Часть девятая, в которой об открытиях
16 февраля 2022 г., 13:06
Примечания:
Этой главы не было в планах — я решил её добавить непосредственно перед тем, как за неё взяться.
Трусливое собственничество.
Джейс думал об этом каждый раз, как переступал порог в лабораторию. Трусливое собственничество — одна из самых главных язв Пилтовера, которую тот постоянно пытался заколотить досками настойчивых доводов и покрыть тканью наигранной вежливости. Талис замирает напротив небольшого сундука, стальные стенки которого перебивают едва осязаемый звон нестабильных кристаллов, и хмыкает: Совет настолько боялся, что в Зауне их лакомый кусок доходов кто-то захватит, что согласился выделить и место, и деньги на самую большую лабораторию, которую только можно было организовать в Пилтовере. Ещё и с кузницей под боком, которая для Джейса никогда не сравнится с его собственной — слишком вычурно.
Талис не мог не согласиться с тем, что в Зауне не стали бы пытаться просунуть что нос, что глаз в каждую доступную щель, чтобы выведать о происходящем. Но у него также не было и гарантии того, что Пилтовер будет абсолютно честным и справедливым по отношению что к ним, что к нему в частности.
Как бы ни пытались настоять что Виктор, что Хеймердингер, что тот прилизанный, похожий мордой на крысу, советник — Джейс наотрез отказался надевать их шёлковые утончённые тряпки и каждое подобное предложение воспринимал оскорблением собственного достоинства. Выслушивающий это тогда Виктор едва ли не задохнулся от возмущения, но если он не просто должен — обязан был поиграть в переодевания, то благополучие заунина в Пилтовере не зависело от одежды. Только степень уважения к нему, но Джейс скорее дал бы переехать себя собственному мотоциклу, чем притворился бы пилтошеской интеллигенцией подстать Виктору, лаборатории, Совету и всему Пилтоверу на радость и одобрение.
Талис помнит, как его тогда почти вывели на эмоции, в которых он не отвечал ни за свои слова, ни за тон, ни за жесты, и которыми настойчиво хотел показать, что его никто не смеет даже пытаться перекроить и перелатать — не та закалка. И если бы Виктор, который уже догадался, что настоять было осознанным ущербом себе, и которому было важно сохранить их с трудом достигнутое без дальнейших предвзятостей, не заступился, то Талис показал бы заносчивому куску Советного самомнения, куда тот волен засунуть свои сюртуки.
Это были первые месяцы начавшейся профессиональной и одобренной деятельности, и Виктор тогда для себя осознал, что легко не будет.
Джейс понял, что будет нелегко ещё когда взламывал замок двери Хеймердингера. И если первые два месяца после знакомства с пилтоверцем были знакомством с вершиной айсберга, то настоящие прелести стали открываться со временем — в течении первых двух лет.
Любые беседы с Хеймердингером, любившим заходить к ним едва ли не каждый день и едва ли не в одно и то же время — что уже подбешивало — Талис брал предпочтительно на себя. Что это за фрукт он понял ещё с самого начала, как и знал, каким услужливым попытается перед ним быть Виктор, который — о боги — взломал его кабинет, чтобы заставить тогда целый город упасть на задницу. И нельзя было передать его радости, когда профессор, не имевший никакого права над тем, чтобы вытурить его обратно «заботиться о своём благополучии» в Заун, стал заходить всё реже и реже, не действуя ни ему на нервы, не нервируя Виктора.
Проблемой поважнее позже оказался сам Виктор. И, помимо обесценивания как похвал, так и в принципе себя самого, что раздражало в Джейсе его внутреннего героя-моралиста, существовала ещё вовлечённость, благодаря которой всё, что не касалось объекта этой увлечённости, благосовестно игнорировалось. Талис был уверен: если дать Виктору в руки книжку и открыть настежь окно, то у него будут все шансы туда выйти. Может, даже пока будет падать — всё равно продолжит читать.
Джейс не мог похвастаться особой аккуратностью во время рабочего процесса, но теперь ему приходилось следить ещё и за Виктором, для которого конкретная работа в конкретное время была важнее мира вокруг. Этой концентрации можно было позавидовать, но ей же можно было и посочувствовать. И Джейс думал об этом каждый раз, когда только и успевал пнуть какой-то обрезок, осколок, упавший инструмент и прочие нюансы их рода деятельности из-под ног уткнувшегося в бумаги Виктора.
Другой проблемой стала жертвенная отданость той самой работе, из которой вытекало и всё предыдущее: самокритика и вовлечённость. И если адекватное восприятие способностей можно было уверенно подтянуть за уши, то со всем остальным бороться было бесполезно.
Джейс искренне удивлялся, как с таким набором качеств Виктор в принципе дожил до их знакомства. Но сейчас, когда обоих прижало к стенке ответственностью за изобретённое и подпёрло между ног коленкой требуемых капризов Совета, он понял, что Виктор точно не доживёт до их завершения, если ему, время от времени, не вмешиваться.
Талис не мог назвать ободряющей для себя работу ещё и няньки, но пилтошке, исходя из некоторых его рассказов, было не привыкать к тому, чтобы кто-то пришёл засунуть ему в рот ложку. В этом было что по-своему потешное, особенно когда Джейс вспоминал, что Виктор его старше на приличных шесть лет.
Виктор замирает, когда на стол рядом с ним шумно опускается поднос.
— Джейс, зачем это? — он тянется чуть вперёд, заглядывая в тарелки так, словно их наполнили гвоздями, а после склоняется обратно к собираемой им сфере — прототипной детали одного из многих проектов, каждый из которых важнее другого, но равносилен другому в интересе.
Джейс разворачивает к себе стул.
— Есть такая штука, — он театрально взмахивает рукой, словно пытается объяснить тем жестом доступнее, как если бы напротив сидел ребёнок, — называется едой. И нужна она…
Нависшие волосы скрывают лицо Виктора, но Джейс буквально видит, как тот закатывает глаза и поджимает губы.
— Я знаю, что такое еда, Талис, — пилтоверец, перебивая, поворачивается, и то, каким интеллигентно-злым он, оскорбившийся, пытается выглядеть, выводит Джейса на улыбку. Он не может уйти от мысли, что недовольный Виктор выглядит донельзя очаровательно, чтобы не поддеть его ещё раз.
— Да ну? — заунин подпирает подбородок ладонью, уткнувшись локтем в колено, и вскидывает вверх брови, потому что этим — реакцией — его не задеть и не напугать. Не Виктору, во всяком случае. — А как вообще есть хоть в курсе?
Виктор выпрямляется, разравнивая спину с грацией прилежной леди, и Джейс уже знает эту его манеру включать в себе интеллигенцию, при которой тот всегда пытался отстоять независимость своей чести, даже не задумываясь о том, как потешно это выглядит со стороны. Талис думает, что только ради этого и подшучивает над ним, потому что пилтоверец вряд ли когда-либо увидит себя его взглядом.
— Я хочу для начала закончить работу, — Виктор кивает в его сторону отвёрткой, чтобы вздрогнуть, когда ту вдруг выхватывают из его руки. Джейс смотрит на неё скучающим взглядом, и трясёт ею так, словно та должна запеть, чтобы развеселить его.
— Тебе, — он указывает отвёрткой на пилтоверца, когда чуда всё-таки не происходит, — нужно лет так… семь, чтобы закончить работу. Не хочу расстраивать, но так долго без еды не протянет никто.
Джейс подкидывает отвёртку в воздухе, чтобы после поймать ту обратно, а потом подкинуть снова. Лишённый инструмента и, как следствие, занятия, Виктор наблюдает за этой потехой нахмурив брови — года идут, но многие вещи остаются без изменений. Он качает головой, мягко опуская ладони на стол, и ждёт, когда Талис заскучает, не получив ни должного результата ни, по меньшей мере, внимания в свой адрес. Если тот думает, что он один знает, как повлиять на другого, то глубочайше заблуждается.
— Никто у тебя не заберёт твою работу, Ви, — Джейс жмёт плечами, и Виктор понимает, что заблуждается тут как раз таки он. — Можешь расслабиться и просто дать себе три минуты поесть. Не схлопнется твой Совет от ожидания.
Виктор смотрит на Джейса в полуоборот, рассматривая его сосредоточенность даже в таком пустяковом деле — забаве. Он прикусывает нижнюю губу, удивляясь, как у него так хорошо получается зрить в корень.
— Почему тебя всегда так волнует поел я или нет? — между делом спрашивает пилтоверец и протягивает руку к подносу, но не спешит притянуть тот к себе. Отвёртка больше не подлетает, когда Джейс ловит её, крепко сжав в ладони.
И в самом деле — почему?
Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на поднос и пожелать увидеть там однозначный ответ. Талис и сам не особо знает, с каких пор — раньше он ни о ком так не пёкся, кроме, разве что, мамы. Но это было исключение, которое само собой разумелось.
Он немного хмурится, вспоминая всех тех, о ком он мог побеспокоиться: до около двадцатилетнего возраста у него был большой круг общения, но Джейс, который сам крайне нуждался во внимании и утехе, даже если бы и захотел — мозгами не дорос до заботы о ком-либо. Он и о себе толком тогда не мог, когда напивался до света перед глазами, падал до помутнения в затылке, промокал под дождём, просыпался в канавах, курил всякую мерзость и ел мусор ничуть не лучше того, который выкуривал.
Талис хмыкает — не лучшее было время. Хотя, наверное, крайне необходимое ему тогда.
Он вспоминает тот переломный момент, когда резко перешёл от беспризорничества до затворничества, при котором засел в кузнице со своими воспоминаниями об отце и тем наследием, что от него осталось. Тогда все те «друзья», которые у него были, разбежались как крысы в страхе перед светом. Остались только знакомые — связи, которые были не больше, чем рабочая или информационная помощь.
Виктор был единственным, кто стал ему так продолжительно и даже по-настоящему близок. Пилтошка. Какая ирония.
И всё же Джейс всё равно не знал, почему его беспокоило, поел тот или нет, уверен он в себе или нет, что он о себе думает и как себя ведёт. Возможно, это была благодарность: не сколько за рабочую возможность, сколько за сами отношения, в которых ему было как-то удивительно спокойно. Возможно, он просто шёл на поводу своего эгоизма, желая стать кем-то вроде защитника для того, кто очень сильно в таком нуждался. А может, он, безо всякого подтекста, просто хотел сделать чью-то жизнь немного лучше — там, где ясно видел, что в той пострадало и что не спешили чинить.
А может, это всё было в совокупности.
Виктор забавлял его многими своими манерами и привычками. И о нём, во многом этими же манерами и скованным, просто хотелось позаботиться. Как о камне, который, при должной обработке, способен был генерировать магию.
Джейс не был особым экспертом касаемо взаимодействия людей, но, кажется, для того они и были социальными животными, чтобы кто-то с кем-то чем-то делился.
И он всё ещё был благодарен Виктору за то, что тот просто оказался тем, кем он был — любопытным аналитиком, который смотрел не на то, как он выглядит и откуда родом, а на его способности и возможный потенциал.
Талис кивает головой: теперь он понял, почему его беспокоило, поел Виктор или нет, что он думает о себе и о том, что делает. Пилтоверец в своё время отнёсся к нему так, словно Джейс не был вороной в этом донельзя белом городе, и был первым на весь Пилтовер, кто задумался, что у того тоже есть своя жизнь и занятость.
Кто, как не Виктор, заслуживал к себе уважения? Кому, как не ему, уважать себя за всё то многое, что он делает.
Уж явно не тому из Совета — с крысиной мордой и такой же природы мыслями.
И явно не Медарде, которая каждый раз между делом спрашивала что-то невзначай про заунские порядки.
— Ви, от работы кони дохнут, — Джейс перекидывает отвёртку в другую руку, чтобы освободившейся подтянуть к себе пару разбросанных по столу бумаг с записями и алгоритмами ядра действия Хэкс-врат — мощного экономического насоса, реализацией которого Совет был крайне обеспокоен. И Виктор, благодаря им, тоже не отличался особым спокойствием. Талис был один, кто относился к этому с абсолютным равнодушием: для Зауна с этого ни толку, ни прогресса, ни денег. Для себя… разве что новый опыт.
— А если ты ещё и есть не будешь, то посчитай, насколько тебя хватит, — Джейс всматривается в витиеватый почерк Виктора — с таким бы в писатели, а не учёные.
Пилтоверец, зная, что в покое его не оставят, берёт в руки тарелку — ещё даже не успело остыть. Он не может сказать, что чувствует голод или что в нём вдруг проснулся заглушённый работой аппетит, но с тем, что его уже не хватает, Виктор спорить не мог. Время от времени опираться на ногу становится почти что невыносимо, и не нужно быть медиком, чтобы подчеркнуть, что расшатанное изначально здоровье пошатнулось, начав резонировать последствиями.
Виктор не знает, что тому причина: его истязающий за последние годы график работы, в котором, если бы не Джейс, он в самом деле бы не ел и не спал, или тот злополучный вдох, при мысли о котором тут же тисками сжимало лёгкие.
Виктор смотрит в тарелку и не может сдержать улыбки: он не был особо привередлив в еде (если только та не смотрела на него в ответ, не бегала по тарелке и с неё стекало литрами масло, хотя и в этом, несомненно, были свои исключения), но то, что Джейс не просто запомнил, а ещё и каждый раз старался выбирать то, что больше всего ему нравилось, не могло не греть душу. Пилтоверец косится на стакан сладкого молока, оставшегося на подносе, — это уже было традицией.
Он не знает, насколько его хватит, но хочется верить, что с таким вниманием хватит надольше.
— Спасибо, Джейс, — Виктор по-прежнему не испытывает особого аппетита, но всё же соглашается с тем, что лишней порция еды для него, уже немного успевшего сбросить в весе, не будет. Талис кивает, дав понять, что он услышал, и продолжает бегать глазами вдоль начерченных заметок. Он находит пару ошибок, которые, похоже на то, что сонный тогда пилтоверец не заметил, но гуманно молчит, когда о керамику посуды начинает постукивать ложка — ещё спугнёт.
