Reversed

Гул толпы ощущается звериным рёвом, а каждый хлопок ладони о ладонь — ударом молота о наковальню. Виктор тяжело опускает голову на предплечья, сжимая сталь костыля сильнее прежнего, и ему начинает казаться, что вместо наковальни под тяжесть каждого хлопка отвели его затылок. Боль выстреливает вспышками — совсем как хэкстек-самоцвет, по которому Джейс не так давно — ещё утром — ударил рабочим молотком. И складывается впечатление, что кровь заменили жидким металлом, который так и тянет раскроить череп аккуратно по контуру височных вен. Виктор прикрывает глаза и вздыхает, сожалея о том, что нельзя поставить себя, подобно машине тонкой техногенной организации, на полную перезагрузку системы. Тогда он смог бы перебить те сбои собственной уравновешенности, на которые его так целенаправленно и уверенно подталкивали все события и существа разумной формы жизни, успевшие столкнуться с ним начиная с самых первых часов сегодняшних суток. Виктор закрывает глаза, стараясь дать себе пару минут — пока те ещё есть, — чтобы ненадолго усыпить усталость, режущую склеру ножом бессонницы. Они с Джейсом были готовы к сегодняшнему дню практически до каждой детали, до каждого лишнего, более надёжного, оборота болта в конструктах. Но это не помешало ему провести целую ночь без сна, перечитывая и переписывая заготовленную речь, убирая мнимый ему беспорядок — всё, что могло бы дать повод Хеймердингеру сказать первое «но», и просто наблюдая за всем тем созданным ценой весомого отрезка жизни. Виктор просидел за рабочим столом не смыкая глаз, словно кто-то должен был вломиться и украсть это, посмеявшись на чужую недальновидность. Словно кто-то собирался стать тем самым предполагаемым возможным, которое обязательно случалось каждый раз, когда каждое составляющее происходящего, казалось, зажато стальной перчаткой контроля. Кофе был лишь условностью, которая сводила на совершенное нет шанс упасть прямо на ходу — Виктор был уверен, что отдающая в каждой клетке взволнованная бодрость не отпустит его до самого конца этого дня. А то, что будет после, уже зависело непосредственно от самого конца. Зал вновь заходится аплодисментами, и в этот раз те не просто удары — сущая ярость радостных ожиданий и требований. Нападение ради поддержки собственного удовольствия. Насильственное выдирание праздника из каждого посредственного вздоха и заминки. Виктор чуть приподнимает голову, чтобы покоситься из своего тёмного угла закулисья на залитую светом обнажающих перед публикой прожекторов сцену. Он не любил быть центром внимания, даже если им сделанное заслуживало самой яркой позиции в самом видном месте во всём Пилтовере. Не любил как семь лет назад, так и сейчас — когда стал относительно небезызвестной фигурой среди особо деликатной прослойки общества. Лицом города стать ему не светило: ни с его состоянием, ни с его обаянием. Город Прогресса хотел видеть этот прогресс в каждой клеточке взошедшего перед ним на пьедестал, а загибающийся калека был досадной противоположностью тем ожиданиям. Пилтовер хотел видеть стандарты прописанной им силы, а его, Виктора, собственная была слишком своеобразной для понимания простым человеком. Он не мог сказать, что был тем особо огорчён — потенциально важные люди его заметили, и это уже было выше уровня подмастерья, остаться на должности которого ему когда-то сулили без слов. Виктор приглаживает лацканы своего парадного фрака, а после тянется коснуться волос, которые он — прядь к пряди — уложил по когда-то привычной манере впервые за семь лет. И не удивляется тому, что за всё пережитое в течении сегодняшнего дня те ощутимо потеряли свою идеальную форму. Он досадно усмехается, вспоминая те времена, когда в конце дня выглядел идентично началу того — разве только немного уставшим в лице. Так, как раньше, уже не получится. Пилтоверец косится на ортез, под сталью которого парадные брюки уже успели примяться. Как раньше не получится. А нужно ли? Виктор не любил быть центром внимания, но сегодняшний день был тем необходимым исключением, к которому он готовил себя не первый год. Возможно, потому вперемешку с переворачиваемым нутро ожиданием так же равносильно чувствовалась собранность и спокойствие. Он усмехается, вспоминая, как легко ему сегодня удалось, вовремя перебив обозлившегося Джейса, настоять на реализации презентации Хеймердингеру. Потому что ещё десять лет — это неуважительно по отношению к собственному труду. Как и неуважительно по отношению к людям, которым можно было помочь, начиная уже с завтрашнего дня. Виктор хмурится, положив руку на грудь — лёгкие вздрагивают под рёбрами от слабого спазма. Настоять пришлось. Потому что у него нет десяти лет. Он сомневался, что есть даже половина от них. Но это было вопросом и проблемой не сегодняшнего дня. Точно не сегодняшнего. — Виктор, прошу прощения, но мы могли бы уже начать? Он поднимает голову, чтобы столкнуться взглядом с Кассандрой Кирамман, стук каблуков которой не различил за звенящим в ушах и отдающим болью в виски шумом. Гуманно сложив руки, она смотрит на него с мнимым уважением, хотя он прекрасно понимает, что её явно беспокоит затянувшаяся презентация. И люди, которые жаждут нового повода для радости. Новой причины для прибыли. Нового повода выпить. И как тот, чьё имение на пути к успеху он, пусть и не по своей воле, но разгромил, Виктор чувствует себя крайне неловко. — Я не могу начать презентацию без своего партнёра. Разработка не истинно моя, — он жмёт плечами, в то же время осознавая, насколько тонок тот лёд терпения, по которому сейчас ступает своими отговорками. Виктор не знает, под какую конкретно землю провалился Джейс, обещавший не опоздать, но начать без него будет равно плевком в его не объявившееся вовремя лицо. Он может сказать тысячу слов про Заун, про партнёрство, объяснить всю неоднозначность ситуации и попытаться донести людям то, что эта разработка поможет закончить даже войну. Виктор умел говорить особо красиво, когда это было нужно. Но он прекрасно знал, что пока пилтоверцы не увидят заунина собственными глазами, то автоматически спишут его со счетов. Хэкстек станет исключительно его, пилтоверца, разработкой. И принадлежать будет только Пилтоверу. Эти люди довольствовались глазами. Для них конфета будет означать вкус по обёртке, как и человек будет означать достоинство по чертам лица и тканям одежды. Им нужно видеть. Тогда они это воспримут. Вопрос был в другом: какой будет их реакция после? Виктор не мог сказать, что он был уверен насчёт готовности общества к заунину такому, которым тот был с ног и до головы во всём своём закостенелом естестве. И тем более не мог сказать, что то было готово адекватно принять его вклад в собственное благополучие. Он сомневался ещё больше, вспоминая первый визит Джейса в Пилтовер, когда при заседании Совета были только максимально приближённые к рассматриваемому вопросу люди. Не будь он тогда правой рукой профессора — их встрече заказано было бы случиться. Виктор был готов к новому, потому что смотрел между строк и заставлял себя воспринимать головой, а не глазами. И