открывается перед ним почти что в полной своей ясности происходящего. Не смотря на то, насколько крайне разными были Пилтовер и Заун, на самом деле общего в них было гораздо больше, чем отличимого. — Виктор, я ни черта не вижу. Виктор в удивлении смотрит на Джейса, который, повернув к нему голову, щурится, и не сразу замечает, что руку, в которой сжимал неяркий карманный светодиод, он, задумавшись, опустил. Талис в раздражении крутит отмычкой, и что-то негромко щёлкает в замысловатом замке на двери Хеймердингера. Пилтоверец не отвечает — делает шаг ближе, и отмычка вновь начинает щёлкать, стоит только заунину снова увидеть то, как он её держит и то, что ею отмыкает. Виктор скользит взглядом вдоль кованной таблички с именем на двери профессора и мысленно перед ним извиняется, оправдывая вандализм и, теперь уже, перечёркнутое доверие благой идеей, требующей, пусть местами и безрассудной, решительности. Он сводит брови к переносице, и все его мысли, перебитые Джейсом, перетекают в другое русло. Всё происходит как-то подозрительно располагающе, словно не они подстраивались под устоявшиеся условия, а условия прогибались под их случай, убирая как реальные препятствия, так и возможные — скорее надуманные. Пилтовер выглядит подозрительно тихо этой ночью, и Виктору это не нравится: так уже было когда-то. А потом мост между городами охватило огнём. Пилтоверец видел разные сценарии, начиная от чёрного входа в академию, заканчивая крайне спорной идеей Джейса методом крюка и верёвки подобраться к окну. Но каждый из них потерял свою значимость, стоило только обнаружить, что привычных миротворцев на постах нет. Что снаружи, что внутри вход в академию был открыт каждому желающему, и это было вторым поводом к мобилизации всех своих сенсорных чувств. Либо тот, кто следил за входом, был молод, либо он был один и ему понадобилось отойти, либо сегодня должно было случиться, а может, уже случалось то, о чём знали только имеющие к тому отношение. Виктор недоумевал, и чем больше он думал, тем сильнее всё возводилось в один сплошной парадокс: либо мир располагал к их с Джейсом идее, выигрывая для них здесь, но проигрывая для кого-то совсем рядом, либо это всё было сплошным затишьем перед одной продолжительной бурей, которой сегодня должно было накрыть оба города. И как бы Джейс ни отмахивался, пуская всё на самотёк ситуации, мол, раз складывается, значит движемся, Виктор знал, что было тут что-то не то. Мир не был так склонен, не мог быть так склонен — он уже много раз успевал споткнуться, ставя под вопрос это утверждение. Им слишком везло. Всё не могло идти так хорошо. Всё шло слишком хорошо. Яркая вспышка белого света, лучами которой разрывает заполнившую коридор ночную тьму, в этом случае выглядит приговором — не надеждой. Она болезненно бьёт по глазам, заставляя зажмуриться и на драгоценные секунды времени полностью потерять контроль над происходящим. Джейс скалится, но почти сразу же силится вернуться к привычной ему готовности. Виктор вздыхает, но не спешит открыть глаза — он ждал, что случится что-то подобное. Ведь всё не могло быть так хорошо. Скрежет металла, возникавший при каждом дёрганном движении Джейса, дополняет надменный хмык. Фонарь опускается ниже, и излучаемый им столб света в ту же секунду теряет свою неоспоримую власть над пойманными, но всё ещё продолжая сохранять свой авторитет. — Ну надо же. Такие знакомые лица, — тянет Медарда, окидывая взглядом большой, кажущийся полупустым рюкзак за спиной заунина, а после, в привычном ей размеренном величии, рассматривает заунскую одежду, в которую одет пилтоверец. Она в неозвученном вопросе вскидывает бровь вверх: так много предположений, и почти все кажутся ей верными. — Советница, — вздыхает Виктор, успев привыкнуть к новому условию ситуации, — ещё не всё потеряно. И в осуждающем свете фонаря проскальзывает луч возможности. — Вот так сюрприз… — хмыкает себе под нос Джейс, но не спешит опустить руки. Снова слышится щелчок отмыкаемой двери. Медарда светит фонарём на дверь, рассматривая, в какой способ её открывают, и чем больше деталей она находит, тем больше в её глазах мотивы происходящего отходят от истинных. — Помощник профессора, — Виктор щурится то ли от слов, которые она знает, как подобрать, то ли от света, которым она хочет его снова обличить. Мэл всматривается в его черты лица, беспорядочные волосы, ещё раз огибает взглядом замысловатый крой заунской одежды — убеждается в том, что не ошиблась. В Джейсе она и не сомневается — даже не удивляется, словно с самого начала знала, что рано или поздно этот заунин что-то откинет. Правая рука Хеймердингера сбивает с толку не меньше, чем её появление сбивает с толку их: она не ожидала, что однажды застанет вечно покладистого перед правилами Виктора взламывающим ночью кабинет профессора. Не после того, как некий независимый эксперимент прогремел как взрывом, так и слухами на весь Пилтовер. — Вижу, что отдых пошёл Вам на пользу. Поправили здоровье? — Медарда знает, что до воровства он бы не опустился. То ли дело этот заунин — Талис. Она опускает руку, чтобы увидеть последовавший в ответ на свет оскал. Мэл чуть склоняет голову набок, питая неподдельное желание хоть краем глаза заглянуть в эту смышлёную голову из Нижнего города. Он не похож на вора. Не после того, как засветил своим потенциалом перед Советом. Хотя откуда ей было знать? Медарда внимательно смотрит на россыпь мелких шрамов на грубоватом лице, на то, как один из таких — куда заметнее — рассекает правую бровь. Никто из них не был идиотом — каждый понимал, что если обнаружат кражу, то будет скандал. А если за кражей поймают заунина — может дойти до новых сожжённых мостов. Они пришли с другой целью. И, руководимая интересом, а не правилами, Медарда хочет узнать, с какой именно. Виктор криво усмехается, и лёгкие тут же сдавливает воспоминания о токсичной дымке — здоровье он точно поправил, только вряд ли в ту сторону, в которую стоило. Он чуть оттягивает воротник, словно тот не даёт ему вздохнуть полной грудью, и закусывает губу: перед Советом, как Хеймердингер и настоял, он не сказал о магии ни единого слова. И до него только сейчас стало доходить, как их с Джейсом положение выглядело со стороны. — И чему вы, джентльмены, так преданы, раз рискуете своей свободой? Виктор не доверяет Медарде, а если точнее — её любопытству. Он знает, что оно закончится там, где начнутся сомнения. — Реорганизацией моего эксперимента, — начинает, стараясь подойти как можно более осторожно к чужой заинтересованности, от удовлетворения которой зависела как его, так и чужая свобода. Словно поддакивая, в двери вновь щёлкает отмычка — при всём щекотливом положении Джейс, казалось, сохранял абсолютную независимость своих выборов. Он даже не подумал изобразить смущение, когда его смерили одновременно два пристальных взгляда: Виктор не хотел, чтобы из-за настойчивого эгоизма того его попытки коммуникации закончились, толком и не начавшись, в то время как Медарда хотела увидеть, насколько велика наглость этого заунина. Она понимает, что недооценила его при первой встрече. — Какая преданность делу, — Медарда с формальностью в жесте похлопала себя по запястью, высмеивая то безрассудство, на которое тратила время. — Я надеюсь, вам двоим известно, что все его составляющие уничтожены? Джейс скрипит отмычкой в двери. — Нет, конечно, мы просто полтора месяца надеялись, что Хеймердингер всё припрятал для нас под стол, — он косится на советницу, чтобы демонстративно поправить рюкзак, прогремев всем его содержимым. Талис не видит Виктора, но чувствует всем своим телом, как сильно тот жаждет ударить его тростью по затылку за это. Мэл вскидывает брови вверх — заунину повезло, что она не из ранимых. Виктор предпочитает игнорировать едкое замечание и кашляет в кулак, обратно перетягивая на себя внимание. — Мы собрали новое. Оно исправнее. — Значит, первый эксперимент проводился на неисправном? — Медарда склоняет голову — она не была бы в Совете, не умей она ставить правильные вопросы и давать правильные ответы. — И какая гарантия, что это самое исправное из возможных? Она косится на рюкзак, который слабо тянул на тот, в котором можно было уместить революцию, а после поднимает взгляд на Виктора, ожидая услышать от него что-то удивительное. Тот смотрит на неё с замешательством: у него хватало духу что-то создать, но не хватало опыта презентовать это как полагалось. Оба не замечают охватившую их тишину, воцарившую, стоило только прекратиться щелчкам в замысловатом замке. — Первый эксперимент даже случиться не успел, — Джейс медленно выпрямляется, и за его спиной, словно в подтверждение, щёлкают стыки сложенных стальных пластин, — потому что над ним попорхали воры, обшарившие всю мастерскую. Может, этого и не случилось бы, будь организованность защитников вашего города немного получше. Он одёргивает руку, когда чувствует, как Виктор начинает толкать его в плечо, шокированный услышанной грубостью. Талис не видит ничего плохого в том, что он говорит очевидные вещи, и по тому, как спокойно выражение лица внимательно слушающей его советницы, понимает, что той есть с чем согласиться. — Гарантии нет и не будет, — отрезает он на провокацию. — Над этой разработкой больше месяца сидели помощник профессора вашей «великолепной академии», — Джейс хмыкает, кивнув на филигранно вытесненное на двери «Пр. Хеймердингер», а после кладёт руку себе на грудь, — и сын лучшего инженера Зауна. И если бы мы, такие пророки прогресса, явились с улицы — был бы один разговор, но его, — он отступил на шаг вправо, чтобы, схватив за щуплое плечо, вытащить к себе вровень спрятавшегося за его спиной Виктора, — тут вроде как знают ещё со времён прыщей на лице, а меня сюда самолично пригласил Хеймердингер. Если это для Вас не гарантия, то я уверенно могу сказать, что Пилтовер зажрался в край. Виктор ахнул, задетый этой треснувшей от перегиба палки наглости, и его лицо в белом свете фонаря стало бледнее прежнего. Он открыл рот, желая поспешить оправдаться, объяснить, что у Талиса просто проблемы, и он не то имел в виду. Но, замешкавшись, не издал ни единого звука, бегая глазами от неозвученного довода до необдуманного, каждый из которых был надёжно скрыт в его голове. Медарда хмыкнула, но воздержалась от какого-либо жеста, способного объяснить её отношение к услышанному. Однако, будь у её статуса воля, она бы непременно выразила своё восхищение отважной глупости говорить напрямую, не подбирая слов даже перед тем, от кого буквально зависело собственное будущее. Этого заунина она в самом деле недооценила. — Прежде, чем мы придём к итогу сложившейся ситуации… — потянула советница, и её невысказанное склонение к расположению отразилось в свете фонаря, которым больше не ослепляло — только освещало небольшое пространство вокруг них, — …потрудитесь мне объяснить, чем на самом деле полезно ваше исследование, что должно склонить меня позволить вам его продолжить? Виктор и Джейс переглянулись — оставалась только правда. — Наша работа позволит нам генерировать магию, — ответил пилтоверец, успевший мысленно