Но даже то оказывается бесполезным: Виктор, который был на постоянном взводе от проекта таких масштабов, немного тянется вперёд, пытаясь понять, почему Джейс так долго завис над одним листом, если, из логики его соображений, там всё должно быть правильно и доступно. Вместе с тем, он всё ещё пытается есть, и в какой-то момент уследить за напарником становится для него важнее, чем за тем, чтобы как следует прожевать. Он снова в любопытстве немного вытягивается, чтобы, чуть завалившись на бок, шумно глотнуть воздуха, а вместе с тем, не вовремя, и еду.
Джейс слишком увлечён записями, чтобы следить за пилтоверцем или окружением: в лаборатории спокойно, поводы для беспокойства мизерные. Потому, когда перед ним заходятся в страшном хрипе, как если бы он сидел в палате рядом со смертником, это застаёт Талиса врасплох.
— Ты решил, что если не от голода помирать, так от удушения? — Джейс с безразличием в жесте бросает бумаги обратно на стол, словно те вдруг стали бесполезными каракулями — мусором, роняет отвёртку где-то на пол рядом с собой и тянется к Виктору, чтобы похлопать того по спине, попутно перенимая у него тарелку, чтобы закинуть ту на стол, пока всё то многое в ней оставшееся не оказалось на них, на полу и на разметавшихся бумагах. Виктор кашляет до того, что на глазах проступают слёзы, а застрявшая каша саднит в горле острыми камнями мелкой щебёнки. Он сгибается пополам, подставив кулак ко рту, и пытается заставить себя быть тише, словно эта ситуация портит ему честное лицо или кому-нибудь мешает.
— Да откашляйся ты нормально, ну, — Джейс не понимает, чего тут можно стесняться, и это рабство собственных предубеждений, которые кажутся ему необоснованно глупыми — особенно в контексте вопроса собственного благополучия, его раздражает, от чего он, не вняв прикладываемой силе, хлопает ощутимо сильнее прежнего. Помогает — Виктор приглушённо хрипит и замолкает, опустив голову на колени. Его спина слабо вздымается от коротких частых вдохов.
Талис откидывается на свой стул и запрокидывает руки за голову, пытаясь куда-то перенаправить нерастраченный адреналин. Он сжимает и разжимает кулаки, поправляет упавшие на лоб пряди коротких волос, проводит ладонью вдоль лица, раздражённо массируя брови. Следом за злостью проскакивает испуг — не хватало ему ещё, чтобы Виктор в самом деле решил откинуться. Ещё и от чего — нервный смешок — тарелки каши.
— Там, где не надо, у тебя манерка к манерке и вилочка к ложечке, — Джейс раздражённо взмахивает рукой, и начавший приподниматься Виктор чувствует, как разрезанный жестом воздух качает пряди его волос. — Но там, где надо пять минут стрункой побыть — ты всё никак не усядешься! Что, недотрога у нас теперь по настроению, принцесса Прогресса?
Талис хлопает себя кулаком по бедру и, раздражённо дёрнув плечами, словно силясь сбросить с них напряжение, в резком кивке поворачивает на Виктора голову. Напряжённая до то рука расслабляется, разжимаясь из кулака обратно в ладонь, когда Джейс осознаёт, что явно перегнул палку.
Раскрасневшийся, в перекошенном жилете и развязавшемся обратно в полосу ткани галстуке, вытирая слёзы с глаз тыльной стороной запястья Виктор смотрит на него глазами домашнего кота, которого швыранули за шкирки, чтобы потом прийти и полюбоваться его поведением. Он шмыгает носом, и Джейс виновато прикусывает губу.
Всё же переборщил.
— Я не хотел, — Талис отводит взгляд, потому что Виктор выглядит настолько несчастным, что от того даже как-то щемит в сердце совестью: так рваться защищать его перед давлением грёбаного города, чтобы сорваться на такую херню. Но Джейс бы соврал, если бы сказал, что он не испугался — это и было той причиной, из-за которой он разозлился.
— Извини, — он косится на Виктора, который дрожащими руками завязывает платок на своей шее, плотно поджав в обиде губы. Джейс неловко потирает затылок, не зная, что такого сказать, чтобы объяснить механику своей реакции, потому что её, неправильно истолковав, однозначно примут на себя, как и всю ответственность.
С нескрываемым раздражением, Виктор резким движением поправляет жилет и, игнорируя любые сказанные в его адрес слова, разворачивается к столу как положено. Джейс, провинившись, молча наблюдает за ним, выжидая, пока тот оклемается ещё и от сказанных сгоряча слов. Виктор вздыхает, зависнув над сферой, и обнаруживает, что рядом нет отвёртки. Талис замечает это тоже, потому спешит оглянуться рядом с собой, чтобы скорее подхватить ту с пола — вот и ключик для дверки, захлопнувшейся от обиды коммуникации.
Виктор в который раз за два прожитых года утверждается в заключении того, какой нерегулируемой топкой было устройство восприятия мира у Джейса Талиса: сгорало всё, что только могло сгореть — даже если изначально и не намеревалось, а после невыпускаемым паром активизировало все поршни в механике его действий и слов, от чего его несло и несло импульсами, взять под контроль которые было вне устройства того локомотива, что представляло из себя его сознание. Ручку реверса, похоже, Джейс давным-давно с корнями выдрал из стойки самоуправления — потому не существовало ничего того внутри, за что можно было бы потянуть и дать неконтролируемому движению сию же секунду отключиться.
Так было и так оставалось. И осталось бы дальше — в большинстве случаев Джейса вполне всё устраивало. Но потом в его жизни появился Виктор — единственный, кто знался в механике равносильно ему хорошо. Может, не так хорошо в практической её части, но в теории явно претендуя на лидерство.
Окружающим явно в том повезло: так же, как Джейс знал, где нужно заступиться за Виктора, последний в точности до каждой секунды определял, когда необходимо перебить первого, чтобы не допустить перегрева и взрыва системы, которой зашибет всех, включая саму же систему.
Проблема была в другом: наблюдать со стороны и вовремя действовать было пусть и сложно, но вполне себе реализуемо. Но когда локомотив нёсся на тебя самого, то оставалось либо успеть увернуться, либо понадеяться, что собственные просчёты в энергорасходах того остановят конструкцию в паре секунд до болезненного столкновения.
Неконтролируемость Джейса проявлялась во всём: в его шутках, в его грубости, в резкости жестов и в чрезмерно суровой прямолинейности, которая порой отдавала отсутствующим напрочь инстинктом самосохранения. И Виктор был уверен: не научись тот предосторожности, то до их встречи явно бы не смог дожить.
Пилтоверец знал, что легко не будет, и легко в самом деле не было: хоть со временем резкость заунина разбавило проявляемой им дружеской симпатией (к счастью Виктора, Джейс оказался вполне из себя коммуникабельным и, при условиях доверия, даже открытым — настолько, что иногда контрасты между приобретённой неперебиваемой настороженностью и юношеским глупым ребячеством не укладывались в голове), но над его самоконтролем и уважением чужих душевных организаций предстояло достаточно много работы.
Виктор не сказал бы, что горел ярым желанием подбавить себе, помимо профессиональных, ещё и забот воспитателя. Но всё-таки хотелось попытаться понять устройство этой системы разума — перепаянной, перелатанной, со множеством надломанного, недостающего и непроспонсированого.
В конце концов, Джейс ведь проявлял подобную взаимность по отношению к нему и его собственному конструкту личности. И раз он так заслуживал многого, то это было одним из решений его окрепшей личности.
Пусть Талис привыкает, что к его ногам ничего не упадёт, если он будет яро требовать. И пусть привыкает, что отвечать нужно не только за обещания, но ещё и за слова.
— Дай мне сюда отвёртку, — Виктор вытягивает руку по направлению к Джейсу, но от рабочего стола не поворачивается — тот не заслужил сейчас его внимания. В скуке ожидания, он косится на тарелку, одиноко застывшую посреди стола, и поджимает губы — как же легко всё можно перечеркнуть. Будь у Виктора вольности в порядке вещей, то он бы тоже зашёлся истерикой, а после швырнул бы посуду куда-то в стену — там уж куда попадёт.
Джейс знает, что это всё попытки потаскать его за нос чувством вины, а после зачитать лекцию длиной во всю жизнь или хотя бы до тех пор, пока он не начнёт убедительно жрать себя раскаянием за собственные проколы. Иногда у Виктора, конечно, всё же получалось прижать его к стенке своими аргументами, и тогда себе же дороже было выслушать и со всем согласиться — иногда всё же морально-этический пинок был по заслугам, потому что Талис знал, что святым он не был. Да и вряд ли стремился к тому.
Но сейчас он знал, что нового ему ничего не скажут, как и знал, в чём конкретно он был виноват. Хуже было другое — Джейс не мог сразу подобрать слов, а Виктор не хотел ждать, пока он перероет весь свой словарный запас.
Напористость и наглость сейчас были крайне опасными решением в сглаживании ситуативных углов. Но заунину ли привыкать к рискам?
Джейс хватает протянутую ему руку и тянет ещё не успевшего опешить Виктора на себя. Когда того начинает стаскивать со стула, на котором сидит, он ногой поддевает одну из ножек, помогая развернуть тот к себе, а после — притянуть ближе. Ближе настолько, что Талис чувствует, как колени рефлекторно сжавшего ноги Виктора скользят вдоль внутренней стороны его собственных.
В решении любого конфликта дистанция была худшим из всех препятствий на пути к решению.
Виктор в возмущении приоткрывает рот, а его только-только начавшие бледнеть скулы вновь наливаются яркой краской. Джейс на взводе от собственной наглости, и его взвинченность вдруг отдаёт уколом какого-то производного чувства в груди, когда пилтоверец злостно хмурит брови. Он буквально видит, как в глазах напротив разбиваются иллюзии невысказанных нравоучений — Талис в самом деле был неоднозначным, чтобы суметь предугадать его реакцию.
— Да как ты вообще посмел… — задыхается шокированный такой выходкой Виктор, силясь выдрать запястье — в остальном он сидит неподвижно, зажатый в ногах крепкими бёдрами.
— Слушай меня, — Джейс несильно сжимает его запястье, призывая перестать дёргаться абсолютно везде. Когда его смиряют уничтожающим взглядом, который — будь эта аллегория перенесена в жизнь — уже пропалил бы голову заунина насквозь, но всё же послушно затихают, он, сменив усмешку решительности на искреннее дружелюбие — даже мягкость, решает продолжить: — Я виноват, хорошо? Сказал на эмоциях, потому что ты звучал так, словно ещё хоть один вдох — и поминай как звали. Думаешь, мне сильно понятно, куда тебе там что залезло и насколько серьёзно?
Талис отпускает его запястье, откидываясь на спинку стула, чтобы увеличить расстояние между ними. Вот и сказал.
Виктор заметно смягчается в выражении, но теперь злость сменяет недоверие: он поджимает губы и, чуть повернув голову, косится на Джейса.
— Ты всегда чуть что, так ложечка для десерта, вилочка для салата, салфетку на коленки и спину ровно, — Джейс взмахивает рукой, припоминая все те дурацкие заморочки этикета, которые, в его понимании, существовали только для того, чтобы усложнять жизнь: зачем нужна сотня приборов, если функция у всех всё равно общая? Пустая трата денег и времени ради эстетически-извращённых прихотей.
— А тут вдруг крутиться решил, как не в себя. Мне что, сидеть и смотреть на тебя, пока тебе эта еда сама комом в горле не станет?
Виктор слушает, не перебивая, но пока Джейс говорит, успевает приподняться и отодвинуться чуть назад — настолько, насколько нужно, чтобы их ноги не соприкасались больше. Его внимание тот уже всё равно обратил на себя — к чему ему, пострадавшему и ткнутому ещё в то носом, продолжать этот акт тактильности. Не то чтобы ему было крайне некомфортно, но если для Джейса такие взаимодействия были в порядке вещей, то для Виктора это было уже чем-то крайне близким. Не уровня рабочих партнёров.
Джейс на то чувствует какой-то слабый укол обиды — почти незаметный, словно воткнутая в кожу иголка. Но и Виктор не выглядит достаточно разобравшимся с собственной — заметной и транслируемой.
— Я тебя понял, — он складывает руки на груди и, позволяй ему собственные возможности, ещё бы закинул одну ногу на другую. — А знаешь, что следует сделать, чтобы подобного не случалось?
Джейс обращает внимание на отвёртку в своих руках и жмёт плечами — он догадывается.
— Больше не проявляй инициативы касаемо моего питания. Никаких требований, даже если я в самом деле в этом нуждаюсь, — Виктор чуть вздёрнул голову вверх, демонстрируя своё стойкое чувство гордости за собственное достоинство. Теперь уже его очередь говорить на эмоциях — Джейс хоть и отличился крепким словом, но всё же был в чём-то и прав. Но повод для гордости Виктор ему за сегодня уже дал, теперь была пора для обратной связи. — Это ясно, Талис?
Джейс задумчиво качает головой — догадался правильно. Он не думает, что это достаточно равносильное и в принципе оправданное условие, учитывая, что вредит Виктор этим только себе — ему, Джейсу, если так посудить, от того никакого наказания.
Ещё одна гордовитая пилтошеская тупость. Талис усмехается — забавный тот.
— Разве я сказал что-то забавное? — Виктор наклоняется чуть вперёд, и Джейс только вскидывает брови на то, каким внушительным тот пытается выглядеть. Он смотрит ему в глаза, янтарь которых горит огнём кузнечной печи, и впервые находит пилтоверца привлекательным до какого-то странного, коснувшегося кончиками изящных пальцев груди, чувства трепета — иголок, едва воткнутых в кожу.
Джейс думает, что хватит с него на сегодня повышенной эмоциональности — как-то странно она резонирует. Он подкидывает отвёртку и, поймав, протягивает ту Виктору.