сейчас он думал, что если красивую обёртку преподнесёт кто-то ей не соответствующий, то у того может появиться шанс закрепиться образом кормящей благой руки. Минимальный. Но всё же шанс. Пилтоверец тихо хмыкает: в своё время он сам сомневался касаемо Зауна. Но на своём же опыте понял, что не всему стоит верить, не узнав того лично. Советница сдержанно поджимает губы, взвешивая свои приоритеты, и скользит недовольным взглядом вдоль громоздких старых ящиков, на одном из которых в своём белоснежном фраке сидит Виктор. Ей, в принципе, не импонирует закулисье. Он пожимает плечами, зная, что раньше разделил бы её недовольство. Но после всего пережитого, всего того, от чего у каждого Советника перекосило бы вечно сдержанное лицо — сидеть на пыльных ящиках было одной из самых пустяковых авантюр. Виктор уверен, что сел бы и на пол, только бы не доводить больную конечность до новых искр в суставах. Здоровые люди того не понимали, как и он не понимал тех. Это было равновесие в восприятии, каждая из сторон которого была условно тактична к другой. — Не более десяти минут, — сдержанно кивает Кассандра, но Виктор уверен, что она буквально перешагнула через себя в этом разрешении. Да и то из уважения к нему лично — заунина она откровенно старалась не брать в расчёт. Именно потому было так важно, чтобы Джейс явился. Проводив миссис Кирамман взглядом, Виктор опустил голову и устало потёр переносицу: третий советник за день, который что-то от него требовал, уже начинал вызывать раздражение. И если Хеймердингер и Кассандра были неизбежным контактом, который стоило не просто уважить, а ещё и подобрать самые правильные слова, то Медарду был шанс избежать. Даже не один — оправданий можно было подобрать множество. Джейс наотрез отказался светиться на «грёбаном званом ужине», и не требовалось никаких доводов, чтобы его понять. Но Виктор всё же счёл это своей обязанностью. Неотклонимой обязанностью нынешнего положения вещей, при котором лишний раз сверкнуть своей личностью было более, чем важно. Для Джейса в Пилтовере, возможно, это в самом деле было правом выбора — он всё равно останется спорным героем, даже если сумеет переступить своё перманентное «фе» и расположит к себе пару буржуазных объектов. Но любое финансирование, как и любое руководство, всё равно будет исключительно в руках Виктора, как бы громко тот ни кричал о партнёрстве и равных правах. Равенство в Пилтовере работало только в качестве исключения. И только для тех, кто мог за него заплатить. В этом город был противоположен Зауну: там каждый мог добиться места под солнцем, если знал, как ходить по головам и не падать. Расположение Медарды не могло не радовать: поддержка пары-тройки членов Совета по значимости была сравнима с поддержкой костыля — значительно облегчала жизнь. Но когда та невзначай, на вид не имея никакого подтекста, спрашивала про Джейса и конкретику отношения Хэкстек-разработок к Зауну, Виктор натянуто улыбался, параллельно тому пытаясь всё же разобраться: она настолько беспокоится о безопасности Пилтовера, или её любопытство жаждет новых открытий и практик. Последнее предположение отдавало в голове невесть откуда взявшимся собственничеством — от него решено было отказаться, чтобы по итогу не выводить себя на кривые дороги домыслов. И Виктор как никогда был рад тому, что Джейс не жаловал «званые ужины». Они в самом деле были грёбаные: пилтоверец жалел своё время каждый раз, как покидал их. Но сегодня услышать от Медарды слова поддержки касаемо презентации было как никогда важно. Поскольку профессор, покидая лабораторию, всеми доступными жестами и словами изобразил то, насколько сильно его мнение было задето. Хеймердингер явно не жаловал открывшуюся в Викторе настойчивость: она не играла на руку его убеждениям. Пилтоверец сейчас это видел так ясно, как слепцом никогда не замечал до того. Это всё было составляющей высшего общества — рутиной того человека, который одной ногой уже переступил границу обычной жизни. Виктор не мог сказать, что она ему нравилась: он хотел известности не себе, а своим разработкам. Но за последние полгода его всё больше и больше клонило в буржуазное окружение, которое у него — некогда простого помощника декана академии — вызывало приступы головной боли. Отец всю жизнь готовил его к тому. И Виктор всегда думал, что готов держать спину на каждом собрании и подбирать ложки соответственно блюду. Но он никогда не задумывался, что на самом деле это противоположность его личностных возможностей. И что он не в состоянии высиживаться часами в окружении неискренней вежливости и нарисованных топлёным золотом улыбок. Его тянуло в лабораторию — разорваться на два мира казалось непосильной ношей. И от того аплодисменты одного из них ударяли по голове метафорическими молотами, пока настоящие другого казались хлопками благодарности за прикладываемые усилия. Виктор опускает голову, чтобы вновь уткнуться лбом в холодящий кожу костыль. Джейса всё ещё не было, и это уже сковывало грудь тревогой: что-то явно случилось. Он не откажется от этого исследования, как и не откажется от презентации. Не может. Они потратили слишком много сил, чтобы отложить свои наработки, которые уже были способны двигать жизнь вверх по лестнице прогресса, ещё на год. Виктор содрогается, чтобы зайтись в приступе сухого кашля, который сушит глотку и истощает лёгкие. Положив руку на грудь, он поднимает голову в сторону залитой ярким светом сцены. И, сдерживая едва проступившие слёзы, понимает, что на год его может и не хватить. И это страшно. Пилтоверец почти падает в эту безнадёжность собственных мыслей, как слышит за спиной спешные шаги — почти что полубег. Что-то падает с громким звоном, а после, пнутое, отлетает подскакивающим звуком куда-то далеко назад, растворяясь в затухании собственного шума. Он поднимается, даже не повернувшись. Талис явно был счастливчиком у этой жизни. Или у его причинного места было слишком хорошо развито временно-пространственное чутье. — Джейс, где ты был? Меня уже… — Виктор замолкает, столкнувшись с хмурой гримасой вместо ожидаемой усмешки. Он буквально видит, как белеют костяшки, когда заунин сжимает ладони в кулаки, вкладывая в тот жест все остатки своей уже заметно стихшей злости. — Что случилось? — пилтоверец со скепсисом окидывает взглядом перекошеный воротник его плаща, отлетевшую с расстёгнутого воротника рубашки пуговицу и щеку, которой заунин уже успел нажить пару заметных царапин. Не то чтобы это не прибавляло ему и его происхождению своего шарма, но внутренний идеалист Виктора негодует: куда можно было так упасть? Или, вернее сказать, на кого. Даже по-другому: на чей добрый жест. Джейс шумно выдыхает через нос, всё ещё чувствуя ярость, пусть и её остатки, и резко вскидывает вверх ладонь, но тут же хватает самого себя в руки, вновь сжав те в кулаки, как наглядное подтверждение самообладания. Злиться сейчас не то что неуместно — некогда. — Грёбаные миротворцы — вот, что случилось. Поджали посреди улицы, суки, — шипит Талис и до скрежета во швах дёргает плащ, поправляя тот, перекошенный, на своих