пережить ещё одно тюремное заключение, заседание Совета и изгнание, чтобы после вернуться в, на удивление, куда более радующую реальность. — И мы, как новаторы в науке, сможем использовать её во благо, — дополнил заунин, поправив прочную лямку на своём плече. Медарда, впервые за всё непродолжительное время этой беседы, пришла в замешательство: нахмурив брови, она отвела взгляд в сторону. На судебном заседании Совета Виктор не сказал ни единого, даже наводящего слова о магии. Это застало её врасплох, она не могла так однозначно определиться в своём отношении, но сейчас все события сами собой выстраивались перед ней последовательной цепочкой. Оправдалась замолчанная суть произошедшего взрыва — она знала, каким остриём эта тема отзывалась под кадыком почти что каждого из членов Совета. Не совсем чётко, но приблизительно ясно стал понятен Талис со своим соучастием. И заунская одежда на Викторе теперь не выглядела предательством академской идеологии. Как прояснилось и то, зачем они ломились в кабинет Хеймердингера при уничтоженном старом и собранном новом оборудовании. — Даже если ваше исследование себя оправдает, Совет решит уничтожить вашу работу, — утверждает Медарда, выдвигая этот аспект будущей реальности под яркий свет фонаря. А вместе с тем всё ещё взвешивая для себя все «за» и «против» грядущего возможного. Джейс делает шаг назад, удивлённый услышанным, и хмурит брови на эту вброшенную страшилку, которая звучит более, чем осуществимо: он скорее хочет усомниться в словах советницы, чем осознать, что перед ним умолчали о таком небольшом нюансе. Талис поворачивается к Виктору, и по тому, как тот спохватывается, он понимает, что советнице врать бессмысленно. — Когда Хеймердингер увидит результат, то признает потенциал нами созданного, — пилтоверец оправдывается скорее перед Джейсом, чем перед Медардой. Заунин качает головой и в раздражении взмахивает рукой: он был готов к ответственности в случае провала, но бесполезность успеха была явно не тем, ради чего он так усердно работал. Медарда не может сдержать усмешки: — Он испугается. Как и все остальные. На долю секунды спящий в покое ночной коридор возвращается в заслуженную тишину, которую лишь изредка нарушают несущественные замыкания в фонаре. Когда к ним добавляется хруст суставов злостно сжатых кулаков, советница решает вернуть себе ответственность за происходящее. — Но я считаю, что любая потенциальная затея подразумевает риск, — заявляет, осознавая, что стоит на грани измены своим уставам, на грани вопроса безопасности и благополучия города, забота о которых — её единственная и главная задача, во благо чего-то подлинно неизвестного — только предполагаемого. Она почти собралась уточнить принцип работы устройства, то и дело напоминающего о своём присутствии тихим скрежетом, заглушаемым плотным слоем ткани вокруг него, чтобы окончательно решить, куда ей стоит сделать шаг: назад — к безопасности и морали, или вперёд — к неизвестности и только возможному, но всё же новому двигателю прогресса. Как вдруг покой коридора разбавило тихое насвистывание и грузные шаги стальных набивок на обуви неподалёку. Медарда оглянулась через плечо. А вот и дежурный. Виктор качает головой: он не может дать всему тому, через что они прошли, закончиться так просто и даже смешно — дежурным, которого удалось обойти на входе, но который наверстает упущенное в одном из длинных многочисленных коридоров академии. Не после того, как даже советница почти что пошла навстречу. Он чувствует злость, нарастающую от препятствия за препятствием, и страх ещё одного провала подавляет всё робкое и сомневающееся в нём, уступая эгоистичному желанию добиться поставленных целей. Виктор был близок к тому, чтобы впервые в жизни понять своего отца, который до последнего не желал вытаскивать себя из работы в растущую и меняющуюся рядом с ним жизнь. Но сейчас он был более, чем отдан своей собственной. Джейс хотел было вновь толкнуть что-либо напористое — такое, что быстро решило бы ситуацию в их пользу, склонив советницу на их сторону. И когда он уже почти сделал шаг вперёд, его вдруг остановил Виктор, успевший решиться быстрее: — Советница, эта технология реальна. И в её силах изменить мир, — он протянул руку, словно эти слова были материальны и требовали себя донести. — Пилтовер с самого своего основания был городом прогресса и равенства, и сейчас у него есть шанс доказать это. Тысячи возможностей откроются, сотни учёных, торговцев, ремесленников и разнорабочих после смогут сделать жизнь людей лучше той, что есть сейчас. Виктор сделал паузу, чтобы дать себе отдышаться, но внимание Медарды распалило его тихую речь с большей силой. — Война закончится: Заун больше не будет зоной отчуждения для Пилтовера. Эта разработка сможет объединить народы, её буквально создали два народа, — он кивнул в сторону Джейса, не замечая, что тот был впечатлён не меньше советницы. — Я даю себе отчёт в том, насколько заоблачно и невозможно это звучит. Но разве не всё самое ценное ожидает по ту сторону риска и сомнений? Он видит то, как опускаются её руки, а умеренный стук приближающейся обуви с большей громкостью отдаёт в ушах. Виктор уверен в том, что теперь никому не позволит отнять у него его вложения в этот мир, даже если последний будет постоянно пытаться сбить его с неустойчивых ног. — Я прошу Вас, Медарда, — он смотрит ей прямо в глаза, прямо как тогда — в суде. — Дайте нам шанс. Мэл чувствует, как грань выбора прожигает ступни условиями, отдающими в голове назойливым насвистыванием дежурного. Сейчас