— Да нет. Всё в норме, Ви, — Талис улыбается кончиком губ. — Предельно ясно.
Виктор хмыкает, удивляясь тому, как это тот так легко согласился. Но всё же, получив желаемое, успокаивается, сохранив только слабую хмурость в чуть сведённых бровях. Он забирает отвёртку, а после, встав, разворачивает стул обратно к рабочей поверхности.
Джейс наблюдает за ним, а после вдруг спохватывается:
— О, кстати. У тебя там ошибки в записях.
Виктор, ещё толком не успевший сесть и настроиться на работу, выпрямляется.
— Это где ещё? — он озадаченно хмурит брови и, не дожидаясь, тянется к разбросанным по столу бумагам. Убирая поднос, который сейчас волнует его в последнюю очередь, он, вовлечённый, хватает стакан со сладким молоком и, надпив, нависает над столом, стараясь перенести всю опору на здоровую ногу.
Джейс какое-то время ещё любуется им, и только потом уже, пару минут спустя, поднимается сам. Когда Виктор снова отпивает молока, облизывая губы, он думает, что у любого условия есть исключения. И что есть в Викторе всё же что-то кошачье: начиная от любимого тем молока и заканчивая его попеременными то нежностью, в которой он смущённо поправлял волосы и стеснялся сказать лишнего слова, то гордостью, в которой не стеснялся отпустить санкции локального распространения, как когти.
возможно совершенно точно останется один что накануне, что непосредственно в сам праздник, что в последующие после того дни. И снова будет клевать носом над бумагами, которые начал ставить выше собственной жизни.
Было очень уместно напомнить, что мама была бы очень рада его увидеть — он, Джейс на то усмехался, как-то особенно ей полюбился. Хотя, не скажи этого она, Талис взял бы на себя ответственность этих слов.
Виктор забавный. С ним было приятно.
Было приятно что тогда, что сейчас — на четвёртое преддверие их совместного нового года. И на третий год, когда Талис не позволял ему похерить свой собственный день рождения.
Виктор улыбается прямо как тогда — в окрыляющем свете кристалла, когда миссис Талис открывает духовку, чтобы, выжидая пока горячий пар поднимется вверх, достать пирог, который она испекла специально для него. Он в смущении кладёт руку себе на грудь, думая, что сколько ещё таких дней рождения ему будет отведено — столько же он будет чувствовать эту приятную неловкость от потраченных на него сил просто за то, что сегодня тот день, когда он не сделал ничего, кроме как родился. И то — даже не своими усилиями.
Успевшие познать жизнь стаканы из зелёного стекла в руке ощущаются приятнее любого пилтоверского хрусталя, а домашнее вино кажется изысканнее любого из категории долгой выдержки.
— Совсем похудел, — беспокоится женщина и по-матерински заправляет пряди волос Виктору за ухо — чтобы не мешали. — Джейс тебя там не мучает?
Джейс соглашается с первым: Виктор в самом деле подсбросил, не отличаясь лишним весом и до того. Заунская одежда, которую он носил четыре года назад, подшитая, всё так же прекрасно на нём сидит, только теперь снова стала свободнее в плечах. Впрочем, многое с того времени изменилось: если Талис только крепчал, приближаясь к самому лучшему времени в своей жизни — золотой середине между наивной свободолюбивой молодостью и тяжелеющим от усталости возрастом, от чего росло его гиперактивное желание перемен и новшеств, то Виктор, который узнавал все прелести каждого из возрастов раньше него на целых шесть лет, на каждую встряску отзывался со всё большим и большим спокойствием, если даже, в некоторых случаях, не абсолютным равнодушием. Не менялся только его слепой трудоголизм, от которого подкашивалось и здоровье: теперь приходилось опираться не на трость красивых форм и дорогих материалов, а на полноценный костыль, внешний вид которого уже не беспокоил — только бы было легче.
От возмущения на вторые слова матери Джейс едва не роняет вилку: его нельзя было назвать подарком, но вся его тирания по отношению к Виктору, если и проявлялась, то только в редких шуточных в возможной реализации, но громких на словах угрозах покормить его, как ребёнка, с ложки, не смотря на оговоренные когда-то условия, которые Джейс, очевидно, воспринял не то, чтобы слишком серьёзно. Учитывая, что после этих сразу двух крупных оскорблений чести и достоинства с ним обычно половину дня не разговаривали, эта тактика была не просто бесполезной, а даже своего рода деструктивной.
Но он всё равно продолжал захватывать обед и Виктору, а тот уже сам пусть решает: когда, сколько и нужно ли вообще.
— Вот тебя бы туда к нам, — недовольно ворчит Джейс, указав на мать вилкой. — Может, хоть ты сможешь заставить его поесть.
Талис, возмущённый тем, что его тут не считали за источник положения вещей, отворачивается, чтобы ненароком встретиться взглядом с Виктором, скулы которого уже начали алеть от выпитого. Тот, вместо слов, улыбается ему так незатейливо мягко, что в который раз проступившая проблема с самоконтролем падает обратно куда-то в пятки — туда, где не слышно и где ей не взять над ним верх.
Джейсу кажется, что, должно быть, он изрядно так налёг на стакан. Иначе он не понимает, что произошло в его голове только что.
Или не хочет понимать. Уже в который раз.
— Чтобы ты постоянно пыхтел, что я мешаю вам двоим «творить будущее»? — Джейс упускает из виду тот момент, когда мама оказывается рядом с ним — это застаёт его врасплох, и он отвлекается, не по своей воле вытянутый из своих чувств. — Я бы сейчас же собрала вещи и села на чемоданы, но ты же в тот же день привезёшь меня обратно.
Женщина усмехается и треплет непослушные волосы сына, чтобы услышать тот беззаботный искренний смех, который она так любила и который за последние четыре года звучал каждый раз, когда Джейс, оставляя свою науку, приезжал её навестить.
Она удивилась тому, как сильно он изменился за все те дни и недели, которые они не виделись, за те годы, проведённые за работой, к которой всегда стремился, но которой не мог себе обеспечить — не с их условиями.
И в компании этого человека — одного-единственного, с кем позволили бы ему никуда не исчезнувшие предубеждения о Верхнем городе.
Симения Талис знала, что её сын — из гордости и внушения всему миру своей абсолютной независимости — ни за что и никогда, ни в каком возрасте не согласится с тем, что глубоко в душе, за всеми стальными щитами и бронированными дверьми жаждет и требует к себе внимания и заботы — именно той бережной и осторожной, которую всегда высмеивал. Как сильно бы Джейс ни пытался показать, что со всем может справиться и непременно справится один, она знала, что одиночество его испортит: он начнёт перебирать людьми, и его ещё в детстве травмированная в них вера надломится окончательно.
Женщина не помнит, когда в последний раз, до того, как его жизнь изменилась, он сидел вот так расслаблено расправив плечи, даже немного лениво скользнув вниз на стуле. В нём — защитнике их собственного завтрашнего дня — успокоилось что-то рассерженное, что-то, что постоянно ждало удара в спину. Даже если с виду, по тону и жестам казалось, что это не так и он в прекрасном расположении духа.
Симения видела, насколько меньше яростной резкости стало в его движениях. И с облегчением вздохнула: она доверила сына хорошим рукам.
Вино в этом году оказывается крепче любого другого из тех, которые миссис Талис когда-либо готовила: Джейс, чувствуя покалывающую лёгкость в кончиках пальцев и голенях, замечает это по тому, как пошатывается всегда выпивающий на свою условную меру Виктор. Тот озадаченно крутит головой каждый раз, как его клонит вправо, и от того ещё больше начинает ёрзать, недоумевая на впервые приключившееся с ним состояние. Кажется, словно кто-то нарочно толкает — хочется отмахнуться.
Талис смотрит на этот театр одного актёра и не может сдержать нетрезвой улыбки: пилтоверец очарователен в этой своей рассеянности. Впрочем, как всегда, когда его что-то смущает.
Впрочем, как в принципе всегда.
Джейс думает, что его самого уже начинает раскачивать и мыслями тоже клонит куда-то не туда. Хорошее вино у мамы получилось — ни дать ни взять.
— Дорогой, может, тебе прилечь? — миссис Талис мягко касается плеча Виктора, и тот тут же поворачивается к ней, в трогательном выражении вскидывая брови. После чего он хмурится, пытаясь связать в голове такие же, как он сейчас, мысли — совершенно рассеянные и беспорядочные. Это вино, вне всяких сомнений, несравнимо с пилтоверским — оно было коварнее, потому пробирало не сразу, заставляя выпить себя как можно больше.
Виктор так и не может собрать в одну смысловую конструкцию детали фразы — просто кивает.
— Джейс, отведи мальчика, — женщина осталась единственной абсолютно трезвой, потому у неё получилось вовремя заметить и убрать стакан из-под руки Виктора, когда тот в размашистом жесте потянулся к костылю.
Талис усмехается на эти нежности: всем бы оставаться мальчиками в свои тридцать четыре. Хотя, когда он только познакомился с Виктором, тот в самом деле тянул на мальчика — эдакого юношу из коллектива девственной интеллигенции, которая утром умывалась лепестками роз, а вечером пила чай, манерно оттопырив мизинец.
Джейс выдыхает последнюю усмешку и всё же поднимается, тяжело опираясь рукой на стол — сейчас самому хотелось побыть тем мальчиком, которого, в задницу нажравшегося, мама от порога тащила до ближайшей горизонтальной поверхности, пока таковой не стали половицы прихожей.
— Пошли, мальчик, — он снова заходится ребяческим хихиканьем, а после притягивает Виктора к себе за талию, чтобы тот не надумал незаметно для него резко прилечь на пол — ещё разобьётся, фарфоровый. Тот не особо понимает, что происходит, но даже если ему это не нравится — сейчас он не против. Только бы убавить оборотов комнате, зашедшейся слабой каруселью в его глазах.
Джейс не настолько пьян, чтобы потом, протрезвев, обо всём благополучно подзабыть: хрупкое тело под его рукой ощущается как-то по-новому близко, не смотря на все те многочисленные случаи, когда он подхватывал его на руки, касался плеч или запястья.
И от того хочется схватить банку и догнаться оставшимся в ней вином, чтобы потом не ломать голову лишними вопросами к самому себе.
— Сынок, ты дойдёшь? — Симения недоверчиво смотрит на них, когда Джейс опирается рукой на дверной проём и они останавливаются. Тот вспоминает те случаи, когда, не упав ни разу — только пошатнувшись раз эдак с сотню, доходил до дому в моральном состоянии бесформенной человекоподобной массы.
Конечно, он дойдёт. Как она может сомневаться?
Женщина уже жалеет, что сама не взялась за них обоих — она всё ещё помнила и никогда не забудет, как правильно нужно подхватывать под руку, на какой бок укладывать и в какое точно место у кровати ставить тазик.
Джейс вздыхает, но всё же решается пройти боком, утягивая за собой Виктора, который даже в этом состоянии помнил, как справляться с костылём — боль хоть и притупилась, но не исчезла.
— Конечно, мам.
Дойти оказывается не так сложно: Джейс удивляется внезапно появившейся твёрдости в его ногах — той, которой не было, когда он только-только встал из-за стола. Плёлся бы он сам, возможно, нарочно захотел бы дать себе вспомнить насыщенное юношество, приложившись пару раз плечом о стену, словно снова пьян до ярких разноцветных вспышек перед глазами. Он ведёт рукой вдоль изгиба талии, чтобы устроить ладонь под рёбрами, словно изначально туда её и положил, а что-то другое просто привиделось как ему, так и Виктору.
— Джейс, — вздыхает Виктор под его боком, — меня осенило.
Талис останавливается перед дверью гостевой — комнатой, обросшей пылью пустоты и одиночества, и, тяжело уронив свободную руку на почти никем не тронутую за все года ручку, косится на копну каштановых волос у него под боком. Он усмехается, думая, что осенить пилтоверца в ближайшее время может только раздражающей сухостью в глотке и, учитывая, что мальчик уже взрослый — головная боль тоже не обойдёт его стороной. А если зайти дальше и учесть ещё и состояние здоровья мальчика, единственное, что сможет пожалеть его из всех последствий — только тёплое слово его мамы и протянутый ею стакан воды.
Виктор вряд ли захочет себе такие подарки, но раз любишь кататься, то саночки повозить тоже придётся.
— Я… я понял, — он заглатывает слова, когда Джейс открывает дверь, и ему — не по своей воле и вне своего привычного темпа — приходится протащиться за ним. — Постой же ты, куда… — Виктор не успевает сориентироваться где он и куда его утягивают. — Я понял, какой алгоритм… каким… каким алгоритмом можно… довести кристалл до… — он запинается, жмурясь, потому что окружающий мир вдруг резко падает на спину, непозволительно громко скрипнув пружинами продолжительно пустовавшей кровати.
Когда голова перестаёт ощущаться отделённым от тела волчком, от которого даже тьма зажмуренных век извивается потоками чёрной массы, смешанной со слабыми бликами на оконных стёклах, Виктор открывает глаза, чтобы встретиться взглядом с нависшим над ним Джейсом, в лице которого перевернувшийся с ними вместе мир и сконцентрировался.
Костыль, выскальзывая из руки, с удивительно негромким стуком падает куда-то рядом с кроватью. Кажется, там был коврик.
—… второго уровня стабилизации, — выдыхает пилтоверец конец фразы дрогнувшим от недоверия голосом, потому что всё ещё соображает, и в этих смешанных с чем-то серьёзным банальные дважды два указывают на то, что параллельно ему должен быть потолок. И гораздо, гораздо дальше от его лица.
Джейс крайне удивляется тому, что Виктор, раскрасневшийся и ведомый, всё ещё сохраняет способность думать, когда мямлит ему какие-то термины в плечо. Возможно, это и было истинной причиной его смиренного молчания на протяжении всего небольшого пути от кухни до нынешнего положения: даже опьяневший и в свой грёбаный день рождения он всё ещё не отпускает мысли о работе. Талис не знает: похвалить эту несгибаемую ничем и никем гениальность или посмеяться на эту снобистскую преданность делу.