плечах. Упирая кулаки в бока, он запрокидывает голову вверх, словно на тёмном невысоком потолке ожидает увидеть тот сценарий, в котором от него получают заслуженных тумаков за незаслуженный выпад. Джейс раздражённо хрипит, подавляя тот скрежещущий звук в гортани, — такую свинью в такой важный день подложить могли только в городе Равенства и Терпимости. — Они набрали новичков… — мямлит под нос Виктор, уже приблизительно сообразив, что к чему. Их должны были поставить в курс дела, потому что Талис — единственная белая ворона нежелательной культуры — давно пользовался относительной узнаваемостью в необходимых тому кругах. Пилтоверец крепче сжимает рукоять костыля: старшие в звании — те, которые всегда ждали одного лишь вздоха, за который заунина оправданно можно было скрутить, — сделали это намеренно. Просто потому, что хотели дать себе потешиться. Потому, что им так же, как и всем остальным, не хотелось видеть отщепенца из Нижнего города в своём расшитом золотом мироустройстве. Потому, что тот, кого они необоснованно считали опасным, в их картине мира не имел права быть не то что приближённым к высшему обществу — смотреть в его сторону. Виктор в смятении покусывает нижнюю губу: Пилтовер всё же не был готов рушить свои поросшие мхом представления о Зауне. Но он не спешил ставить крест на своём предположении. Попробовать стоило. — Пошли они со своими новичками знаешь куда? — Джейс проходится костяшками вдоль щеки, пытаясь вытереть с той кровавые нити царапин и вернуть себе долю презентабельности. Он косится на Виктора, понимая, что тот единственный, ради кого его вольности всё ещё под контролем — невыраженные, униженные и болезненно деструктивные. Гудящий со стороны залитой ярким светом сцены Пилтовер не заслуживает их вклада. Не заслуживает даже минуты, которую Джейс на него угробил, раз тот начал так с ним расплачиваться. Но Талис всё ещё верит, что что-то может быть иначе. Даже если сегодняшний день с самого своего начала подводит его к тому выводу, в котором никакого чуда не случится. Выводу, в котором не будет никакого утопического «всё хорошо». Никакого мира и никакого равенства без крови и жертв. Но он всё ещё хочет верить Виктору. Даже если давно понял, насколько тот идеалист при всём своём трезвом взгляде на вещи. — Повезло, что там рядом таскалась Кейтлин, — Джейс шмыгнул носом, забив в себе куда подальше то оскорбление, за которое толком не успел рассчитаться. У него в самом деле получалось в последний момент оказаться поцелованным удачливой случайностью: не дежурь Кирамман поблизости — у миротворцев были бы все шансы слечь с парой сломанных костей в первые же дни своей службы. В то время как у Талиса — все шансы опоздать на презентацию дня так на три. Срок измерялся в нанесённых травмах или, как сказали бы старшие по званию, — в предоставленных ущербах. Всё-таки одежда играла очень большую роль и в Пилтовере тоже. Талис косится на советницу Кассандру Кирамман, которая из своей осмотрительности замечает его присутствие, и хмыкает на проскочившее в сдержанно-радушном лице раздражение. Он не знает, под чьим патронатом росла Кейтлин — её мать явно была не самым свободным человеком для постоянного воспитания, — но тем условиям хочется пожать руку. Эта девочка, которая семь лет назад расспрашивала у него за Нижний город и яро рвалась там побывать, всё же не растеряла в себе того противоречивого отщепенства. За ней явно могли следовать перемены — оставалось только столкнуться с необходимыми тем условиями. Каким бы шаблонным ни был Пилтовер, в нём всё же случались надрывы расшитого золотом полотна роскоши, которые не давали списать этот город со всех счетов. Виктор делает шаг ближе, чтобы смахнуть с мехового воротника Джейса пыль, которую тот, перебитый своей спешкой и раздражением, не заметил. — Я подниму вопрос этого происшествия, когда всё закончится, — он кивает на залитую светом и гулом пришедших ожиданий сцену. — Это непозволительное отношение. Если Талис, переключив в его присутствии поток своих мыслей, уже успел достичь относительного спокойствия, Виктор же, напротив, перенял на себя остатки его раздражения. Он только сейчас в полной мере выстроил перед собой картинку случившегося, и та невежеством своего отношения пнула его в грудь. И эти люди были теми, кто клялся защищать их город? Теми, кто буквально вызывался творить мир? Если по современным меркам вместо потенциально опасных ловить на крючок вседозволенности нарушителей своих визуальных стандартов считалось выполнением обязанностей, то Пилтовер был обречён однажды пасть от своей же системы. И если сегодня вечером произойдёт что-то непредвиденное — Виктор нисколько не удивится. В тот день, когда концентрация внимания должна была достигнуть своего максимального предела, стражи порядка давали слабину, идентичную тем, среди кого и могло затесаться то самое потенциально опасное. И оно успеет достать все свои ножи, пока те будут смеяться, доводя объект своей антипатии до причины, которая вытечет в тогда уже заслуженное наказание. Виктор хмурится. Это всё было провокацией. Той провокацией, поддавшись на которую Джейс сам себя вышвырнул бы из Пилтовера на радость всем тем, кто его недолюбливал. Всем тем, кто его не знал. Всем тем, кто не хотел сталкиваться с той правдой о себе, которую до него никто смотревший со стороны не решался озвучить. Виктор закипает в собственных мыслях и не замечает, как, вовлечённый, уже вместо воротника плаща поправляет заломившийся ворот рубашки Джейса. Это тот особый случай, когда последний может поблагодарить эту спорную в своей однозначности черту. Месяцы жизни с осознанностью даются ещё тяжелее семи пролетевших мгновением лет, половину из которых Талис потратил на принятие той самой осознанности. И сейчас каждый жест Виктора отдаёт не просто располагаемой близостью — надеждой. Тем мерзостным в своей обманчивости желаемым, которое постоянно хочется принять за действительное. Когда пальцы пилтоверца задевают его шею, он старается не отозваться на то подавленной активностью, которую сейчас без остатка сублимировал бы в совершенно другие эмоции. Джейс ненавидит свою честность как никогда, потому что жизнь с той, нерешённой в какой-то итог, отдаёт настоящей колюще-режущей болью. И хочется выть от того, что эти раны нельзя зашить и забинтовать подобно голени, которую он рассёк пару недель назад. В той физической боли он чувствует отвлечение, заглушение того скрежета всех внутренних опор, и иногда хочется намеренно сделать больнее. Старая-добрая привычка спасаться бегством от чего-то куда-то. Или во что-то. А он-то думал, что давно от неё избавился. Джейс дал себе непоколебимое обещание отложить решение этой проблемы до Дня Прогресса — того переломного момента, после которого им всё равно придётся сесть и обсудить, что же будет решаться дальше. И это — он был уверен — будет более чем прекрасным поводом выдвинуть все те «но», которые как-либо скажутся на возможном продолжении работы. А они скажутся. Они уже сказывались, потому Виктор перестал прятать аптечку. Талис знал, что каждое подавляемое