или никогда: и ответственность перед будущим успехом или убытком полностью на её плечах, покрытых сияющим золотом. Она делает шаг вперёд, и отступать уже нельзя. — Одна ночь, господа, — заключает условием и жестом демонстрирует подаренный шанс. За её спиной уже начинает разливаться свет. — Удивите меня, или вы знаете, что вас ждёт в будущем. Щелчок ставит точку в конце её слов, а после коридор утопает в привычном ему ночном мраке, вместе с тем скрывая и тревожащих его покой гостей. Двое молчат, наблюдая за удаляющейся белой фигурой платья — единственным различимым во тьме очертанием. Виктор до боли прикусывает губу, когда эпицентр яркого света уже показывается из-за угла, и сжимает зубы сильнее, стоит только тому замереть, отвлечённым секунда в секунду вовремя появившейся советницей. Когда короткие диалоги, наполненные игривой незатейливостью, отдаляются, вместе с тем унося с собой остатки света, Виктор вздыхает, и в начавшей царствовать тишине щёлкает колёсико рычага, вновь зажигая карманный светодиод — старый лучик надежды. При определённых усилиях, видимо, им в самом деле сегодня везло. — Хорошо сказал — впечатляет, — заключает Джейс, продолжая пялиться в стену напротив, словно ещё проживая уход советницы. Виктор неловко потирает своё плечо. — Ерунда, — и, повернувшись, ковыляет к двери, как можно тише постукивая тростью о пол. Джейс на то усмехается. — Нет, не скажи. Можешь ведь, если припечёт, — и поравнивается с ним. Пилтоверец заносит светодиод над замком, где бесполезной железкой торчит почти завершившая свою работу отмычка. — Это была реакция, стимулированная выброшенным надпочечниками кортизолом, — раздражённо вздыхает Виктор, силясь отвадить себя от пережитого стресса и настроить на грядущий. — У нас не так много времени, давай поторопимся. Джейс закатывает глаза: неумение Виктора признавать свои личностные наработки, которые не касались рабочей сферы, начинало раздражать несправедливостью по отношению к самому себе. — Ты лучше, чем думаешь о себе, Ви, — настолько спокойно, насколько возможно, отвечает Талис, а после снова опускается к замысловатому замку — он в который раз говорит, о чём думает. Поворачивая отмычку, Джейс прикидывает, что все эти черты поправимы — были бы только условия. Но понадобится не один на то год. Виктор косится на него из-под полуприкрытых век — понимает лишь косвенно. Он не отрицал свою робость, как и, в некоторых моментах, — слепое подчинение, но не думал, что принижал себя за то. Пилтоверец знал себе цену, но не знал, что оценивал не в полной мере — потому слова Джейса сейчас прозвучали с намёком на оскорбление. Словно Виктор плохо о себе думал. Словно он вообще о себе сильно думал. Джейс отшатнулся, когда двери заскрипели, своими собственными усилиями открываясь наружу. Кабинет, разбитый большими, ухищрёнными строгими геометрическими орнаментами окнами, рефлексом ночного света отдаёт в коридор, расстилаясь ковровой дорожкой перед ногами предстоящего будущего, отражаясь в лицах двух ставящих на кон все свои привилегии новаторами. Виктор вздыхает, снова мысленно попросив прощения у профессора за оскорбление приватности его кабинета, а после размеренным шагом, словно вызвавшись помочь перебрать книги на полках, проходит внутрь. Когда следом заходит Джейс, он слышит, как тот закрывает за ними двери. — Это ещё зачем? — последний хмурится, когда в его грудь вдруг упирается рукоять трости. — Заблокируй двери. Чтобы их не открыли с той стороны, — коротко поясняет пилтоверец, а после, прихрамывая, спешит к рабочей поверхности, желая избежать возможных «Но как же?» от Джейса. Он окидывает взглядом стопки сложенных бумаг, маленьких рабочих блокнотов — один на другом, технических сфер, обнятых переплетением тонкой стали. Виктор усмехнулся, вспомнив, что обязывался их переставить. До того, как профессор отправил его «на покой». — Что тут? — спрашивает Джейс, с детским интересом осматриваясь по сторонам, цепляясь взглядом за полки, за книги, шкатулки и сундуки разных размеров и окантовки, за разные собранные и разобранные механизмы, поставленные скорее для важности в кабинете, чем для какой-либо пользы. — Тут мы будем пробовать, — хмыкает Виктор, перепроверяя потолок — достаточно высокий, чтобы всплеску возможной энергии было куда себя деть. Опустив голову, он тянется к бумагам, чтобы сдвинуть их на край стола. — Виктор, я тебя умоляю… — раздражённо вздыхает Джейс и хватает его за плечи, чтобы отодвинуть от стола. Прежде чем тот успел как-либо возмутиться, заунин одним взмахом руки сбросил всё усердно сложенное на пол. Зазвенели упавшие сферы, прокатившись до книжных полок. Разлетевшиеся листы бумаг зашелестели, силясь перекрыть друг друга, падая вниз. Виктор широко распахнутыми глазами смотрит на воцаривший, из некогда налаженного порядка, бардак и хочет убедить себя в том, что это не важно — всё равно, в пылу рабочей одержимости, произошло бы. Но неизменной в нём жажде аккуратности всё равно обидно. Он качает головой, понимая всю бесполезность своей реакции, и поворачивается к Джейсу, который, за время его замешательства, успевает достать сложенную слоями внахлёст пластину, за которой тянется надёжно припаянная к ней проводом массивная кнопка. Талис отбрасывает уже ненужный рюкзак на край стола, чтобы тот не мешал до тех пор, пока снова не пригодится, и круговым движением ладони раскрывает основу на полную её плоскость: казавшаяся умеренной на большом верстаке, она выглядит более, чем громоздко, на небольшом аккуратном столике. Виктор наблюдает за