Когда он напивался и падал туда, куда повезёт споткнуться, ему нравилось вспоминать, какой шикарный бюст был у той… позавчерашней.
А ещё, о боги, какие бёдра были у того, который был до неё днями ранее.
Ремесло и наука были последним, о чём заунин думал в таких случаях.
Джейс скользит взглядом от приоткрытых губ вдоль точёных скул, поднимаясь по тем вверх, чтобы наткнуться на тихий омут помутневшего в залитой вечером комнате янтаря глаз напротив. Он сглатывает, радуясь, что пьян не настолько, чтобы его, черта, туда затянуло. И сожалеет, что не пьян настолько, чтобы об этом всём не думать.
Вот бы Виктор был каким-то левым парнем из бара. Вот бы звали его по-другому — как-то максимально ужасно, несократимо и смешно. Был бы он таким же красивым, но пустым — таким, которым насладиться, как картиной, которого изучить, как местность, и забыть, как звали.
Был бы он кем-то, на кого Джейс не засматривался время от времени. Кем-то, кто не начинал становиться кем-то большим, чем партнёром по исследованию, кем-то большим, чем простой интерес. Кем-то, кто не начинал быть увлечением, вместо безобидного повышенного интереса.
Был бы он кем угодно, но только не тем, кем был.
Вино у миссис Талис в этом году в самом деле хорошее. Они оба оценили.
Бледная кожа в тусклых остатках света, которые последними надеждами пробирались через окно за спиной, кажется ещё бледнее — почти фарфоровой. Джейс не хочет начинать всматриваться в едва уловимые контуры вен у глаз, незаметные — почти сошедшие с носа тени веснушек, пару родинок, которые были особенным акцентом на этом точёном лице. Он знает, что захочет прикоснуться к ним.
Но сейчас самое время прикоснуться к своему затылку и оттащить себя за загривок.
Это всё временное — порыв поднявшихся от опьянения чувств и возбуждения.
Это пройдёт.
Пройдёт.
— Необходимо… — Виктор хмурится, потому что Джейс всё ещё остаётся эпицентром всех его сенсорных чувств. Он в неловкости ведёт головой, обнажая незаметные ранее родинки, которые сияют звёздами на бледной шее.
Талис закусывает губу.
Всегда проходило.
— …записать это, — пилтоверец прикрывает глаза. Те немногие непритупленные опьянением острова осознанности настойчиво указывают, что так, как сейчас, быть не должно.
Это что-то слишком сокровенное — непозволительно, не по-дружески близкое.
Что-то слишком знакомое, что-то, что…
Виктор шумно сглатывает.
…было тогда, когда ему только исполнилось восемнадцать. Тогда, когда он поверил, что тот магистр, то — какой стыд — главное лицо среди потоков, тот один из самых завидных женихов во всей академии, тот сын именитого фамильного двора в самом деле им заинтересовался.
Им.
Калекой.
Сыном просто пилтоверского учёного, который всегда хотел быть больше своих возможностей.
Через полуприкрытые веки он смотрит на Джейса и вспоминает те несколько месяцев, за которые вычеркнул из жизни всё, чем мог бы гордиться, чтобы заполнить оставшееся даримой ему дисперсией заботы, возникавшей от эгоизма, который преломлялся на иллюзии в голосовом аппарате.
Это было чем-то неизведанно-новым для Виктора — тем, что даже углублённый курс биологии не мог объяснить в точности до каждого разряда, успевшего проскочить под кожей, стоило только к той прикоснуться тем самым рукам. Это хотелось изучить до конца, вдоль и поперёк, расписать в своих заметках и начертить на доске формулами, выстроив последние портретом той причины внезапно появившейся хронической тахикардии. Это было важнее физики и механики, в которых уже изобрели все возможные велосипеды.
Виктор изменил тому, к чему располагал и чем был успешен, чтобы каждый день слушать какое он огорчение и обеспокоенное мой мальчик, тебе бы взять больничный. Он захлопнул книги всех неоткрытых знаний, пытаясь выйти за пределы ему понятного в что-то невероятно новое, подкрепляемое статной красотой и шероховатыми ладонями, оттягивавшими его волосы. Хватавшими за лицо. Между рёбер. Под бёдра.
Виктор вставал ради этого чувства, этого понимания своей незаменимости и нужности, этого запретного плода, о котором ему заказано было что-либо узнать.
Чтобы после, при ироничной помощи вовремя стёкшихся воедино обстоятельств, услышать, какое он на самом деле пустое место — ничтожная влюблённая болванка.
Чтобы вдруг широко распахнуть глаза и увидеть, как терпкость слов и мягкость оглаживающих тело рук оставили ему ожог в виде осознания собственной моральной инвалидности.
Ему ведь не привыкать.
Виктор смотрит на россыпь мелких шрамов — все, которые может рассмотреть в полумраке, так резко успевшего сгуститься за последние пару минут — напротив и борется с почти непреодолимым желанием прикоснуться к каждому из них. Оставленный осколком стекла след на скуле заметнее среди всех — боль от него представляется лучше любого другого. Она должна была быть и его, Виктора, тоже. Если не поровну, то даже в большей мере, ведь это он всё устроил, когда, ещё в свои ранние двадцать с чем-то, решил, что у этого исследования, у магии, есть потенциал развития и влияния. Когда только-только встал на подкошенные ноги осознанием, что к подлинно и основательно неизученному лезть опасно — ранит. Потому у него и ушло почти что десять лет, прежде чем он сделал следующий шаг — ещё не совсем практический, но тогда уже более, чем теоретический.
Виктор считал, что заслуживал каждого осколка, который должен был пройтись по его коже наказанием за неучтённые ошибки. Но Джейс почему-то был не согласен, и Виктор всё ещё не понимал, зачем были такие жертвы ради него.
Он касается плеча Джейса и скользит вдоль него немного ниже, несильно надавливая, чтобы не просить его отдалиться.
Талис был в корне другим. И его внимание, которое с каждым годом становилось всё заботливее по отношению к нему, тоже отдавало совсем другими чувствами. Виктор знает, что такого с ним не было: ни тогда, в первый раз, когда он, в силу опыта, смотрел не дальше услышанного, ни во второй, когда он, придя к заключению, что первый опыт не всегда бывает удачным, как и люди, согласился на мимолётную интрижку.
Чтобы потом окончательно заречься больше никогда не идти на поводу у своих слабостей — своих человеческих желаний. И это была прекрасная параллель тому, почему он никогда не позволял себе перебрать алкоголем: что чувства, что вино отправляли рассудок далеко на затворки сознания, выдвигая вперёд потребности. Те, которых, он хотел убедить себя, у него не должно быть.
Виктор чувствовал потребность прикоснуться к Джейсу — к этим саркастичным доспехам, чтобы посмотреть, что на самом деле под ними скрыто.
Но он же не хотел всё испортить. Не хотел перечеркнуть ту золотую середину исследований, которой они уже добились, просто потому, что ему показалось, словно в проявляемой к нему все эти годы заботе есть что-то большее — именно то, что он так стремился расписать в свои восемнадцать на каждом рабочем листке и чертеже, в каждом примечании в книге по биологии.
Виктор едва заметно качает головой — нет. Нельзя ничего портить просто потому, что ему показалось — только показалось, словно с Джейсом будет по-другому. Словно он на самом деле просто дважды до того ошибся, нарвавшись либо не на того человека, либо не нарвавшись на требуемые чувства.
Второй парень был лучше. Гораздо. Но Виктор уже не чувствовал ничего, когда те руки — простые руки — поднимались вверх по его бёдрам.
— Джейс… — Виктор сглатывает — в горле становится слишком сухо для слов. — Мы должны… записать.
Нет. Ничего он на самом деле не чувствует — просто стал инфантилен из-за свойств алкоголя влиять на психику.
Нет никаких потребностей. У него — нет. Он ведь доказал себе тогда, что ему это не нужно.
Он протрезвеет и пожалеет обо всём, о чём думал. Но больше надеется на то, что забудет эти мимолётные надломы от разрушаемых спиртом нейронов, списав весь порхающий в его голове бред на очень реалистичный сон.
Хотелось бы, чтобы это всё было сном. Тогда он мог бы позволить себе делать всё, что было душе угодно.
Талис закатывает глаза и, завалившись налево, падает рядом на кровать. Пружины снова непозволительно громко скрипят, прогибаясь под крупным сильным телом.
— Так и побежал тебе сейчас… за блокнотом, — хочется показаться язвительным, но выходит неожиданно мягко. Слова слипаются между собой в одну сплошную неловкость, испытываемую от не успевшей слезть с головы ситуации, и отделить их друг от друга становится тяжело. Он расслабленно складывает руки на груди — не без помощи, но оттащить себя всё же получилось. Какая хорошая очередная совместная работа — Джейс усмехается.
Они в самом деле дополняли друг друга больше, чем сами же думали.
— Но ведь я… я ведь могу забыть… — Виктор закрывает глаза, когда чувствует, как веки начинают наливаться сталью, и удерживать их становится выше его — обычной плоти — сил.
Он не позволит себе ошибиться.
Не снова.
— Да ты… скорее, как тебя зовут забудешь, — Джейс пытается подняться, когда слышит скрип половиц в коридоре, — чем то, что тебе там… снизошло.
Ноги снова кажутся ватными: то ли от того, что его ответственность уже наконец-то прилегла — даже начала засыпать, и можно снова позволить себе расслабиться, то ли как раз из-за этой причинной ответственности, которую Джейс взвалил на себя из непонятных никому побуждений.
Он бы переспал с ним, будь Виктор пустым что человеком, что местом в его жизни — мимолётным встречным с настолько красивыми чертами лица и утончённостью тела, которыми, если не любоваться постоянно как филигранной работой мастера, хотелось насладиться хотя бы одной ночью.
В том, что он находит его красивым, Джейс не видит ничего постыдного. Как и в том, что находит его привлекательным настолько, чтобы хотеть продолжить то, от чего он только что себя оттащил. Он ведь всегда говорил то, о чём думал и что видел.
Разве нет?
Сделав пару шагов, которые стоили ему героических усилий, Талис косится на затихшего Виктора, грудь которого стала вздыматься тише и размеренней.
Он усмехается: чего бы стоила одна ночь в противовес всем тем бессонным, которые они уже пережили. Всем тем наполненным магией, даже если хэкс-кристаллы были надёжно скрыты стенами железного сундука. Всем тем особенно сокровенным моментам, когда Виктор улавливал его мысли на полуслове.
Не знай он Виктора так, как знал, — да, с ним бы просто хотелось переспать.
Подумать о том, чего хотелось бы при том положении вещей, которое у них было, ему не даёт проскочившая тяжесть в желудке, содрогаясь в груди этим странным, совершенно новым и неизвестным трепетом, до сегодняшнего вечера легко касавшимся его время от времени — при некоторых случаях.
Сегодня трепет становится ощутимее: уже не пальцами, а хрупкой ладонью касаясь его там, куда ему самому было заказано смотреть.
Джейса настораживают эти несвойственные ему состояния, которые как-то подозрительно часто отзываются в нём в те моменты, когда их с Виктором взаимодействие — рабочее или личное — обретает особой близости.
Похоже, от всех этих резких движений его начало тошнить — он уже забыл, когда пил в последний раз. Вроде как летом. Да и того меньше, чем сейчас.
По причинам занятости поводы напиться он свёл на абсолютное нет: давно прошли те времена, когда он не знал, куда себя стоит деть.
Безусловно, вся произошедшая только что ситуация была пьянящим последствием бездумного веселья. Но он знает, что Виктор, когда условно и образно крепко станет на свои ноги, из логики своей пилтошеской вежливости и нехитрого нежелания сталкиваться с неловкостью этой близости, которой бы не было, не переборщи он ненароком, вряд ли захочет это всё обсуждать.
Значит, беспокоиться было не о чем.
Кроме, разве что, этого ощущения, которое заставляло чувствовать себя отличимо от того, каким он был. Или каким он считал, что был на самом деле.
К двери Джейс подходит донельзя кстати — именно в этот же момент на пороге появляется мама, которая, разобравшись с кухней, решила проверить, насколько они, вдруг затихшие, в сознании. Если вообще живы. Джейс усмехается — боже, ну и хрень же у него в голове творится.
— Сынок?.. — женщина косится за его плечо, пытаясь рассмотреть, вздымается ли грудь у неподвижного Виктора. Она тихо вздыхает, выпрямившись, когда тот сквозь сон дёргает рукой. — Вы тут как?
Джейс глуповато улыбается, стараясь внушить себе, что он пьянее действительного: так легче отвлечься.
— Мам, — он пытается опереться рукой на дверной проём и почти заваливается вперёд, когда промахивается. — Ему… Вите-… Виктору. Это… Не наливай больше.
Талис оглядывается через плечо, и перед глазами снова сияет нежность фарфоровой кожи, когда пилтоверец поворачивает голову на бок и волосы падают ему на лицо, заставляя поджать тонкие губы от неприятного щекотливого ощущения.
— И мне, — он отмахивается, давая себе обещание больше не находить его привлекательным. Хотя бы не до такой степени, в которой нашёл сегодня, — тоже.
знает думает, что знает, что это в самом деле бы его испугало. И оттолкнуло.
Джейс этого не хотел.
Он не знал, что Виктор чувствовал и чувствовал ли что-либо вообще к нему, кроме базового уважения и дружеской симпатии.
Можно было прикинуть, включить аналитика, но что было толку, если теперь он будет искать не действительное, а желаемое — как тогда, в детстве, когда в каждом найденном кристалле он пытался рассмотреть магический свет.
Реальность была жестока — заунин знал это как никто другой. И сейчас, впервые за столько лет, он хотел от неё увернуться.
Джейс мог назвать подневно каждый случай, в котором он проявлял свою заботу к Виктору. Но тот аналитик — одна из составляющих его гениальной стороны личности — уже успел напомнить ему как всё памятное, так и всё забытое.