уважением желание, каждое забитое чувство оседает в нём горстками чистейшего пороха. И однажды тот, переполнив его, рванёт невиданным фейерверком от малейшей искры. Только вряд ли этот взрыв кому-то понравится. Джейс вслушивается в речь советницы Кирамман, которая уже подводит к той черте, после которой новые изменения их личного мироустройства не заставят себя долго ждать. И осознаёт, что для него лично сегодняшний День Прогресса отличится двумя презентациями. Но вторая, не менее революционная в своей природе и масштабах, состоится только для одного человека. — Ви, — зовёт Талис и слабо улыбается, когда тот находит себя разглаживающим складки на его рубашке. — Это херня… проехали уже. У меня к тебе потом один разговор будет. Когда Виктор убирает руку с его ключиц, Джейсу кажется, что видит в его лице понимание подтекста этих слов. Но страх перед очередной иллюзией желаемого отдаёт болью там, где пару мгновений назад он сквозь ткань одежды чувствовал тепло бережных пальцев. Виктор в самом деле понимает. Хочет верить в то, что понимает. — Конечно, Джейс. «Прошу поприветствовать…» Они оба спохватываются осознанием своей оторванности от происходящего. Талис хлопает пилтоверца по плечу, одновременно и поддержав, и развернув того к сцене — туда, где застыло в ожидании их будущее. — Давай, пташка прогресса, — и слабо подталкивает его вперёд. — Ты ведь помнишь, после каких слов твой выход? — обеспокоенно уточняет Виктор, остановившись перед первой ступенью. Он оборачивается на Джейса, который подходит к рукояти лебёдки, и поднимает костыль на возвышение перед собой. Талис в усмешке вскидывает брови вверх: — Думаю, своё имя я сумею различить среди терминов.

***

Прожекторы отдавали холодной, неумолимой яростью, обжигая зрачки безжалостно ярким светом. Тот был призван не показать, а обнажить взгляду публики каждый изъян, каждый порок, каждую язву на теле и в душе взошедшего на трибуну. Он раздевал человека, не снимая с него одежды, но обнажая все его потаённые страхи и сомнения, которые так легко можно было спрятать в тени закулисья. Каждое пятно на одежде, каждый лопнувший на склере сосуд и каждый залом на надгрызенном от волнения ногте был виден в спектре излучения так хорошо, как если бы рассматривали вблизи. Лицом к лицу. Казалось, что публики не существовало: только прожектора и тот, осветить кого было их единственной функциональной обязанностью. Насколько они сбивали с толку — настолько и помогали отвлечься от сотен пар глаз, жаждущих пищи для своего изголодавшегося опыта наблюдателей. От кулис и до самой трибуны толпа ревела и завывала — аплодисменты звучали уже не молотами, а падающими на голову наковальнями. Тяжело опираясь на костыль, Виктор посмотрел на расшитые дорогие ткани, которыми окружило сцену — та парадность, которую всегда запрашивал Верхний город, — и подтвердил, что эта сторона прогресса явно создана не для него. Но кто его о том спрашивал? Он смотрит на советников, на профессора, расположившихся в первых рядах, чтобы после подумать о себе — истощённом калеке. Сыне простого пилтоверского учёного, сгоревшего от своего желания, но так и не ставшего на то место, где сейчас стоял он. Выпрямив спину, Виктор решил, что ничего не даётся просто так. И раз его место от кабинета Хеймердингера повысилось до трибуны на День Прогресса, то вклад, сиявший самоцветом за его спиной и возвышавшийся за оконной панорамой Хэкс-вратами, явно был не пустым звуком, который стоило прятать в тени закулисья. Виктор мягко опускает ладонь на трибуну перед собой, опираясь на ту своими мыслями, и за сдержанной располагающей улыбкой перестаёт замечать свою головную боль. — Добрый вечер, — сейчас тяжело только лишь от понимания, что ему без немногого сорок, и он уже не так здоров и молод, как в тридцать. Не совсем подходящий вариант показательной фигуры — той, которую общество хотело бы прописать во всех списках благодарностей за подаренное им будущее. Но главным объектом внимания и противоречий предстояло стать Джейсу — фигуре слишком нестандартной для пилтоверского общества, а от того и крайне тому любопытной. Потому можно было отпустить мысли о впечатлениях. Им всё равно предстояло смазаться и исказиться. — Многие из ныне присутствующих знали меня как помощника декана академии, — Виктор приподнял уголок губ, услышав прошедший вдоль рядов гул от тех, кто знал. — И многие помнят тот день, когда Совет выносил мне вердикт за «деятельность, опасную для благополучия Пилтовера». Полагаю, они удивлены видеть сейчас меня здесь. Но говоря искренне: я сам удивлён. Он сделал паузу и, пользуясь волной всеобщего отвлечения на аплодисменты, перевёл вес на здоровую ногу, чтобы костыль не так сильно давил своей поддержкой. — Как сказал однажды один учёный: «Нельзя создать прототип, не сломав при том пары гаечных ключей», — Виктор взмахнул ладонью, опустив взгляд к первому ряду — до того относительно хмурый, всё ещё задетый тем, что к его мнению не склонились расположением, Хеймердингер вскинул вверх кустистые брови. — От себя могу добавить только лишь то, что нельзя построить новых зданий, не разрушив при том старые. Тот день отметился несчастным случаем, но именно он стал началом больших открытий в будущем. Он выдержал паузу, поддавшись воспоминаниям, в которых поставил крест на том, что сейчас, скрытое плотной тканью дорогих штор, сияло у него за спиной. Открытия в самом деле были большие. Виктор усмехается: как всеобщие, так и личные. — Несколько лет назад Хэкс-врата открылись для всего мира, подарив Пилтоверу процветание. Прогресс в своём истинном естестве, — теперь он выдерживает паузу, чтобы дать собравшемуся ответвлению общества поддаться счастливой памяти о благополучии, мечтать о котором не мог даже сам Совет. — Концепция врат была одной из веток того проекта, который подготавливался к сегодняшнему дню годами до и годами после… Металл рукояти перенимает на себя жар предвкушения, становится скользким от пота, плавится иллюзией под обхватившей его в ожидании ладонью. Если бы Джейс сказал, что его нисколько не волновала ни сама презентация, ни отношение собравшегося в зале общества непосредственно к нему лично — это была бы самая натуральная ложь, которая за последнее время возросла в его жизни как в своём количестве, так и в качестве. Бюрократии невыгодно светить своим сотрудничеством с заунским учёным, потому данный нюанс не распространялся дальше осведомлённости миротворцев. Джейс злостно хмыкает, до болезненных следов в коже сжимая сталь, — последние сегодня показали и своё сомнительное отношение со стороны. Он не требовал к себе распростёртых объятий, и даже радовался тому, что его избавили от заботы гуманно пожимать ручки каждому напыщенному буржую — они не вписывались в его мироустройство, как и Талис категорически выбивался из их собственного. Тут все привыкли к лживой вежливости во имя собственного благоустройства, и это коллективное подлизывание раздражало заунина больше всего. Он говорил то, как видел, доносил то, что привык доносить. Проблема была в том, что здесь этого практически