тем, как Джейс отгибает каркасные перекладины и спохватывается. Он забыл найти кристаллы. Пилтоверец косится на свою трость — до которой тоже нужно дойти, и вздыхает сквозь зубы. — Джейс, а не хочешь ли ты оставить подготовку оборудования на меня, в то время как сам… — ненавязчиво начинает он, взмахивая рукой, как если бы намеревался обсудить перерыв на кофе. Виктор косится на Джейса, когда слышит, как чрезмерно резко щёлкает фиксируемая перекладина, и морщится, надеясь, что на самом деле так и нужно. Талис выпрямляется и, бросив на него косой взгляд, подходит к двери. Пилтоверец наблюдает, как тот, задевая фигурную ковку, шумно достаёт трость из ручек, и морщится ещё больше. — Не выдумывай. Сам иди, — Джейс борется с непосильным желанием ткнуть тростью Виктора в грудь, чтобы тот не изображал из себя жертвующего всем героя вместо того, чтобы попросить прямо, и, протянув ему руку, параллельно тому подтягивает к себе рюкзак — нужен паяльник. Виктор не отвечает ничего, чувствуя себя неловко за свою предыдущую неловкость, мягко перенимает свою опору обратно, и, уже не мешкая, разворачивается, когда Джейс надевает сварочные очки. Просторный кабинет профессора озаряют редкие вспышки, дополняемые шумом свариваемого металла. Виктор удивляется тому, как мало изменилось в устройстве кладовой — хранилище как самого ценного, так и самого опасного, — и ещё больше удивляется тому, как быстро у него получается найти искомое. Он в своём хромом шаге возвращается до того, как Джейс успевает закончить с оборудованием. Пилтоверец, подходя, не сдерживается, чтобы не провести пальцем вдоль корешков книг. Пыльные. Виктор замирает перед Джейсом, притупив взгляд осознанием: Хеймердингер не заменил его другим помощником. Сжимаемый в руке кристалл начинает жечь подавленной совестью. Джейс стягивает с лица очки, бросая их, куда долетят, и со вздохом опирается на стол. — Всё готово, — он поднимает взгляд, оценивая то чудо инженерии, которое как выглядело лучше, так и всей своей грубой утончённостью пыталось оправдать затраченные силы и время. Хотелось верить в то, что оно сработает. Как и хотелось верить, что его не уничтожат, если оно всё же сработает. Виктор протягивает руку, и Джейс смотрит на сияющий камень в его осторожной ладони. Он усмехается: как много жизней зависит от этой миниатюры. Талис выпрямляется и кивает на оборудование. — Давай ты. Идея изначально твоя. Он смотрит, как не ожидавший того Виктор мешкает, и отходит назад, уступая ему справедливое право начать. — Не ври, что не хотел. И снова кивает на оборудование, подталкивая изменить мир. Пилтоверец мешкает не от сомнений — сейчас ответственность и реальность происходящего достигают кульминации в своей ощутимости: происходи это всё в крохотной мастерской имения или в том же заунском цеху Джейса, всё, он уверен, ощущалось бы с меньшим придыханием в груди. После всего того, что произошло, после каждого прожитого и проживаемого ныне риска финальный шаг навстречу долгожданных ответов отдаёт стальной тяжестью в ногах. Кажется, что всё не может до сих пор складываться на руку. Кажется, что ещё секундное колебание — и двери вышибут миротоворцы. И пока этого не случилось, Виктор опускает кристалл в ожидающий его эпицентр оборудования. Синие искры разливаются вдоль проводов, напоследок отдав слабым ударом в кончики пальцев. Виктор не сдерживает смешка, в то время как Джейс, прищуриваясь, всматривается в проскакиваемые вдоль конструкции искры. — А теперь мы его, — в предвкушении, он ударяет тростью о пол, — раскрутим. Талис хмыкает — он не знает точно, как должно быть правильно и чему нужно проскакивать между стыков. Никто не знает. — Ты как? Уверен в том, что мы делаем? — он косится на Виктора, чтобы получить в ответ немногословную гримасу: смесь отрицания и неуверенности. Джейс вздыхает: он тоже больше не уверен. Но что им уже терять? Талис подходит к Виктору ближе, чтобы стать плечом к плечу: так они оба чувствуют себя уверенней, как и ситуацию — подконтрольнее, — и переглядывается с ним. Когда тот коротко кивает, подтверждая свою готовность, он ещё раз смотрит на оборудование, сияющее кристаллом в самом центре. И жмёт на кнопку. Удерживающие кристалл клапаны в тишине лаборатории падают устрашающе громко, и оборудование, не дав оправиться после этого шума, тут же заходится в оборотах раскручиваемого каркаса. Выделяемая энергия враждебно шипит, выстреливая разрядами по оборачивающемуся вокруг неё металлу, то ли силясь его усмирить, то ли, напротив, крепчая от его поддержки. Что Виктор, что Джейс пристально наблюдают за более им неподконтрольным, и один дополняет другого то своим сомнением, то замешательством, отражающимся в сведённых бровях или поджатых губах. Чем сильнее аппарат раскручивается, чем отчётливей свистит сталь, тем сильнее они ощущают холод на своих лицах и поднимающийся малой бурей беспокойный ветер. — Не выдержит! — от поднявшегося шума Джейс повышает голос, чтобы его услышали. — Слишком большая мощность! Он не может быть уверен точно, но говорит то, что кажется для него наиболее правдивым — какой бы потрясающей ни была их хэкстековская мечта, она не могла изменить реальность, сделав поблажку для их просчётов. Талис смотрит на Виктора и впервые видит его таким сосредоточенным — даже жестоким в своей концентрации. — Резонанс его стабилизирует, — отчётливо спокойно отвечает тот, и Джейса сбивает с толку путаница в понимании его способов адаптации к стрессу. Он не может понять: тот уверен, или ему страшно. Виктор поворачивает к нему голову, и