Реальность была обманчива — об этом Талис тоже помнил. Но сейчас, когда она хватала его за лицо и насильно разворачивала к тому действительному, в котором любой жест Виктора в его сторону можно было растолковать сразу несколькими отношениями, он как никогда злился на её ублюдское чувство юмора, которое она так хорошо сделала неотличимым от правды.
Талис качает головой — он допустил то, от чего так сильно старался себя оградить. И скрывать это от себя больше нет никакого смысла.
Он полюбил. По-детски. По-юношески. По-взрослому. По-серьёзному.
Полюбил. Ещё и грёбаного пилтоверца.
— Джейс, — не выдерживает Виктор, которого затянувшееся молчание уже начинает пугать. Он тянется вперёд, чтобы потормошить Джейса за здоровое плечо и заглянуть ему, снизу вверх, в глаза.
Талис мягко перехватывает его руку за запястье. Отпускать не хочется.
— Да в норме я, Ви, — он лжёт. — Похоже, малость контузило.
***
Виктор был из тех особенных маргинальных экземпляров, кто игнорировал любой, кроме имевших особое национальное достояние (кто бы мог сомневаться), праздник. И пока Джейс, как любой другой знавший себе веселье и хороший отдых человек, уважал традиции старых заунских забав — особенно ему нравилось, когда на одной из самых оживлённых площадей сжигали наспех сваянное из разного рода мусора чучело, которое, сгорая, если не воняло палёной резиной, то обязательно отстреливало кому-то в голову незамеченным в куче цельным баллончиком, — тот ограничивался скромным бокалом вина на свои пилтоверские гуляния в честь дня Прогресса, дня Дня, дня Повода-для-того-чтобы-просто-выпить и всего остального, в честь чего там они, пилтошки, любили вальсировать в своих хоромах. Талис хотел бы познакомить Виктора с парой этнических праздников своего города, но, когда тот как-то заявил, что обходит стороной даже такое всеобще-объединяющее, как Новый год, он понял, что это будет дохлым номером — можно даже не открывать рот. Большим удивлением для Джейса стало только открытие того, что день рождения Виктора, который тот тоже усиленно подминал заботами обычного рабочего дня, оказался за два дня до того самого Нового года. И случилось оно только потому, что Талис, когда намечалось его собственное, спохватился поинтересоваться. Почти что полгода спустя, как то, замолчанное, уже прошло. А ведь грёбаный Новый год они праздновали тогда вместе. И даже не в Пилтовере, из которого уехали как раз в тот самый день. Виктор не сказал только потому, что это в самом деле был обычный, непримечательный день в его жизни — настолько годы забитого исследованиями, придавленного стопками книг и покрытого обязанностями одиночества обесценили эту особенно важную личную дату. И если бы Хеймердингер, стоило ему только встретить его утром двадцать девятого, не напоминал о том, торжественно хлопая в ладоши, — он бы уже забыл, что существует в календаре тот день, когда для него открылся дивный новый мир. Отец никогда не отличался особыми поздравлениями — он скорбил по умершей жене, и это было важнее живого сына. Виктор был слишком скромен, чтобы напроситься даже туда, куда его изначально позвали. Джейс не собирался оставаться на праздничные дни в городе, который терпел лишь условно, из-за нескольких весомых НО. А потом вспомнил, что Виктор***
Металлическая конструкция в руках отливает цветами перебивающих гудевший весельем Пилтовер голубыми, красными и оранжевыми вспышками салютных огней. Джейс хмурит брови и косится на большое вытянутое окно, геометрика узоров которого уже давно перестала действовать ему на нервы: взрыв пламени тает, рассыпаясь слезами искр. Он поворачивает голову обратно, возвращаясь к той работе, которую празднующий город не проспонсирует, но от которой напрямую будет зависеть то, в честь чего через-год другой на очередной День Прогресса запустят фейерверк. Джейс напрягается, когда череда новых разноцветных огней синхронно вздымается в небо. Он привык слышать взрывы. Но к тому, чтобы радоваться им — всё ещё нет. Конструкция, сгибаясь, тихо щёлкает, докладывая о своей исправности что в одной точке, что во второй — везде как должно быть. Талис дёргает за прилатанные к ней ремни — не слетят. Он отстраняется, окидывая собранное оценивающим взглядом, проверяя на визуальную прочность — не рассыпется ли обратно на детали, если он посмотрит под другим углом. Джейс усмехается: даже не верится, что эта ювелирная утончённость его рук дело. За последние почти шесть лет он явно преуспел в собственных возможностях. Как удачно подумать об этом в День Прогресса. Короткий мех воротника куртки вдруг начинает раздражать, как и очередной взрыв красных огней за окном, скользнувших рефлексом вдоль лица после. Заунин всё ещё не простил грёбаному Пилтоверу ушедший год, за который Хэкс-врата — детище их жертвенного перед своим сном, отдыхом и чем-либо ещё труда, уследить за реализацией которого было медвежьей услугой по отношению к своим ресурсам и времени, имевшего свойство истекать, вдруг стали заслугой коллективного достояния. Коллектива одобрившего то Совета, коллектива главных инженеров и высших классовых рабочих, среди которых они — создатели, затесались где-то с краю. Виктор сказал, что это вполне справедливо — работа не истинно их, только её часть, пусть и одна из самых весомых. Джейс был не согласен и едва подавил в себе эмоционально-необдуманное желание плюнуть на чёртов город, его жителей и уйти восвояси — имел он их всех с таким отношением. Хэкс-врата ничего не сделали для благополучия Зауна — только приумножили количество надрывающихся от золота мешков, стабильно приплывающих по воздуху в Пилтовер. Он никогда не привыкнет к этому городу. Только к немногому хорошему в нём, родившемуся тут в качестве феноменального исключения. Виктор пообещал, что всё изменится, когда они представят хэкстек-кристаллы как в принципе — идейно, так и на практике планируемых ими технологий — наглядно. Джейс сомневался, пытаясь-таки найти какой-нибудь возможный да подвох. Если что-то может пойти не так — обязательно пойдёт, в этом и была вся сучистость этой жизни. Как и то, что в ней не существовало никакой справедливости, потому своё нужно было урывать зубами. Но, не смотря на всё это, Джейс всё же решил поверить, что что-то может быть иначе. Он всё равно не смог бы так легко бросить то, что они нажили за пять лет. Виктора не смог бы тоже — сожрут же заживо. Талис подходит к нему — слишком увлечённому для того, чтобы следить за всем тем, что взрывалось, сияло и просто присутствовало рядом с ним и вокруг него. Пилтоверец сидит в полуобороте к столу, опустив нижний край чертежа себе на ноги, и утопает лицом в исписанном алгоритмами полотне. День Прогресса в этом году проходит без их колоссальных вкладов, и только слепой не увидит то, как он горит успеть к следующему. — Эй, Ви? Отложи бумаги на пару минут, — Джейс стучит двумя пальцами по обратной стороне ватмана — большого настолько, что за ним видно только пару торчащих каштановых прядей. Шорох сворачиваемой бумаги дополняет уставший вздох. — Что-то случилось, Джейс? — Виктор морщится, когда за окном взрывается очередной фейерверк чужих достижений, и чувствует, как голова начинает заходиться мигренью: он бы предпочёл сейчас отдохнуть час или другой. Может, даже весь оставшийся вечер — суставы в ноге ныли так, словно это не в небе — в них что-то взрывалось и расползалось искрами боли по мышцам. С каждым годом они с Джейсом продвигались всё дальше, и отрицать их успешность не мог даже Хеймердингер, который старался как можно реже наведываться в лабораторию, опасаясь нарваться на магическую бомбу замедленного действия, но в то же время желая её найти. Бомба была — Виктор косится на стопку заметок того, чему в будущем предстоит назваться Хэкскором. Но скрыть то, что пока ещё было только идеей, пусть уже и опасно близкой к реализации, не составляло особого труда. Чем больше шло времени, чем больше росло их достояние, тем хуже становилось Виктору. Он вспоминал себя шесть лет назад, яро дающего себе обещания обойти всех врачей Пилтовера, и смеялся с того, насколько нынешний не пытался выкроить времени даже на один лишний час для сна. Лёгкие покрыло тенью тяжести — уже не мнимой. Виктор подумал, что его примерные семь-восемь лет ещё немного и истекут. Дышать от того стало ещё тяжелее. Вот почему он останется и продолжит работу. — Определённо случилось, — отмечает Джейс, и Виктор вытягивается в лице, когда поворачивается на привлёкший его внимание щелчок. Он крутится, не зная, как сесть, не зная, куда деть свои руки, да и ноги тоже. — Ты всё же… всё же сделал, — пилтоверец не может сдержать удивлённого смешка и скромно приподнимает уголок губ в улыбке. Он опускает руку на спинку стула и накрывает одну ладонь другой — наконец определился. Джейс посмотрел на Виктора так, словно тот поставил под вопрос его ответственность за собственные обещания, и, не держись он так легко, даже немного расслабленно, можно было подумать, что это его задело. Он знал Виктора уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что не во всё им сказанное он вкладывает тот смысл, который в итоге звучит. Как и Виктор знает его достаточно хорошо, чтобы не думать трижды перед тем, как что-либо сказать. — Когда ты успел его сделать? — любопытствует Виктор, внимательно наблюдая за каждым щелчком конструкции и каждым её изгибом, прилегающим к телу. Он сводит брови от непривычного обнимающего чувства, когда Джейс затягивает ремень на его голени. И отворачивается, когда тот, проверяя насколько ладно прилегают опоры, скользит рукой вдоль его ноги. Сбивчивое до того дыхание становится ещё прерывистей прежнего, но тяжесть из лёгких уходит. Когда Джейс выпрямляется и вдруг поддевает рукой его бедро, придерживая, чтобы затянуть первый ремень из двух, Виктор вдыхает во всю грудь, на секунду почувствовав себя здоровым настолько, насколько уже успел забыть, каким, оказывается, был когда-то. — Больно? — ладонь замирает над ремнём, словно от одного неверного движения вдоль ноги могли расползтись трещины. Виктор накрывает глаза рукой, когда Джейс, выпрямившись настолько, насколько было нужно, чтобы посмотреть на него, скользит рукой под бедром выше — к колену. Пилтоверец лишь чуть взмахивает свободной рукой, призывая продолжить, словно боль для него что-то привычное — сродни воздуху. И от того, что её будет немного больше, не станет ни легче, ни заметнее хуже. — При тебе же успел, — Джейс усмехается, потому что в нагромождении «рабочего процесса» на его столе не всегда мог разобраться даже он сам, перекрыв одно другим и переложив третье туда, куда после и не додумался бы посмотреть, не подскажи ему, предположив, Виктор. В этом они были отличимы, но даже беспорядок, в особых ситуациях — подобных этой, тоже мог сыграть на руку. — А закончил как раз в те редкие сутки, когда уснуть ты всё же решил в кровати, а не за столом. Талис вспомнил те нередкие случаи, когда набрасывал плед на плечи задремавшего Виктора. И как тот, проснувшись, обматывался им так, словно всегда носил его на себе. И то, как благодарно — край к краю — складывал его на отведённое тому место до следующей надобности. Он никогда ничего не говорил Джейсу в комментарий этого акта одной из многочисленных сцен внимания, но тот догадывался, что ему и без того слишком неудобно, чтобы заставлять чувствовать себя ещё более неловко. Виктор во многом успел поменяться за прошедшие совместные годы, но были черты, повадки, которые оставались неизменными, и в том находилось своё забавное очарование — особенно сильно Джейсу нравилось, как тот, смущаясь, заправлял за уши пряди волос. А то, как, смутившись сильнее, пилтоверец машинально тянулся сделать так заново, зависая каждый раз перед осознанием уже сделанного, вызывало ребяческие смешки. В нём было какое-то особое живое очарование: от жеста и эмоции до слова и дела. И у Джейса даже проскакивает инфантильная мысль, что это было руководящей причиной, по которой он тогда согласился выбросить из жизни день, чтобы выслушать его. Он помнил, как Виктор пытался показаться серьёзнее и важнее того, каким, не точно, но возможно, мог оказаться на самом деле. И сейчас Джейс осознал, что, помимо конкретики завуалированных теорий, захотел ещё, если сработаются, попытаться понять есть ли в пилтошке то привидевшееся ему неоднозначно-противоречивое. Или он всё-таки такой же, как и все в этом городе, — красивый шаблон, которого от бумаги отличало только то, что он умел открывать рот. Джейс затягивает второй ремень и, заправляя длинный язычок в пряжку, не упускает возможности ненароком проскользнуть вдоль бедра Виктора ещё и взглядом. Он неосознанно крепче сжимает руку, которой поддерживает его ногу снизу, и, когда пилтоверец, очевидно почувствовав то, тихо вздыхает, ему кажется, что ремень тут затянули уже на нём. Где-то вокруг груди. Виктор был неоднозначен — от своих смущений до противной такой упёртой гордости. Но ещё неоднозначнее было отношение к тому Джейса, который, чем больше времени проходило, тем больше убеждался в том, что влечение не проходит. Только крепчает. И медленно, но основательно становится чем-то более серьёзным. Чем-то, что он пока ещё не готов осознать и в чём пока не готов себе признаться, даже если уже понимает, к чему всё ведёт. Грёбаный пилтошка. Единственный человек среди всех шаблонов в этом городе. Сжимающее чувство никуда не исчезнувшего — только успевшего возрасти за ещё два прожитых года трепета вновь пробирает грудь до самых тёмных, заваленных разбитыми надеждами и сломанными ожиданиями уголков в сознании. И его так вовремя дополняет выстреливший фейрверк, когда те, казалось, уже должны были успеть своё отгреметь. Или Джейс увлёкся настолько, что совсем перестал следить за продолжавшим нагуливать столько, сколько могло влезть Пилтовером. Виктор пересиливает своё