никто не спрашивал. И это был неподлежащий решению или компромиссу конфликт интересов. Но консенсуса, в котором Нижний город, наконец, смог бы стать услышанным Верхним, нужно было достичь. Джейс не требовал особых прав и тем более любви: люди просто так не менялись, и он это прекрасно знал сам. Он добивался освещённости, при которой те, наконец, смогли бы вдолбить в свои головы, что мир не ограничивается их Пилтовером, а люди за его пределами тоже люди. И к ним тоже нужно относиться с уважением: с лживым или искренним — не важно. Простым уважением. Иначе те никогда не перестанут поджигать их мосты сигнальными огнями игнорируемых проблем. Помимо всего прочего, Джейс хрена с два был готов всецело передать хэкстековские разработки одному только Пилтоверу в качестве народного достояния, оставив себе только патентную бумажку. Которой, к слову, тоже стоило добиться. С него уже хватило Хэкс-врат. В город Прогресса всё так же обильно текли реки денег и вин — процветание. А в Зауне, о котором он и сам уже был не так осведомлён, как прежде, людей отравляло опиумом — тоже своего рода процветание, но вывернутое наизнанку. Люди за то убивали и умирали, пытаясь получить флакон мнимой значимости. Легко доставшейся силы — истинное сияние. Вот только полученный свет затухал, перед тем успев сжечь всё нутро своим блеском. Талис не замечает, что самого себя и подначивает этими мыслями, пробуждая острое осознание несправедливости и неравенства, злость на которые только-только послушным зверем улеглась в груди. Он глубоко вздыхает, стараясь отвадить себя от той, — Виктор неподалёку, но рядом его нет, и Джейс чувствует себя беспомощным в своих эмоциях, которые нельзя выразить и которые некому успокоить каким-то доводом. Заунин вслушивается в размеренную, хорошо поставленную речь, улавливая каждый манерный пилтоверский термин, который якобы должен разукрасить доносимое. Он натягивает улыбку, угадав, когда именно Виктор скажет своё «полагаю». Но отголоском сознания понимает: вывести его из себя в ближайшем будущем сможет что угодно. —…созданное уникально. Если Врата улучшили экономику и деятельность торговцев, то с помощью этой разработки можно создавать портативные устройства, которые будут способны облегчить жизнь простых рабочих. Она позволит уменьшить смертность. Снизит утомляемость и уровень травматизации. Работа станет быстрее и качественнее как по меркам полученных ресурсов, так и по сохранённым — человеческим, — вовлечённый любовью к созданному, Виктор с непривычной для себя импульсивностью взмахивает рукой, словно это обещанное им будущее расположилось у него в ладони, и он спешит им поделиться с людьми. Зал, уже заметно уставший за день, но расслабленный пьянящей обстановкой праздника, взрывается аплодисментами, как партия фейерверка, рассыпаясь на ободряющий свист и вскрики, как огонь того рассыпался на искры. Пилтоверец не был человеком публики, но когда ты обучен красиво выстраивать слова, то для твоих ног уже стелют ковровую дорожку. И говорить от того становится легче. Виктор опускает руку на трибуну — свет прожекторов больше не кажется неумолимой и безжалостной яростью. Он отдаёт напористым расположением — ослепляющим золотом будущего. В таком было крайне легко забыться. Крайне легко броситься вперёд, навстречу, позабыв об осмотрительной предосторожности. И Виктор, окрылённый надеждой, бросается. — Революционность Хэкстека заключается в решении более важной, касающейся в том числе и каждого пилтоверца, — он обводит зал взглядом, стараясь не цепляться за советников, собравшихся в первом ряду, — проблемы. Помимо заботы о нуждах Пилтовера, он имеет все шансы улучшить жизни людей Зауна. Радостный гул обрывается, как отсечённый наточенным ножом. Он распадается на секунды молчания, и эти мгновения кажутся закольцевавшейся во временной петле бесконечностью. Свет, дрогнув в глазах, сменяет золото ожидаемого на безжалостную реальность, а временную петлю тишины разбивает перешёптывание подскакивающих на стульях возмущений. Виктор сохраняет лицо, но от дрожащей руки костыль дрожит и под плечом. Споткнуться о собственную вовлеченность так же больно, как в далёком детстве: тогда, когда он посчитал, что со своими возможностями способен догнать уносимый течением кораблик. Нельзя было отходить от продуманной речи. Или нельзя было доводить публику до вознесения? Возможно, не стоило так переходить от одного факта к другому — крайне противоположному в своём значении, крайне щепетильному в своём к тому отношении? Виктор забыл, что означало быть пилтоверцем в чистом виде, имея на руках те факты, которые были не совсем достоверным популярным мнением. Он смотрит на Хеймердингера, словно тот способен как-либо подсказать ему выход из образовавшейся ситуации — тот лишь огорчённо качает головой. Медарда, плотно поджав губы, кажется разделяющей с Виктором его удивление. Но легче от того не становится. Презентации. Революции. Политические и экономические решения. Всё это требовало опыта и знаний, которые наживались путём проб и ошибок. От малого и к великому — то неоспоримое правило, о котором стоило помнить. Нельзя было построить корабль, не собрав до того плот. Нельзя было договориться с правящим авторитетом, не урегулировав до того малых конфликтов на оживлённой торговой площади. Нельзя было расположить людей к своим идеям, выйдя с теми к ним первый раз в жизни. Быть хорошим теоретиком не означало быть хорошим практиком. Но главная проблема заключалась в том, что сегодня нельзя было ошибиться. Нет. Пилтовер не был готов ломать свои закостеневшие предубеждения. Он не хотел делить своё с другим городом, не хотел идти к тому навстречу. Даже думать о нём не хотел. Заун был проказой в его истории: той, которую нельзя было от себя отрезать. Той, которую приходилось тащить, как бремя, не имея и малейшего желания что-то в том изменить. Нет, это всё было утопией, которую нельзя было достичь одной только речью. Виктор поправляет галстук на шее, понимая, что вызвать на сцену Джейса будет решением равносильным резкому движению перед разъярённым быком. Он вспоминает происшествие с миротворцами и совершенно точно убеждается в том, что пока пробовать заказано. Сегодня на предположении стоит поставить крест отказа. Он слабо улыбается, стараясь скрыть за тем пробившее его огорчение. Очередной неудавшийся эксперимент. И снова кто-то нарвался на его обещания великого будущего. Отступать нельзя. Но пилтоверец не имеет никакого права позволить себе презентацию единолично. Даже если идея была его личным и продолжительным смыслом, даже если он положил на неё все свои силы — Хэкстека не существовало бы без Джейса. Он бы сложил руки ещё семь лет назад. А сейчас протирал бы пыль на книгах в кабинете Хеймердингера, выпив бокал вина за чужие успехи на День Прогресса — те, которые могли быть его собственными. — Эта разработка уникальна. На сегодняшней встрече я ознакомил вас всех с тем, что она должна сделать и как может повлиять в будущем. Это всё… только лишь гипотезы. Многое способно со временем измениться, — Виктор в который раз