Талис видит в его глазах смирение: полное принятие происходящего и любого возможного итога. Им ведь нечего больше терять. Всё уже происходит. — Верь мне, — так же мягко, скорее даже нежно настаивает Виктор, и Джейс только крепчает в своём убеждении: пилтоверец куда многограннее, чем думает о себе. Просто его тоже нужно раскручивать. «Будь, что будет», — следует его смирению Талис, и всё, что им остаётся — лишь ждать. И стоит только кристаллу почувствовать это принятие, как агрессивное потрескивание энергии заменяет тихое позванивание усмирённых ненаучных составляющих внутри сияющего камня. Оборудование стихает до размеренных оборотов, которые происходят только для поддержки источника своей активности. — Я же говорил, что сработает, — в голосе Виктора звучит интонация родителя, который показывает ребёнку, что его опыт заслуживает доверия, и в этом тоне нуждается что он, что Джейс. Последний, любуясь подрагивающим магнитным полем, который нарастил вокруг себя исследуемый камень, выдаёт только лишь восторженное «вау». Они оба чувствуют себя детьми, которые не просто нашли — собрали какую-то особо ценную вещь. — Ну, вот мы и здесь, — кивает в собственную поддержку Виктор, а после подаётся вперёд, чтобы повернуть регулятор. Теперь уже дело за ним. Рунические панели, щёлкнув последовательно друг за другом, заходятся в оборотах, и кристалл, подчинённый, послушно поднимается вверх. Если бы Виктор не был сосредоточен сам, он бы заметил, как в глазах Джейса заблестел носимый им в памяти волшебный осколок из прошлого. Как только энергетическое ядро начинает раскручиваться вокруг своей оси, пилтоверец ещё раз выворачивает регулятор — на этот раз с большим радиусом, и панели прибавляют в своей скорости. Голубой свет, от коварной яркости которого в глазах начинают мерещиться несуществующие фигуры, поглощает всё уделяемое ему внимание, охватывает разум и вытесняет из головы всё существующее и надуманное, чтобы заполнить опустевшее пространство только своим волшебным естеством. Вот почему что Виктор, что Джейс неосознанно отпускают контроль, позволив руководить происходящим исследуемым кристаллом. И вот почему тот, пользуясь своей значимостью, не упускает возможности посмеяться им в лица, сбивая с ног всплеском мощной энергии. Виктор почти падает, но Джейс, успевший привыкнуть ко множеству неожиданных встрясок, успевает схватить его за руку, притягивая обратно к себе. — Отключай его! — уже без спокойствия — с тревожностью сбитого с толку, усыплённого коварным успехом сознанием, кричит тот, налегая грудью на стол и хватаясь свободной рукой за края, пытаясь устоять на ногах, от боли в которых отвлекает происходящая активность вышедшего из-под контроля камня. Джейс тянется к кнопке, но выбрасываемые разряды энергии бьют его по рукам, препятствуя отобрать свою только начавшую умножаться власть. Кристалл отдаёт внутри головы потусторонним звоном, и стоит ему только стать свидетелем новой попытки прервать поток своей самобытной мощи, от размаха которой комната начинала раскручиваться перед глазами следом, как от взрыва выпущенной злостью энергии белеет в глазах и выбивает стёкла больших окон, уничтожая и все созданные на них орнаменты. Джейс пользуется секундой паузы, которую истощённый камень тратит на то, чтобы начать набирать новые обороты, и смотрит на замершие в воздухе осколки, между которыми редкими вспышками проскакивают разряды. Он снова тянется к кнопке, пытаясь уловить тот самый шанс, но резкость его движений и умыслов снова не остаётся незамеченной: осколки, подчиняемые притяжению зарядившей их энергии, пулями возвращаются в помещение, возмещая всю свою нерастраченную энергию. Джейс почти дотянулся, но вместо этого он поворачивается спиной к нюансам исследования, которые несут возмездие за риск своей убийственной природой, и, схватив Виктора за грудки, притягивает его к себе, опираясь свободной рукой на стол. Талис дёргается, когда несколько осколков вонзаются в плотную кожу его жилета, застревая в нём, к его счастью не успев добраться до тела, и шипит сквозь зубы, когда им соседние задевают ничем не прикрытые руки, чтобы после остриями впечататься в стену. Талис чуть разворачивается — медлить нельзя, и тут же дёргается от задевшего его скулу осколка. И, пока он мешкает, Виктор, отделавшись только испугом, ударяет кулаком по кнопке. Потеряв поддержку, кристалл безвольным камнем падает вниз, чтобы, выбросив пару слабых импульсов — последних вздохов отобранной власти, вернуть кабинет во власть ночи. — Невероятно… — вздыхает Виктор и в истощении упирается лбом в стол, уделяя себе секунды времени перевести дух. Стоящий рядом Джейс шумно вдыхает носом воздух, а после звенит упавшая на пол пара осколков, которые он вытащил из своей кожи. Пилтоверец широко распахивает глаза, осознавая, что только что сделал Талис, и выпрямляется, опасаясь увидеть реки жертвенной крови. — Джейс, что ты… — Я в норме, — перебивает тот, хотя каждое напряжение в левой руке теперь отдаёт такой же режущей, как осколки, болью. Он косится через плечо на разбитые окна. — Мы ещё не закончили. Виктор щурится, пытаясь вновь привыкнуть к темноте после обжигающих глаза вспышек света. — У нас катастрофически мало времени, — замечает он, прикидывая, что после такой встряски посреди ночи весь Пилтовер уже должен был быть на ногах. Он смотрит на руку Джейса и различает тёмные пятна крови — раны не глубокие, но они есть. За такую отдачу «спасибо» кажется просто смехотворным. Виктор не понимает: зачем было?.. Джейс дёргается, стряхивая