смущение, пытаясь не приходить к тем мыслям, в которых происходящая оправданная близость нравится ему настолько, насколько нравилось видеть каждую привнесённую им лепту в историю научного достояния. Он наблюдает, как сталь ремнём притягивает к ноге и отходит от тех подальше, увлекаясь чувством непривычной тяжести в конечности. Но когда Талис крепче сжимает его бедро, Виктор понимает, что отошёл от тех осознанно осевших мыслей только для того, чтобы, разогнавшись, основательно в них нырнуть — прямо с головой. Против собственной воли он возвращается в прошлое — к покрытым пылью воспоминаниям, в которых он второй раз позволил себе допустить близость. И если первый раз были эмоции, но не было опыта, то во второй раз был кристально чистый в осязаемости реверс. Виктор тогда, в той интрижке, проводил эксперимент, в результате исследований придя к тем выводам, в которых физическая близость, в общем-то, и не была для него чем-то крайне необходимым. Без питаемых эмоций — точно нет. Эмоциональная стала неприятным клеймом ошибки, после которой он ясно дал себе понять, что чувства — это небезопасно и деструктивно. Он понимал, что не знал их природы и понять их было тяжелее, чем прочесть за день углублённый курс теоретической механики. Возможно, он в самом деле был эмоциональным инвалидом, который насколько боялся что-либо почувствовать — настолько же сильно того и желал. И каждый раз, решаясь попробовать снова, он то и делал, что падал с костылей рациональности на очередное разочарование. Очередное убеждение, что не стоит лезть туда, где ты не знаешь чем руководиться и в чём искать ошибку. Туда, где если взрывается, то никогда не убивает, но всегда оставляет последствия длинной в целую жизнь. Из всей своей сознательной жизни Виктор вынес один главный вывод — в Пилтовере чувств не бывает. Потому он так желал лишить себя собственных. Вот только Джейс был из Зауна. И Виктор хотел настучать ему костылём по голове за то, что тот в который раз так беспорядочно врывался к нему в бережно накрытый самообманом хаос чувств — иллюзию порядка и контроля. А следом хотел вскрыть себе голову, чтобы достать оттуда все те спутанные и надрезанные провода эмоциональной сенсорности, которые замыкало и коротило каждый раз, когда Джейс забывал об уважении личных границ, каждый раз, когда заставлял его чувствовать, что он заслуживает больше, чем весь Пилтовер поголовно. Каждый раз, когда сам Виктор прослеживал, что тоже начинает так думать о себе. Каждый раз, когда замечал, что настаивать на своём становится проще. Каждый раз, когда ему — он до сегодня и не осознавал — нравилось тоже пройтись вдоль слабых мест Джейса, чтобы тот растратил свою подскочившую ребяческую гиперактивность на что-то полезное. Что-то вроде дискуссии, в которой Виктору, с видом отъявленного взрослого, нравилось подпереть лицо ладонью и слушать, как Джейс распинается в каких-то доводах, желая ему, человеку с высшим образованием и тонной книг, учителей и поддержки родительским опытом, что-то доказать. И удивительнее всего было то, что у Талиса как-то получалось. Если не доказать, то натолкнуть на какую-то новую, до того неуловимую и даже непредполагаемую мысль. Виктор хотел работать, но уже не хотел перебивать самого себя работой. И это было даже сильнее той магии, которую у них получилось выкроить из необработанного кристалла. Джейс приподнимается и поднимает голову к лицу Виктора, чтобы столкнуться с ним взглядом, и пилтоверец в который раз чувствует боль от того, что он человек, а не машина, где каждый сбой всегда можно легко и просто исправить. Машина, которая ничего не чувствует, а значит её ничто не сбивает с намеченного алгоритма действий. Машина, которой не нужно чувствовать. Виктор может сколько угодно клясться себе, что его аналитические способности сильнее любого пережитого опыта. Но как бы по-другому Джейс не ощущался, он всё равно так же яро боится, что всё проявляемое внимание и забота — только какие-то непонятные ему, эмоциональному идиоту, мотивы. Он боится, что даже если и ошибается, то эта взаимность перечеркнёт совершенно всё ещё не созданное, потому что в науке, в физике и органике, в механике чувств не бывает. В машинах чувств не бывает. Иначе бы они ломались каждый божий день. Виктор знает, что как-то с этим справится. Потому решает, что просто продолжит жить так, как жил всегда — молча принимая происходящую реальность, не пытаясь особо на неё повлиять. Это не составит для него особого труда — он снова с головой уйдёт в работу, и его даже не смогут заподозрить в каких-либо подтекстных причинах. Как всегда. Он с некоторым трагизмом сводит брови, потому что Джейс всё ещё так непозволительно, возмутительно, оскорбительно и притягательно близко. Расслабленный. С этой своей заунской усмешкой. Металлическая конструкция плотно фиксирует ногу, когда Виктор двигает той и отмечает, что держать конечность становится немного, но легче. Отдельно, в руках, ортез выглядел тяжёлым тянущим ощущением, но на теле воспринимался недостающей поддержкой, которая помогла бы стать хоть как-то, но всё же крепче, на ноги. На секунду у Виктора проскакивает мысль, что носить на себе сталь легче, чем кажется. К этому можно привыкнуть. — Ви, — Талис настораживается, потому что Виктор выглядит так, словно ещё пара минут и откинется, — что с тобой? Виктор думает, что оставаться один на один со своими мыслями ему теперь заказано. Отдыхать он сегодня безусловно не пойдёт. Да и голова теперь не болит — лишь едва идёт кругом, как если бы он немного выпил. Пилтоверец в который раз доказывает себе свои убеждения: насколько же слаб человек своей плотью. Да и не только одной лишь плотью. Машина, которая ломается каждый божий день. — Я не знаю, что сказать, — Виктор говорит чистейшую правду: в его голове настоящая левитация происходящего и осознанного, которые сталкиваются друг с другом в понятиях. Регресс после прогресса. Он смотрит на свою ногу, поддерживаемую ортезом, и не может подобрать равносильной этому вниманию благодарности. Когда он поднимает взгляд обратно на Джейса, то хочет сделать то, к чему до сих пор так и не смог привыкнуть — обнять. Но Виктор себе того не позволит. Он уже достаточно сломан, чтобы сорвать внутри что-то ещё. — Можешь не говорить, — Джейс жмёт плечами, а после ободряюще хлопает Виктора по плечу, давая тому понять, что всё нормально. Можно расслабиться. Он сделал это, потому что искренне хотел хоть немного облегчить его жизнь — спасибо не было нужно. Когда Виктор, смутившись, заправляет прядь волос за ухо, выдав самую благодарную из возможных улыбок, пусть и немного натянутую — словно за ней стояло что-то ещё, для Джейса этого уже более, чем достаточно.***
Антисептик пламенем обжигает рану, и кажется, что от того больнее, чем от самой раны — Джейс рефлекторно дёргается, стоит только смоченной в том вате вновь коснутся его кожи. Виктор устало вздыхает — который раз за последние пять минут — и опускает локти себе на колени, ожидая, пока тот успокоится, чтобы он смог продолжить. — И как ты только так утрудился? — недоумевает, окидывая взглядом разлетевшиеся вдоль пола остатки некогда стабилизатора, и осторожно, но уверенно берёт Талиса за локоть. Перекрывая обработанную рану пластырем, Виктор поднимает на него взгляд, вопросительно вскидывая брови вверх. Джейс хмурится от того, как неприятно пульсирует стягиваемая кожа. — Не знаю. Переоценил свои способности, наверное, — он жмёт плечами и снова щурится от прошедшего импульса боли. Виктор усмехается, покачав головой, и Джейс усмехается следом — это был тот редкий случай, когда он вынужден изменить своей прямоте и правдивости. Он снова шипит сквозь зубы, когда антисептик обжигает очередную рану. Сцепив челюсть, Талис смотрит на вновь согнувшегося над его рукой пилтоверца и думает, что если бы время можно было отмотать назад, то он всё равно дал бы проклятому стабилизатору рвануть. Потому что тогда Виктор, который в своём рабочем халате и натянутых на макушку гогглах, опираясь на костыль и склоняясь к панели проводов хэкс-когтя, выглядящий донельзя красиво, чтобы на него не отвлечься, снова сядет перед ним с аптечкой. Виктор разворачивает руку Джейса, чтобы осмотреть его локоть, и цепляется подушечками пальцев за затянувшиеся шрамы, расположившиеся в точности между свежими ранами. Он хмыкает, оглаживая один из них: либо Джейс, при всей своей осмотрительности, по своей природе примагничивал всевозможные травмы, либо жизнь ничему его не учила. Поражало то, что при любом исходе Талис оставался любимцем всё той же пинающей его жизни, каждый раз отделываясь терпимым для себя исходом: в этот раз он в последний момент успел закрыть лицо и грудину многострадавшей рукой, пожертвовав курткой, которую теперь можно было разве что додрать до рабочих тряпок, и прибавив в свою коллекцию шрамов с десяток будущих экземпляров. Виктор совсем не замечает того, что неосознанно, в наглую пользуясь случаем, подсознательно желаемо ведёт пальцами вдоль вбитых в кожу рисунков, пока опускается к заплывшему кровью локтю. Он натыкается на два кривых шрама: возможно, тех, которыми кабинет Хеймердингера решил отомстить им за осквернение собственного достоинства, но которые Джейс решил взять на себя одного. На лице невольно проскакивает лёгкая улыбка, сопровождаемая тянущейся светлой тоской по былому: когда Хэкстек был только воплощающейся в реальность мечтой, масштабы которой незнамо недооценивались, а они — двумя подпольными учёными, для которых время ещё тянулось, а не летело со скоростью телепортации Хэкс-врат. Когда Джейс снова дёргает рукой, Виктор отпускает его, испугавшись, что незаметно для себя задел одну из его ран. И даже не подозревает, что на самом деле — в который раз за все прошедшие годы —задевает что-то другое. — Извини. Я не хотел… — мямлит он и уже не тянется — ждёт, пока Джейс сам разрешит продолжить. Виктор прищуривается, пытаясь различить раны на окровавленной коже, и убеждается, что пара застрявших в тех осколков ему, спавшему за сегодня от силы три часа, не мерещится. Не отворачиваясь, он тянется рукой к аптечке, и комнату заполняет шорох переворачиваемого содержимого, среди которого он пытается нащупать упаковку с пинцетом. Когда искомое долго не попадает под руку, пилтоверец раздражённо поджимает губы — он не любит затягивать — и, продолжая придерживать руку Джейса, поворачивается к аптечке. Виктор думает, что, случись это с ним, он бы злился на свою ошибку, которая отнимает у него как время, так и успевшие поубавиться за годы силы. Одной рукой прорывая упаковку, он старается не думать о причине, которая из года в год уверенно и ощутимо косила его таким следствием. С того самого вечера, после которого он стал носить сталь на ноге и пытаться — в голове, Виктор, загруженный по оба плеча ответственностью, по самые кончики волос провалился в работу, которой, чем больше он о ней думал, тем больше себе же и добавлял. Провалился настолько, что не замечал ни того, как ещё больше меняется сам, иногда — непозволительно редко, но всё же приоткрывая ставни сокровенным мыслям, ни того, как меняется окружающий его мир, устроившись напротив него и протянув ему руку. — Постарайся не дёргаться, ладно? — просит Виктор и поднимает руку Джейса чуть выше, чтобы пролить больше света на ту работу, которая сейчас важнее любой сборной стали большого уровня значимости для ближайшего будущего. Джейс усмехается: видимо, он сильно напугал Виктора, раз тот выронил из рук всё, чем занимался, и бросился к нему с аптечкой, вместо того, чтобы умыть в страхе ответственности руки и ринуться за врачом. Хотя Талис скорее пошёл бы сам, прижав к ранам какую-то самую чистую из возможных тряпок, чем позволил бы ему лишний раз ковылять с его больной ногой. Уверенность Виктора за всё то время, которое он был рядом с ним, возросла до уровня приличной самооценки, и Джейса переполняло гордостью от проделанной им работы: закалить человека было тяжелее, чем сталь. Потому успех с тем был приятным повышением личностной квалификации — он стал точнее понимать, где именно нужно нагреть и выдержать, чтобы тот крепкий стержень, который он со стороны видел не первым, но первым не пытался надломать, возымел железобетонной выдержки. Быть учёным было сродни тому, что жить в Зауне — чем натасканнее твоя решительность, тем больше у тебя шансов не просто протянуть ещё один день, а ещё и суметь что-то из него урвать. Руки Виктора бережны: такие, какими всегда и казались со стороны. Джейс не успевает даже почувствовать, как первый из стальных ошмётков бесшумно падает вниз: в кучу к окровавленной вате, разодранной упаковке и оставшемуся от пластырей мусору. Пилтоверец подтягивает к себе бутылку антисептика, чтобы, который раз за последние пятнадцать минут поддев ногтем затычку — на этот раз слетевшую и с тихим шорохом закатившуюся под стол — приложить её к свежему комку ваты. Наблюдая, как размеренно и умело двигаются изящные аристократичные пальцы, Джейс даже не чувствует огонь, с которым раствор снова обжигает рану. Он более, чем уверен: заботься о нём медсестра — он успел бы разнести всё, до чего только смог бы дотянуться свободной рукой. — Попробуй посидеть настолько смирно, насколько можешь, — поддерживает его Виктор и снова берёт пинцет в руку. — Второй осколок глубже — будет больнее. — Обижаешь, Ви, — отмурлыкивается Джейс, пытаясь перекрыть вальяжностью начавший просыпаться внутри проклятый трепет, и улыбается уголком губ, когда пилтоверец косится на него этим своим особенным взглядом: смесью заносчивой иронии, как если бы его драгоценного внимания требовал кто-то в край отупевший или того хуже — обнаглевший, и терпеливой вежливости, как если бы этот кто-то был ему крайне дорог. Талис отворачивается, стараясь сдержать глуповатую улыбку — так Виктор смотрел всегда, когда принимал