убеждается в том, что ничто не способно успокоить качественней размеренного тона и обнадёживающих слов, которые в данный момент хотят услышать. — Но ей нужны улучшения. Подобное открытие требует времени… Он смотрит на Хеймердингера — тот выглядит удивлённым, но в поднятых кустистых бровях отчётливо читается гордость за то, что его словам, пусть и поздно, но вняли. Профессор считает, что Виктор испугался реакции общества на обещанную в своём влиянии мощь — ту, которую опасно делать общедоступной. Считает, что его некогда помощник решил пересмотреть возлагаемые надежды на свою же разработку. И он почти что прав. Только Виктор пересматривает надежды не на разработку, а на круг людей, которому собирался её доверить. На города, которым хотел её подарить. Но те все волнуют пилтоверца в последнюю очередь: сейчас натянутое озлобленностью и недоумением, скованное во взглядах всеобщее настроение сменится весельем и радостью, от которых никто из присутствующих не желал отказаться в силу одного сказанного нюанса. Они беззаботно разойдутся по залу, после — по покоям. И День Прогресса перетечёт в Ночь Открытий, как то обычно и случалось каждый год. А ему, Виктору, предстоит понижать тон перед сорванным с тормозов локомотивом. — Потому мы поделимся им с вами тогда, когда придёт подходящее тому время. Злость сменяют вздохи огорчений: разбитые предвкушения скандалов, интриг и поводов для обсуждений. Сейчас именно тот момент, когда стоит проявить настойчивость и уйти красиво, чтобы об этом подобии презентации — этом иллюзорном вброшенном обещании, которое слишком идеально в описанных контурах, забыли к утру следующего дня. Обычного, рабочего дня. Виктор, в начале успевший посожалеть, что из первого ряда на него не смотрит отец, сейчас как никогда благодарен смерти того. Обманутый своей же идеалистичной гранью личности, объятый чувствами морали и справедливости, и подвёвший единственного истинно близкого ему человека, он был огорчением даже для себя самого. Не случилось ничего запредельно плохого. И реакция окружения не была его ответственностью. Но все те жизни, которым можно было помочь, начиная со следующего утра после массового утверждения Хэкстека, давили на плечи мёртвым грузом не оправдавших себя обещаний. Виктор не сомневался в том, что Джейс пережил бы массовое неодобрение. Как и не сомневался в том, что тот нашёл бы слова, которыми не побрезговал бы заткнуть любого особо недовольного. Но он искренне испугался на следующий день обнаружить, что Талиса, не без особых махинаций, всё же нашли за что притащить за шкирки к ответственности. А после узнать, что Хэкстек — теперь уже общественно полезное достояние — на Заун повлияет разве что специально собранным под то оружием. Виктор горько усмехается: быть учёным равносильно тому, что быть политиком. А в политику совестные люди не шли. — Начинается новая эра — эра Науки. И при ней настанет конец трудностям. Город Прогресса будет двигаться только вперёд, а человечество — улучшаться вместе с ним. Виктор наблюдает за толпой, которая в радости вздымает руки, уже позабыв все свои мгновения недовольства. Ещё недавно громкие перешёптывания прожитым событием разбиваются на осколки под каблуками дорогой обуви, в то время как гримасы недовольства нитями незаурядных желаний натягиваются обратно в улыбки. Сквозь звон вздрагивающих подвесок, шорох соприкасаемых друг с другом тканей пилтоверец прослеживает ещё одну истину своего города: люди не нуждались в масштабах. Они не хотели эфемерное «однажды». Для них охват возможного был не больше пустого звука. Они требовали здесь и сейчас. А здесь и сейчас должно было быть именно тем, чего они хотели в данный момент. Исключением были только те редкие случаи, в которых обещания имели свойство трансформироваться в деньги. Стеклянная крыша позволяет собравшимся посмотреть на запущенные в небо яркие вспышки — такие же, что и в прошлом году. Такие же, что и двумя годами ранее. И тремя. Такие же, что и обычно: цветные языки пламени, которые облизывали светом лица всех, кто поднимал к ним в любопытстве голову. Виктор хмыкает: не было в них ничего особенного. Никакого света чужих новшеств и достигнутых вершин. Простые пиротехнические составы, которые воспламеняли из побуждения подчеркнуть ноты праздника, не чувствуя при том самого праздника совершенно. Виктор уходит, зная, что останется в том никем не сопровождённым, кроме, разве что, пары мыслей пары советников. Под разрывающимися на огненные цветы фейерверки он не слышит ни скрипа половиц, ни стука опускаемого на те костыля — только шум толпы, которая, откупоривая бутылки игристых вин, в любопытстве задирает головы вверх. Вспышки одна заменяет другую, отбрасывая на пол тень спокойствия отношения к ним. Виктор хмыкает: видимо, это и есть зрелость. А он-то думал, что так много знал в свои тридцать. Ступая на первую ступень, он осознаёт, что Пилтовер не отказался бы от праздника, даже если бы некому и нечего было бы показать. Прогресс не ценился так, как город о том заявлял на всю Рунтерру — значимость была у одного только термина. На второй ступени стук костыля о дерево становится различимее. Свободную руку Виктор тяжёлым осознанием опускает на перила. Это всё было бессмысленно. Это всё не имело совершенно никакого значения. Это всё было простым шоу, о котором хотелось грезить как о великой презентации, славу которой то себе заработало. — Есть резон затребовать симпозиум, — Виктор хмыкает, поправив под плечом костыль, хоть заведомо уже знает, что Хеймердингер со своими предубеждениями перехватит любые письма и сигналы телеграфа. Всё же какой бы презентация ни была бесполезной в чистоте понимания доносимого — на ней был шанс стать замеченными. Хотя сейчас пилтоверец ставил под вопрос любое своё предположение. В тени закулисья каждый шаг наступает на голову шумом реальности — гул оставшейся за спиной толпы, напротив, кажется всплеском закупоренной в бутылке жидкости. Всплески зашедшихся активным движением тел. Шум задетых стульев. Ещё одна партия красочных взрывов. Виктор чувствует себя слишком выбитым из сил, чтобы продолжать о них думать. Тело пробирает слабость, и это тот редкий случай, когда тому хочется дать заслуженный отдых. Хотя один вечер вряд ли сможет прибавить жизни тому, что неоспоримо в своих ощущениях приближалось к необратимому. И об этом тоже не хочется думать. Не сегодня. Не сейчас. — Джейс, я… — пилтоверец поднимает голову, чтобы обнаружить своё одиночество в тёмном закулисье. Он смотрит на рукоять лебёдки, застывшую в небольшом подъёме от изначального положения, чтобы после, пройдя взглядом немного дальше, заметить брошенную на пол техническую стремянку. И сдвинутые со своих мест ящики. И разбросанные по полу технические бумаги. Виктор вздыхает, переступая намеренно задетые вещи. Если он не обнаружит Джейса уже уехавшим за пределы Пилтовера, то ожидание этого разговора будет мучительнее того дня, когда он предстал перед вердиктом Совета. Над стеклянной крышей взрывается ещё один фейерверк. Кроваво-красная вспышка разбивается на алые гроздья искр.