со спины все оставшиеся в одежде осколки: снова слышится звон недочётов — не в первый раз. Он чувствует, как боль расползается вдоль руки, но вместо этого, сцепив зубы, хватает трость Виктора. Ему в любом случае придётся это терпеть, вопрос только в том, в качестве кого его потом будут лечить: как учёного, который пострадал во время эксперимента, или как преступника, который получил по заслугам за свой вандализм. Двери скрипят, когда перекрывают их свободу. Джейс несколько раз дёргает за ручки, убеждаясь, что держится достаточно прочно, чтобы выиграть время. — Включай, — требует, разворачиваясь обратно. Виктор косится на Джейса и, убедившись, что тот не собирается вдруг подкоситься, переходит вниманием к оборудованию — насколько он напуган, настолько и восхищён тем потенциалом, который скрыт в нестабильном источнике. Он возносит руку над кнопкой и, на секунду дрогнув сомнением в паре миллиметров от неё, нажимает. Кабинет снова наполняется ярко-голубым невинным светом. Виктор колеблется, не решаясь так сразу снова вмешаться в манипуляции над кристаллом, и когда в коридоре, сквозь звон генерируемой камнем энергии, раздаётся шум тяжёлых шагов приближающихся миротворцев (а их явно больше одного), он всё же изменяет своей уверенности — ощутимое давление не даёт собраться с мыслями. Пилтоверец начинает просчитывать, сколько шагов тем осталось, и сколько пройдёт секунд, прежде чем двери выбьют. Мысли путаются, и он отходит — в таком состоянии становилось страшно сделать хуже. Джейс широко распахивает глаза, наблюдая, как тот уничтожает своё — даже их бесценное время, и злостно дёргает головой: если Виктор жаждет продвинуть свой блестящий ум дальше пределов мастерских и должностей помощника — стрессоустойчивость ему тоже следует закалить. — Я попробую, — Талис не винит его: тот Виктор, который с ним познакомился, вряд ли когда-либо сталкивался с чем-то серьёзнее стресса пустых переживаний не выполнить поставленные задачи в срок. Но, возможно, они и были на то партнёрами, чтобы дополнять друг друга каждый раз, когда один не справляется. Джейс выдыхает, сбрасывая с себя излишки напряжения, и всматривается в кристалл, который, беспорядочно дёргаясь, уже выстраивает вокруг себя призрачные контуры рун. Виктор, безоговорочно уступив ему в ответственности, косится на дверь. И вздрагивает, когда та дёргается от удара с той стороны. Открывайте! Открывайте немедленно! Пилтоверец только надеется, что трость, никогда ранее его не подводившая, поможет ему и в этот раз. — Они почти прорвались, — тревожно заявляет он, разворачиваясь к опустившему на регулятор руку Джейсу. — Перестань торопить меня, Виктор, — отрезает тот, чеканя каждое слово резкой грубостью — чтобы дошло. Талис наклоняется чуть вперёд, пытаясь лучше всмотреться в проявляющиеся силуэты, поддерживаемые нарастающим вокруг камня полем. Джейс смотрит на руны, и шум ударяемой сапогами двери отбрасывает его на годы в прошлое, отрисовывая в сознании каждый взмах посохом. И на секунду воспоминания играют с ним, дорисовывая под нестабильным кристаллом контролирующую его сухопарую ладонь. Регулятор щёлкает, и в глазах отражаются сияющие переплетения колец — энергии, которую подвластный рунам камень перенаправил из своей неконтролируемой агрессии в нечто смиренно новое. Джейс слышит, как стоящий рядом Виктор вздыхает в восторге — гремящие за спиной двери его больше не волнуют. Талис поджимает губы — ещё рано радоваться. Щелчок. Ещё одна вспышка становится второй чередой колец, обернувшихся вокруг эпицентра своего естества. Джейс не знает, но чувствует, что этого недостаточно. Он рвано выдыхает, всё ещё не зная, как ему удаётся попасть так точно: получалось бы у Виктора — удивляться было бы нечему. Талис вспоминает тот шум, с которым посох ударил по снегу, и удар по ту сторону кабинета дополняет воспоминание. Он косится на Виктора, глаза которого горят восхищением почти что вровень кристаллу, а после — опять на камень, который вместе с ними открывает в себе что-то совершенно невиданное. Всё получится. Щёлкает регулятор. Кристалл заходится незнакомым мерцающим шумом, и мощный столб энергии вздымается ввысь, рассыпая поздравительные фейерверки искр вокруг. Джейс чувствует невесомую лёгкость в ногах, и по тому, как цепко его хватает за руку Виктор, понимает, что тот тоже. Хочется засмеяться смехом маленького мальчика, найденный кристалл которого вдруг ожил ожидаемой от него магией — прямо так, как он того хотел и как тем хвастался перед мамой. И Джейс смеётся, но яркая вспышка, сопровождаемая шумом победы, перебивает как его, так и жизнь, останавливая последнюю на мгновенные секунды своего величия. Талис закрывает глаза и чувствует, как его отпускают. И этот миг отдаёт послевкусием ярких красок забытого воспоминания о невесомости. Исчерченный звёздными системами потолок, подсвечиваясь утихомиренным наукой магическим камнем, казалось, расширился до масштабов ночного небосвода. Из разбитых окон веяло прохладой, словно ветер, став свидетелем грандиозного открытия, притих, любуясь каждым зависшем в воздухе пергаментом, каждой левитирующей гайкой, чтобы потом донести о том каждому опавшему листку, каждой улице великого города Прогресса. Всё ощущалось донельзя легко: собственное тело, собственная ноющая боль, собственный дух — ещё не успевший прожить весь масштаб собственных достижений. Джейс смотрит вниз, на то, как высоко он поднялся, и усмехается, когда рядом пролетают разбросанные им ранее бумаги, инструменты, перекликаясь друг с другом парой заряженных