крайне серьёзно что-то совершенно бессмысленное: глупую иронию, которой Джейс лишний раз хотел поддеть его учёное эго натасканного за уши медалиста академии или ненавязчиво намекнуть, насколько со стороны неуместно забавно звучит его пилтошеская манерность. Со временем тот, понатаскав от него не только уверенности, но и, в качестве тёмной стороны медали, которую Джейс сам себе присвоил заслугой за оказанное влияние на закалку духа, заунского грубого упрямства, прокачав тем самым своё заносчивое — пилтоверское, начал брать его на провокацию дискуссии, точно зная, что импульсивность заунина не позволит ему промолчать или отнекнуться. Насколько Джейс заводился ребяческим желанием закончить спор победителем — настолько же сильно получал от него удовольствие, когда Виктор — этот чертовски очаровательный в своей спокойной учёной издёвке Виктор — заставлял его не просто спорить — думать. Иногда, когда работа замирала над одним особо сложным вопросом, эта игра донельзя кстати была уместной: задетый азартом Джейс думал быстрее и лучше, а от того, хоть и не всегда, но как правило, импульсивно выпаливал неочевидное до того решение. И Виктор, удовлетворённый возможностью двигаться дальше без особых временных затрат, со всей честью признавал своё поражение. Джейс находил его забавным. Первое время. Он всё ещё помнит, как зарисовывал портрет пилтоверца в свой рабочий дневник, пока размышлял над феноменом, называемым именем того. Талис не верил в судьбу, как и не верил в поблажки от мироздания. Но встретить кого-то, кто так органично заполнял собой все заброшенные и поросшие пылью механизмы разбитых юношеских надежд, заставляя те вновь работать, не приложив к тому абсолютно никаких усилий, выглядело каким-то скрытым заговором или очень хорошей шуткой. Возможно, это тоже было ещё одной из главных причин, по которой Джейс, при всей своей недоверчивой осмотрительности, согласился — для него происходящее тоже было сродни эксперименту, только над своей повседневностью, рутине которой не хватало какого-то фактора неожиданности. Даже риска. Джейс находил Виктора забавным, как находил забавной свою перед ним показушность, нередко, когда он особо увлекался, перетекающую даже в издёвки. Он не помнит то переломное событие, после которого каждая колкость, направленная на пилтоверца, стала нести более безобидный, сближающий характер, как и не помнит, когда откидываемые им, в силу своих как физических, так и моральных возможностей, номера сменились актами искренней заботы. Просто в какой-то момент Джейс вдруг понял, что Виктор, натасканный собственным, привитым ему городом Прогресса, Равенства и Уважения, обесцениванием, заслуживает большего. Хотя бы на то время, пока они проводят вместе почти что сутки напролёт, так органично, как деталь к детали, дополняя мысли и поддерживая идеи друг друга. Хотя бы потому, что был единственным, кто всегда относился к нему как к равному в этом проклятом городе Прогресса. Острая боль, которой вдруг пронзает локоть, иллюзорной вспышкой взмывает вверх по руке, задевая затянувшиеся шрамы, и стреляет в плечо. Джейс жмурится, откинув голову назад, и мычит себе в зубы, из последних сил сдерживаясь, чтобы не содрогнуться: он не хочет, чтобы сосредоточенный Виктор, не ожидав, сделал хуже. — Я предупреждал, — вздыхает пилтоверец и подносит к глазам осколок: вытянутый, закрученный на конце — своего рода крючок. Он хмыкает и роняет его в кучу общего мусора под ногами. — Знаешь, тебе повезло, что взрывная волна была не сильной — могло задеть и глубже. Виктор поднимает голову и сталкивается со взглядом мученика. — Я тебя сейчас перебинтую, — заявляет он, направляя пинцет на Джейса, как неоспоримое условие, — и ты пойдёшь в лазарет. Потому что я мог чего-то не заметить. Джейс закусывает губу, желая воспротивиться, — ему не привыкать к боли, но после осторожных рук Виктора он не видит никакого удовольствия её чувствовать снова и в полной мере. Он знает, что в лазарете, какими бы дружелюбными ни пытались казаться врачи, к нему, заунину, отнесутся относительно уважительно, но на подобную бережность никто растрачиваться всё равно не станет. Джейсу, которому было уже за тридцать, хочется запротестовать малым ребёнком. Но когда он, дёрнувшись, снова чувствует резкую боль, Виктор всё же получает ожидаемый кивок согласия. В наступившем молчании, тишину которого разбавляло только шумное дыхание Талиса, слышится стальной скрежет разрезающих бинт ножниц. Пилтоверец складывает в него вату и, сжимая её в руке, рывком придвигается ближе к заунину. Он снова берёт его руку, чтобы, без всех стеснений, устроить её на своём колене. Джейс дёргается, но на этот раз не от вспенившегося в ране антисептика. — Повреждение небольшое, но глубокое, — тянет Виктор, вытирая его локоть от крови. — Да… Перевязать лишним не будет. Конструкция ортеза холодит запястье — Талис старается лишний раз не шевелить рукой. Он, в своей излишней тактильности, не стеснялся ни подхватить Виктора на руки, ни схватить его за запястье, ни ободряюще коснуться лопаток, ни, когда того требовала ситуация, несколько раз пройтись рукой вдоль бедра и голени, убеждаясь, что ортез сел в точности так, как должен был. Но сейчас провести хоть пальцем вдоль худого колена казалось чем-то из ряда вон — недопустимой близостью. Он ведь всё ещё пытался не находить его привлекательным до такой степени, в которой снова захочется провести вдоль бедра, но уже не невзначай, прикрываясь условиями самой ситуации. Провести намеренно. Джейс не до конца понимал, что с ним происходило последнее время, и только сейчас вдруг осознаёт охватившую его… нежность. Это пугало и злило одновременно и равносильно — он не чувствовал ничего подобного раньше, и это ощущение, каким бы пробирающим, каким бы светлым оно ни было, отдавало уязвимостью. Талис захотел нахохлиться, напрячься в плечах и вернуться за резкую грубость в своих словах и жестах — назад в родную безопасность, к которой он привык настолько, что не помнил, каким был когда-то. Когда-то, задолго до того, как начал таскаться по улицам Зауна, каждый день рискуя своей задницей просто чтобы сбежать от той жизни, которая хорошо приложила его — ещё толком не ставшего на ноги ребёнка — о реальность. Джейс отрицательно качает головой. Нет. Конечно, нет. Нет, он не мягкотелый и никогда им не будет — ему уже за тридцать, и это то, чего у него уже не отнять. Эта резкость собственных рассуждений его успокаивает — звучит привычно. Но почему тогда… — Джейс? — окликает Виктор, закрепляя бинт, и выпрямляется, чтобы, чуть склонив голову, оценить, насколько хорошо он помнит тему повязок со времён пар медицины в академии. Кажется, он тогда не сдал только одну — вокруг стопы. — Да, Виктор? — Джейс всё ещё чувствует какое-то непривычно-тянущее чувство неловкости, к которой не располагало совершенно ничего. Ничего ведь не случилось. Ничего не случилось, но он понимает, насколько на грани осознанности сопровождавшего его из года в год влечения. — Я… — он запинается — после многочисленных «Ви», отдающих ласковостью укрепившихся взаимоотношений, услышать своё имя полностью каждый раз кажется чем-то неожиданно-резким. Виктор делает паузу, заправляя прядь волос за ухо, и старается не выдать ни единого лишнего жеста, который как-либо сможет указать, насколько сильно всё происходящее выводит его на усердно подавляемое — то, в котором каждая близость с Джейсом ощущается сильнейшим разрядом в то и дело коротящей в голове проводке подрезанных чувств. Нужно размыть всё, отвлечь на что-то: на работу, на погоду, на что-либо жизненное. На что-то, где ощущаемое привычное — не более базового. Пилтоверец снова тянется поправить волосы и замирает, осознав, что уже это сделал. К своему счастью, он не замечает проскочившей на лице Джейса улыбки. Виктор смотрит на бинты, которые перекрывают вбитые в кожу прямые и округлые линии. — Мне всегда было интересно, но я всегда затягивал спросить… что означает твоя татуировка? Джейс ёрзает на стуле, силясь выпрямиться, но по итогу лениво косится на левую руку, локоть которой, обмотанный белоснежным бинтом, выглядит инородной ей частью. Он переводит взгляд на Виктора и, заметив, что его ладонь, собственнически раскинув пальцы, всё ещё покоится на его колене, не спеша, но уверенно убирает её, игнорируя любые выстрелы режущей боли. Мысли перетекают к другому, когда он обдумывает вопрос. — Помнишь Сида? Ну, ты ещё перед ним… — Джейс не сдерживает улыбки, натыкаясь на хмурое недовольство во взгляде напротив. — Я помню, — Виктор взмахивает ладонью, тем указывая, что проговаривать это не требуется: даже если сейчас он готов был посмеяться с прошедшего, которое помнил так, словно это было вот-вот — ещё вчера, это событие всё равно вызывало у него стыд за оскорблённое достоинство. Джейс усмехается от того, насколько велико его желание незлобно поддеть пилтоверца, чтобы лишний раз полюбоваться тем, как очарователен тот в своём недовольстве. Но он лишь закусывает на то губу, решив уважить очевидную просьбу — как бы сильно ему не нравилось видеть в этих изящных чертах злость, сейчас, после того, как над ним пропорхали с такой заботой, это было бы чистой воды мудачеством. Талис не отрицал того, что бывал иногда мудаком — в особых случаях с особыми, заслуживающими того людьми. Но с Виктором им быть не хотелось. Он того не заслуживал. — Мы с ним тогда… Лет нам по семнадцать было, — здоровой рукой он тянется к лицу, чтобы, задумавшись, почесать покрытую трёхдневной щетиной скулу. — Мы тогда решили пойти в катакомбы на одной из окраин: небольшие, но есть, что обшарить. Он притащил с собой свою пассию… Как же её там… — Джейс пощёлкал пальцами, пытаясь напомнить себе имя. — Нэнси. Притащил с собой Нэнси, та, для компании, привела ещё какого-то пацана — Рича, — Талис улыбнулся уголком губ, вспоминая того мальчика — щупловатого, с копной каштановых волос. Он удивился тому, как легко сейчас оказалось его вспомнить от черты до черты, спустя столько прошедших лет. — Естественно, что без выпивки не пошли. Джейс усмехнулся, махнув головой, тем пытаясь откинуть с глаз чёлку, и щёлкнул себя по шее, показывая, как они тогда набрали. Учитывая то, как размыто он помнил, что было после — набрали хорошо. — В какой-то момент мы, придурки, решили, что бумажная карта — это не серьёзно. И я, нажратый по самое не хочу, предложил набить её мне на руку, — Джейс хлопнул себя по лбу и сквозь смех поморщился от какой-то проскочившей боли в виске. Он не помнил ни где ему её набили, ни кто, ни, тем более, боли, которой, очевидно, тогда было не мало. Но он помнил, как Сид, чтобы не дёргался, то и дело заливал ему в рот — там уже куда попадёт — ещё того спиртного сомнительной природы происхождения, которым они решили накидаться. — Набили не всё, — заметил Джейс, когда Виктор напротив как-то настороженно вытянулся. — Только кусок входа тут, — он указал на запястье, на внутренней стороне которого от начерченной окружности направлялись в несколько сторон прямые линии, — и вот здесь, — Джейс кивнул на середину плеча, которое, над локтем, перекрывал обвитый внахлёст бинт, — центральное помещение, куда мы должны были прийти по итогу. Честно говоря — херня идея набить только вход и конец. Он тихо засмеялся, покачав головой, — такое сокращение карты тоже было его идеей. И, как для пьяного подростка, он ещё неплохо соображал. — Молота не было. Я его набил со временем, уже когда постарше стал, потому что это всё смотрелось так себе, — Джейс нахмурился от странного ощущения чего-то стекающего вдоль скулы. — Вышло неплохо — своего рода семейный герб. Правда, ещё все эти линии пришлось поверх поправлять, а то совсем плохо дело было… В катакомбы мы так и не сходили: залились потом сверху ещё по одной — обмыть мою смелось. Дальше Сид — в кусты со своей девкой, а я… с Ричем этим. Он, вроде как, даже сам предложил. Талис скривился от щекочущего чувства на щеке — как если бы на него откуда-то капнуло водой и та, раздражая его, нарочно медленно тянулась вниз вдоль лица. Он посмотрел на всё это время молчавшего Виктора и, казалось, в какой-то момент даже переставшего слушать, который, склонив голову набок, что-то пытался рассмотреть где-то у его виска. Джейс не понял, что так его смутило. Последние подробности были лишними? Он нахмурился, отвернувшись: ему не казалось это чем-то из ряда вон — всего-навсего давно забытое глупое прошлое. Если Виктор его осуждал за это своей незапятнанной моралью, то это были только его проблемы. Он ведь знал, откуда Джейс родом, как и на личном опыте знал особенности жизни в том городе. Чего он ещё ожидал, после всего того, что Талис уже успел ему рассказать на протяжении всех тех лет, что они друг друга знали? Джейс повёл челюстью — ему не нравились те внутренние надрывы привычного, которые за последний год стали проявлять себя всё ощутимее. Ему не нравилось, что тяга к Виктору стала сильнее и, кажется, уже окончательно переросла во что-то другое, финальное и фатальное: то, что заставляло теперь уже его думать трижды перед тем, как сказать. — Я его потом не видел, кстати. Сид через пару месяцев сказал, что того подрезали в каком-то переулке, — Талис вскинул здоровым плечом, словно это должно было перекрыть ревность, которой он надеялся оправдать это напрягающее молчание и то ли безразличное, то ли осуждающее выражение лица напротив — точно понять было тяжело. — Джейс, — мягко зовёт Виктор, и Талис как-то слишком резко к нему поворачивается, от чего голова заходится кругом, но он отмахивается от этого чувства кивком. — У тебя… У тебя там кровь. Пилтоверец указывает в сторону его виска, и Джейсу хочется снова хлопнуть себя по лбу. Он всё-таки подразмяк. Даже не так — подраскис. И он не понимает, какого хера его так переключило. И когда. За последний год? За месяц? За