***

Виктор устало трёт переносицу, когда очередной сброшенный со стола инструмент звенит о пол ударом стали, смешиваясь с шумом упавших до и падающих после. Тяжесть от пережитого дня, накопившись капля за каплей, отдаёт свинцом в голени — когда опоры костыля становится недостаточно, он облокачивается о стол, чтобы проводить взглядом перелетевший через всю лабораторию табурет. — Джейс… ты мог бы успокоиться? — рука скользит вдоль столешницы, чтобы обхватить пальцами торец. Виктор не уверен, что у него достаточно сил, чтобы особо подбирать слова, но закон, при котором тихая речь и сдержанный тон заставляют буйное окружение успокоиться, ожидаемо его не подводит. Джейс, кивком отбросив с глаз чёлку, замирает, чтобы услышать. Всё то немногое, что осталось под его горячей рукой, отсрочивает своё будущее падение ко всему остальному — уже упавшему. Талис смотрит на отвёртку, которая, повернувшись последний раз, замирает рядом с его рукой. Остриё почти что указывает на Виктора. Он подхватывает инструмент и, подкинув, ловит, прежде чем тот успел бы упасть обратно в ладонь. Рукоять обжигает осознанием объёма всех потраченных лет, лишний раз ударив по тому самообману, который он так хорошо сумел провернуть с самим собой. Джейс прикусывает губу до боли, до слабого оттенка крови на языке, и отрицательно качает головой. Он злостно усмехается на свою некогда веру в то, что что-то могло быть иначе. Жизнь всё-таки доказывает, что в ней нет никакой справедливости. И никогда не будет. Никакого абсолютного «всё хорошо». На что вообще были надежды? Талис поднимает взгляд на Виктора. Ах, да. Он разворачивается, чтобы со всей накопившейся в запястье злостью бросить отвёртку в сторону двери и дать той, покачнувшись, пробить тонкий слой декоративной стальной пластины. Джейс не думает, каким образом качеств отражается в тёплом янтаре наблюдающих за ним глаз — единственных, для кого он при любом своём настроении не будет выглядеть животным отщепенцем из Нижнего города. Единственных, кто не будет видеть в нём «потенциально опасный объект». Он резко разворачивается, потому что от вновь подоспевшего приступа ярости в руках становится больно. Талис не думает о том, как выглядит, — собственными глазами он видит только ту слабость, которая усыпила трезвость его восприятия реальности. И та пьянящим чувством отзывается в груди ненавистью за доверчивость. Один-единственный человек заставил его принять желаемое за действительное, чтобы на секунду ему показалось, что Пилтовер ослепляет не блеском золота, а светом солнца. — Чтобы что? Услышать ещё одну гипотезу? — Джейс не знает, не может определиться с тем, кого стоило бы обвинить — тот, кто того заслуживает, остаётся кем-то эфемерным, неуловимым и образным. Перед Талисом виноват каждый: начиная от шаблонного города, который не хотел выглядывать из-за своей ширмы нарисованных идеалов, и заканчивая самим собой, не сумевшим вовремя понять, каким тонким льдом была эта затея с самого своего начала. Виктор последний, кого хочется обвинить. Но в Талисе так не вовремя просыпается та недоверчивая черта предубеждений, которая толкает его, как к обрыву, к тем мыслям, в которых тот неуловимый образ оказывается вполне осязаемым. Джейс в отрицании качает головой, силясь сбросить ту ощутимую тяжесть, которую те, появившись, принесли в его голову. Но получается слабо. — Ты сказал обо всём, о чём только можно было сказать. Обо всём! — он начинает мерить комнату шагами, вкладывая в каждый все те вспышки злости, которые уже нельзя было сдерживать, как и успокоить, пока те не отгремят собственным пламенем. — Настоял на каждой чепухе, которая прельстила бы этих придурков, поддержал каждый их писк нужным словом… Джейс остановился, чтобы посмотреть на Виктора, который, заметно ссутулившись, всё равно пытался держать перед ним ровную спину. —…но когда они подпризаткнулись на словах про Заун, так ты быстро дал задних? Обо мне не было ни слова! — Талис взмахивает рукой, вырезая эти слова из своей речи прямым фактом. — Какого хера, Виктор? С усталостью во взгляде, пилтоверец косится на большое окно, проступающего освещения сквозь которое с трудом хватает, чтобы сохранить видимость в лаборатории. Стоило бы включить свет, хотя бы настольную лампу. Но лицо заунина, отчётливо скованное мимикой злобы, он видит донельзя ясно в лучах цветных вспышек. И когда проскакивает красная, он думает, что не хочет проникаться этой эмоцией ещё больше. — Они оказались не готовы принять этот факт, Джейс, — Виктор вздыхает и прикрывает глаза, когда первым ответом становится пинок чего-то из разбросанного по полу инвентаря. — Они никогда не будут готовы! Это грёбаное стадо собственников, у них каждая копейка на счету, и ты знаешь это лучше всех, — Джейс не брезгует пнуть соседний предыдущему гаечный ключ. Когда тот, со скрежетом проскользнув вдоль пола, с шумом ударяется о трубы под стеной, появившийся звук идеально резонирует с перепадами понятий и ситуаций в голове Талиса. Он крепко сжимает руку в кулак, чтобы не дать тем, неуравновешенным, выдраться наружу взрывом уже подожжённой пороховницы собственного терпения. — Вот почему эти трусы засадили нас с тобой в Пилтовере, чуть ли не на самом видном для них, бляха, месте. И вот почему надо вдалбливать в их засратые головы, что не один только Пилтовер заслуживает хорошей жизни. Я молчал лишний раз, как и требовали, а что по итогу? Джейс всё же не может сдержаться от того, чтобы не ткнуть Виктору в это пальцем. И когда тот, поправляя под плечом костыль, пытается стать ровнее, он отворачивается, чтобы не дать этой картине притупить заточенные лезвия жестокости мыслей. — Но и ты знаешь, — мягко