искр. Это в самом деле выглядит как мечта. Забытая, брошенная, но всё же мечта, которая сдержала своё обещание — исполнилась. Джейс поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с Виктором, парящим по ту сторону эпицентра всеобщей взволнованности — их первоочерёдно. Он видел его разным. Иногда заставлял быть разным. Но настолько счастливым: в свободе от сдержанности, вежливости и застенчивости, без тревожной дотошности и, иногда, заносчивой учёной гордыни — впервые. И, освещённый успехом идеи всех своих бессонных ночей, возможно, первый и единственный раз в жизни настолько свободный от собственных мыслей, тут же отдающих болезненной тяжестью в ногу, Виктор выглядит не просто заточенным до идеала в каждой черте элитарным учёным. Он выглядит очаровательным. И Джейсу кажется, словно весь окружающий их мир сузился только до них двоих. Талис замечает проплывающую рядом с лицом шестерню: маленькую, диаметром в палец. И, смеясь, как ребёнок, не может удержаться от того, чтобы не подтолкнуть её к Виктору, как доказательство реальности происходящего. Как аллегорию их дополняемости друг другом — две детали, взаимодействие которых способно сдвигать города. Виктор ловит шестерню как награду, касается кончиками изящных пальцев и смотрит на Джейса с восторженной нежностью — этот взгляд лучше любых из всех возможных слов говорит о благодарности за всё пережитое, начиная с самого первого дня их знакомства. Он сжимает её в ладони и издаёт тихий смешок: это всё было чистого рода фантастикой, и даже не верилось, что у него так хорошо получилось попасть на нужного человека. Виктор отталкивается, ныряя в невесомости, и наслаждается не ограниченной неполноценностью его тела свободой. Джейс пытается следовать его примеру, но все его движения беспорядочны, как у выброшенный из воды на берег рыбы. Он снова заходится смехом, наблюдая за тем, как легко это выходит у Виктора, успевшего перевернуться вниз головой: всё в той же замысловатой заунской одежде, откидывая с глаз растрёпанные беспорядком пережитого волосы. Талис всегда перед собой честен. И он бы солгал, если бы попытался поспорить с тем, что этот пилтошка, каким бы странным порой ни был в своих манерах, тоже что-то менял в его внутренней конструкции, со своей привычной ювелирностью латая разбитые жизнью надежды, которые Джейс уже отчаялся починить. — Вы можете прекратить летать? — вдруг возмущается Хеймердингер, заметив, что для всех его предыдущих рассуждений эпицентры прошлых убытков оказываются слишком отвлечены ими созданным. Он качает головой, не зная, во что он не верит больше: в то, что донельзя послушный помощник по каким-то причинам его ослушался и, зная все возможные последствия, всё же сделал, ещё и заново, то, во что верил, или в то, что у него в самом деле получилось. После профессор косится на фигуру Талиса и хмурит брови — вот и причины. — Я не совсем уверен в том, как сделать это, сэр! — незатейливо отвечает Виктор, глядя на того вверх тормашками. Хеймердингер, до того хмурый, окидывает его удивлённым взглядом с головы до ног с ног до головы, и кустистые брови ещё больше сгущаются над глазами. — Виктор, мой мальчик, во что это ты вырядился? — он грозится пальцем, выстраивая в голове совершенно не радующие его подозрения. Неужели?.. — Так ходят в Зауне, профессор! — с заметной гордостью в голосе поясняет Джейс, который, незаметно для Хеймердингера, уже оказывается левитирующим над Виктором. Последний протягивает руку, до того безуспешно пытаясь перевернуться, и Джейс, привычно хватая его за запястье, резким движением тянет на себя. Хеймердингер качает головой, наблюдая, как их двоих инерцией относит вверх, к потолку, где прямо над головой Талиса начерчено солнце. — Будущее Пилтовера не может выглядеть так, юноши… — когда Джейс, коснувшись потолка, отталкивается, плавно утягивая Виктора вниз за собой, он вспоминает байку, в которой вручную сделанные крылья погубили забывшегося создателя. Хеймердингер вздыхает, а после, услышав размеренный стук каблуков за спиной, оборачивается в удивлении от услышанного. — Это решать Совету. Застыв на пороге кабинета, Медарда сдержанным взглядом окидывает мерцающую в воздухе пыль разорванной сильным энергетическим всплеском магии. Рассматривая парящие в воздухе предметы, которые изредка отдают вовне пропитавшими их слабыми разрядами, она не сдерживает улыбки — ночь ещё не закончилась, но её уже смогли удивить. Мэл переводит своё внимание на две левитирующие в застывшем хаосе фигуры, благодаря которым жизнь Пилтовера больше не будет прежней. И, игнорируя одну из них, внимательно смотрит на вторую. Она точно убеждается в том, что недооценивала выходца из Нижнего города. И тенью на её лице проскакивает мысль, что далеко его отпускать нельзя — он может быть полезен. — Возможно, наступило время, — Медарда делает паузу, всматриваясь в сияющий невинным голубым светом кристалл, — для Эры магии. — Хэкстека, — поправляет Джейс и смотрит на неё в ответ с заметной для той настороженностью: он улавливает в её взгляде что-то по-заунски хищное, с умом скрытое от других за статусом и манерами — то, что он давно научился различать. Но пока ещё не знает, что ею руководит. Талис опускает взгляд на Виктора, который, почувствовав то, отвлекается от начавшего ощутимо терять в своей мощности кристалла. — Эры Хэкстека, — поддерживает он, ощущая, как тяжелеет в груди. И он не знает, от чего точно: начавшего возвращать себе все свои законы притяжения, или ответственности, которой успех требовал больше, чем поражение.