сегодня? Талис хмыкает — понятно, что раздражает его, теперь уже крупной каплей скатившись на подбородок. Он почти тянется вытереть кровь ладонью — чтобы поскорее пойти в лазарет, куда Виктор не так давно его настойчиво направил. А заодно и развеять эту пробравшую его инфантильность, в понимании природы которой он находится на грани — слишком близко, но всё ещё упорно стараясь её от себя скрыть. Потому что после он не сможет себе соврать. Шорох вновь открывающейся аптечки его останавливает. Виктор придвигается ещё ближе, приподнимаясь на здоровую ногу и подтягивая вперёд табурет, чтобы суметь дотянуться, и Джейс чувствует, как тот проскальзывает коленом вдоль внутренней стороны его бедра. Крышка вновь открываемого антисептика щёлкает, поворачиваясь, падает на пол, под ноги, и жидкость в переворачиваемой бутылке шумно бьётся о стеклянные стенки. Виктор протягивает руку вперёд, чтобы, мягко скользнув пальцами вдоль смугловатой кожи, убрать с лица Джейса выбившуюся из непослушной чёлки прядь. Талис много раз был с ним вот так — лицом к лицу: когда подхватывал на руки, и тот щекотал макушкой его шею, когда склонялся к нему, чтобы проверить, как он — ещё в те, ныне далёкие, времена, когда хэкстек был только подпольной самодеятельностью в его заунской мастерской. Не раз он склонялся над ним, когда тот, согнувшись над столом, звал его посмотреть на уравнения и чертежи, от изобилия которых формулы уже начинали даже сниться. Не раз Джейс садился перед ним точно так же — напротив, чтобы, сложив руки на коленях, зайтись с ним очередным ребяческим спором, потому что они оба устали и обоим нужно отвлечься. Каждый этот случай был близким и каждый из них сближал. Но Джейс никогда не чувствовал такой близости, которая, скользя размеренным тёплым дыханием вдоль скулы, касаясь мягким пальцами кожи и вновь поправляя непослушную прядь волос, происходила с ним прямо сейчас. Виктор смотрел на неглубокую рану — рассечённый верхний слой кожи на виске заунина, а Талис смотрел на его лицо — побледневшее, истощённое худобой, отражающее все бессонные ночи в проступивших под глазами фиолетовых кругах. Джейс ненавидел в Викторе его жертвенность, наличие которой тот упрямо отрицал, прикрываясь работой, обязанностями и своим учёным интересом. Тот мог жить только работой, и он бы только поддержал его в этом — Талис тоже мог бы. Но он всё ещё помнил, как Совет соизволил приказать построить невероятно значимые для Пилтовера Хэкс-врата, и как ему первое время приходилось не просто напоминать — настаивать на том, что Виктору нужно поесть. Потому что, нет — выпитое утром сладкое молоко не считается. Потому что если он продолжит так уверенно на себя забивать и дальше, то рано или поздно откинется, так ничего и не построив. Это срабатывало. Иногда. Но как бы Джейс ни старался, как бы ни высмеивал и ни требовал — Виктор всё равно был несклонным в сторону заботы о самом себе, а иногда даже изощрялся зайтись обидой, если проявляемая к нему казалась уже чрезмерной или истолковывалась — им же — неправильно. Талис мог убедить его в том, что Хеймердингер на самом деле просто старпёр, который своё уже успел отрисковать — больше ему не нужно. Мог показать, что заслуживать хорошего к себе отношения не нужно и пусть тот, из Совета, катится ко всем херам собачьим со своими рекомендациями. Мог дать понять, убедить, что день рождения — это тот праздник, который игнорировать нельзя, как и праздновать одному — тоже. Но не мог вдолбить в голову, что, помимо адекватной оценки собственных качеств, пилтоверец заслуживает ещё и самого простого, самого, блять, базового — нормального сна. Потому что Виктор не машина, а такой же человек, как и все. И Пилтовер не треснет, если он потратит в день лишних полчаса, чтобы поесть. В этот раз средство щадяще терпимо: Джейс прищуривается одним глазом от неприятного щиплющего чувства в виске и чуть дёргает головой. — Посиди, — требует сосредоточенный Виктор, для которого мир сейчас сконцентрировался даже не столько на Талисе, сколько на его ране. Свободной рукой он осторожно берёт его за подбородок, чтобы, пока будет вытирать кровь, тот не решил подёргаться и размазать тонкую полосу по всему своему, уже знавшему шрамы, лицу. Пилтоверец роняет использованную вату в кучу общего мусора и, не отпуская заунина, поворачивается к аптечке, чтобы в пару движений достать антисептическую салфетку. Джейс мог схватить Виктора за руку. Мог подхватить на руки. Мог, в приступе особой радостной активности, приобнять его за плечо. С ним могли делать то же самое, и он, считавший это полным порядком вещей, был не против. Но, не считая особых случаев и особых людей, большего он не позволял ни себе, ни кому-либо другому. Как бы беззаботно он не вёл себя с Виктором и каких бы объятий не решал лишний раз с ним разделить — Джейс никогда не позволял себе излишеств. Даже тогда, когда, пьяный, сам не устоял на ногах и навалился на него сверху. Как бы сильно его не влекла тогда кожа, точёные скулы, как бы сильно его не влёк сам Виктор — никаких излишеств. Единственной мимолётной слабостью был жест, в котором он чуть ощутимее коснулся худого бедра, затягивая ремни ортеза. Большего Джейс не смел позволять. Он никогда не вытирал с его лица сажу, даже если тот, по его объяснениям, всё равно не понимал откуда её вытереть. Никогда не поправлял его растрёпанных волос, когда тот, распинаясь перед ним в объяснениях открытых новшеств, не мог уделить себе и секунды, чтобы их поправить. Даже если они выглядели очень мягкими — настолько, что их с детским интересом хотелось коснуться. Джейс позволял себе нарушать его личные границы, но если Виктор считал, что это всегда было необоснованно, то он явно был слишком обнят своим возмущением, чтобы понять, что тот делал так только когда стоило переступить через пилтоверскую избалованность или личностный страх и облегчить им обоим (а может и не только им) жизнь. Но даже в этом Талис знал меру — он был заунином, а не невоспитанным выродком. Во всяком случае, перерос то время, когда им был. Когда Виктор касается его лица — тот жест близости, который он одобрял только маме и, в некоторых случаях — очень редких, тому или той, с кем намечался секс — Джейсу кажется, что от подбородка вверх, по каждой черепной косточке — прямо в голову —проходит разряд. Равносильный тому, который исходил от хэкс-кристаллов первичной их формы стабильности. То есть совершенно нестабильных. Пилтоверец делает это так беззаботно и так уместно, так, как не позволил бы себе раньше — просто, что Талис, готовый засмеяться от такой иронии, теперь вдруг понимает испытываемую тем в подобных контактах растерянность. Но если тот в этой ситуации возмутился бы, а он знает точно, что тот возмутился бы, то Джейс чувствует что-то, напротив, совершенно противоположное возмущению. Виктор поворачивается и, со всей осторожностью, проводит ниже от виска, спускаясь по скуле, вдоль щеки, вытирая присыхающую к подбородку каплю крови. А после, перевернув салфетку, вытирает всё то немногое, что осталось. Джейс, не чувствовавший ни от кого к себе такой бережности, вопреки всем своим убеждениям о собственной неуязвимости, плавится металлом из возведённых вокруг себя стальных стен. Тот стекает по крепкому телосложению, задевая каждый из шрамов, огибает грубость слов и резкость движений, а потом, застывая в хладнокровии, которого Талис никогда не терял надолго, стальным комом забитых потребностей падает в желудок. Джейс ненавидит это чувство — чувство, которое никогда не случалось с ним прежде, которое — одно единственное — позволяло ему не чувствовать себя защитником. Героем. Тем самым парнем, у которого всё всегда под контролем и которому всё всегда по плечу. Даже когда это плечо вот-вот и не выдержит — сломается от непосильной тяжести всего на себя взваленного, от невыносимого рвения всё держать под контролем и держаться при том самому. Джейс ненавидит то, что столько лет чувствует себя… собой истинным. Ненавидит, как это чувство напоминает ему о том, что он не кованная фигура, загнанная под предназначенные ей параметры и вбитая туда насильно. Закалённая. Заточенная. Что он не молот возмездия и защиты, а всего-навсего человек. Такой же, как и Виктор. И который тоже нуждается в том, чтобы кто-то его подлатал. Тонкая полоска пластыря неприятно потягивает кожу, когда Виктор, разравнивая её, чуть отстраняется назад. — Будем надеяться, что когда ты встанешь, то больше в тебе ничего не треснет, — он усмехается — в мыслях звучало куда смешнее, чем оказалось на словах, и опускает руки на колени. Рукава белого халата, чистота которого сейчас волновала его меньше всего, местами испачканы уже расползшимися по ткани пятнами крови. Джейс хмыкает: в нём как раз-таки что-то треснуло, только в этот раз настолько, что он наконец прислушался. Он смотрит на эти утончённые аристократичные черты напротив, и вспоминает, как подметил их, когда за двоих принял решение начать всё заново. Он тогда отмахнулся, мол, говорит, что видит, и эта отмашка была истинной правдой — Виктор был красивым. Когда он увидел его впервые, то рассмотрел в этих чертах даже что-то достойное места в Совете — никак не в подмастерье у старого профессора. Виктор мог бы вести за собой людей, стать лицом Прогресса, если бы этот злоебучий Пилтовер не фыркал на то, что он, пусть и смазливый, уже не проходит в престиж из-за своей инвалидности. А теперь уже ещё и в силу прибавившейся болезненности. Джейс не верил красоте — ею очень часто любили пользоваться, и он знал на опыте собственных горьких ошибок, что она, как и вера, как и обещания, была одним из самых опасных оружий мирового масштаба. Он не верил Виктору за его красоту. Но чем больше тот перед ним открывался, чем больше он сам открывался перед ним, тем красивее казалась каждая родинка на лебединой шее. Даже сейчас, истощённый, медленно тянущийся к четвёртому десятку жизни — во что Джейс со своим только исполнившемся тридцать первым годом всё ещё с трудом верил — Виктор всё так же хорошо сохранял идеал этих, словно кем-то старательно заточённых до стандартов высшего общества, черт. Талис не был ценителем искусства — даже не думал, что вообще был особо осведомлён в искусстве. Но он, как никто другой, знал, что такое красота форм и линий. Джейс не помнит, когда исключительно рабочие соображения дополнило ещё и истинное желание проводить с Виктором время. Как и не помнит, когда простое беспокойство — ответственность за чужое благополучие, сменилась искренней заботой. Это было оправданно с мамой, но он никогда не чувствовал ничего подобного к другим людям. Джейс помнит, когда расположение перетекло в дружескую симпатию. Но не помнит, когда последняя потеряла приставку «дружеская». После той ночи, когда Хэкстек из мечты стал реальностью? Нет, её нельзя было считать — окрылённый исполнившимся желанием, он мог забыться в эйфории и зайтись глубокой признательностью к тому, благодаря кому оно смогло исполниться. Может, два года спустя? Четыре? Шесть? — Джейс? Ты… в норме? — Виктор обеспокоенно сводит брови и наклоняется чуть вперёд: в какой-то момент он боится, что в его неудавшейся шутке правды больше, чем самой шутки. Семь лет. Талис только сейчас полной мерой охватывает понимание, что прошло уже целых семь лет, как они знают друг друга. И что целых семь лет он морально натаскивал себя к осознанию того чувства, которое пришло к нему так же внезапно, как в своё время пришёл и виновник того. Джейс сталкивается взглядом со взглядом янтарных глаз Виктора и чувствует, как честность перед собой заставляет сердце пропустить удар. В какой-то незаметно прошедший, вышедший из-под контроля миг — тот самый, когда он всё же позволил себе расслабиться и насладиться происходящим, всё то, что он находил в нём забавным, вдруг стало любимым. Это его пилтоверское упрямство. Эти термины через каждое первое слово. Эта отточенная в каждом жесте вежливость. Джейс хочет смеяться, хочет злиться от того, что этот пилтоверец, этот пилтошка, этот выходец высшего общества, который был слишком возвышенным для Зауна, но слишком отвергаемым Пилтовером, делает с ним. Он был уверен, что никто не сможет его изменить. Что ни у кого нет достаточных сил, чтобы суметь повлиять на него. Это же он тут по-хозяйски пробивается сквозь чужие границы. Это он тут самый натасканный жизнью за уши. Это же он тут — закалённая сталь. Джейс смотрит на Виктора — озадаченного, всё в том же халате и гогглах, с которыми тянул не на творца будущего, а на поехавшего в своих идеях учёного — и не может сдержать кривой улыбки: подавить резкое, проскочившее вдоль каждой из мышц импульсивное желание утянуть его в поцелуй стоит ему героических, отдающих болью усилий. Талису было свойственно, не спрашивая, пробиваться сквозь чужие границы, делать так, как хочет он, говорить прямо, взваливая на другого совершенно всё — до последнего слова, — что он думает, и идти на поводу у каждой своей эмоции и каждого своего импульса. Но сейчас он изменил всему, что было в его высеченных на граните сознания принципах. Его бездумие — то резкое и распоясанное, работать над которым он не считал нужным как из соображений самосохранения, так и из логики эгоизма, сейчас могло перечеркнуть все отношения, которые они с Виктором неосознанно успели отстроить. Талис мог испугать его этим. Мог оттолкнуть. И он
Примечания:
В этот раз я особенно вдохновлялся песнями, чувтва от которых и подталкивали меня на правильные мысли: LP - Shaken, Måneskin – For Your Love, Autoheart - The Sailor Song, The Irrepressibles- Two men in Love. Текст не у каждой вообще как-либо соответствует написанному, но само настроение мелодии очень ободряло, в порядке их указанных, на соответствующий порядок частей в главе.
Это примечание намеренно в конце, чтобы первое восприятие текста было чистым.