начинает Виктор, пользуясь теми секундами молчания, которые ему так щедро выделили, — что я не стал бы замалчивать твой вклад просто так. Даже если идея и была моя, то она так и осталась бы идеей, не приложи ты к ней свою руку. Он наблюдает, как заунин проходится рукой вдоль волос, и понимает, что каждый из этих нервных жестов, сдерживающих резкие выпады, — только подводящие позывы к будущим актам нападения. Виктор не может сказать, что он до сих пор не привык к тому, но если в тридцать два у него ещё была здоровая стойкость, то сейчас, в тридцать семь, он заметно притормаживал в скорости своих реакций. Разорваться на всё и сразу физически не хватало сил, а всего и сразу сейчас было донельзя и неуместно много. Виктор смотрит, как Джейс нервно меряет шагами какой-то самопроизвольно определённый радиус для действий, и качает головой, осознавая, что механику этого расшатанного сознания, которая несётся на него неостанавливаемым локомотивом ярости, остановить самостоятельно он больше не в силах. Остаётся надеяться только на самоторможение системы, которая предусмотрит возможный перегрев. Но сейчас нет тех условий, которые мотивировали бы это мироустройство притормозить. И Виктор может его понять, принимая ту импульсную механику, ручку реверса к которой в этом случае он и сам не способен подобрать. — Джейс, я не ожидал такой враждебной реакции. И моей ошибкой было начать с неправильных слов, но… Его перебивает шум пнутых плоскогубцев, которые, отлетая, обесценивают всё, что при привычном положении вещей дорого их пнувшему. Пилтоверец провожает те взглядом, со вздохом качая головой. Джейс упирает кулаки в бока, опуская взгляд в пол, и очередная его попытка приказать себе успокоиться заканчивается треснувшим по швам перелатанной сдержанности провалом. — Да для них всё, что касается Зауна, уже неправильные слова, Виктор, — он поднимает на него голову, охватывая своё нежелание говорить ему то, что раскалённым металлом закипает на кончике языка. Но стоит только вспомнить о сути разговора, как яркой вспышкой пускаемого за окном фейерверка в глазах отражением растекается безразличный холод — синий. — Какой сказочной тупостью было поверить, что может быть по-другому! Виктор, оттолкнувшись от стола, делает шаг вперёд, силясь обратить на себя внимание и снова выиграть время, которым сможет воспользоваться. Возможно, лучше всего сейчас было бы тактично промолчать, выслушивая каждое направленное во всеобщий, включая его, адрес слово. Но его тактичность так и тянет объяснить причину произошедшего, дать оправдание каждому своему жесту и поступку. При том совершенно забываясь, что предубеждения крайне редко рушатся на словах. — Послушай, прошу, — и Виктор уже видит, что слушает его не Джейс, а то задетое в нём, которое ставит под сомнение каждое слово. — Я передумал преподносить презентацию только потому, что я не хотел последствий… — Ну конечно, золотой мальчик, — задетое не даёт быть услышанным. А настойчивость играет сейчас против своего же обладателя. — Страшно представить те последствия, когда ты обнародуешь то, что великолепного Хэкстека не существовало бы, не приложи к нему руку заунин. …«для тебя» остаётся недосказанным, и застревает, перебитое, где-то посередине горла. Виктор, потеряв те секунды возможности, заходится негромким кашлем, положив руку на грудь. Выступление перед десятками пробирающихся под самую кожу глаз кажется ерундовой преградой — щепкой под ногой — в сравнении с этим диалогом. Возможно, потому что его больше не волновало, что о нём могли подумать в моменте или сказать за спиной после. Это распространялось на всех: от профессора Хеймердингера до каждого встречного пилтоверца. Даже на любого подвернувшегося заунина, случись повод посетить Заун вновь. На всех. Но Джейс был исключением. — Похоже, это по вашей природе: подозвать, как собаку, а потом выпихнуть, когда наиграетесь, — чем больше Джейс говорит, тем просторнее в его голове от мыслей. Но легче от того не становится: оставшиеся, собравшись единой структурой, до скрежета и пульсирующей в висках крови искажаются в своей изначальной форме. Они затмевают собой всё осознанное и привычное, отбрасывая тень на преобладающее вразумительное. И отличить правду от вывернутого наизнанку вымысла становится почти что нереально. — Может, ты изначально не хотел ничего говорить, а? Может, это всё и было грёбаной тактикой твоего Совета? Дать дуракам, если получится, погнуть спину, но когда придёт время, то поделиться уже подожмёт кошелёк. Джейс не хочет делать Виктору больно. Но делает. А вместе с тем и себе, не чувствуя единственного в жизни необходимого контроля — контроля над собой. Система, перегревшись, начинает плавить не только близкое ей окружение, но и саму себя, выбивая невыпущенным жаром шурупы из прочного конструкта. — Джейс… как ты можешь так говорить? После всего, что мы с тобой пережили, — Виктор хмурится, и теперь уже на его глаза окном отбрасывает свет — красный. Он понимает, хочет понимать, что это всё говорится не от чистого сердца, а со зла — от тех иногда преувеличенных обид, в которых Талис сам себе никогда не отдавал отчёта. Пилтоверец поджимает губы. Он хочет понимать это так. Но опыт напоминает, что Джейс всегда говорит искренне. Талис на то усмехается, складывая руки на груди, закрываясь от любых попыток до него достучаться и остановить тот неконтролируемый поток непрошенных жизненных выводов. Тех, которые просто были. Тех, которые давно тревожили. Тех, которые не были актуальны сейчас — не с Виктором. Но тех, которые было уместно использовать. — Знаешь, сколько я с каждым проживал? — он хмыкает, не замечая, каким тяжёлым ударом эти слова сказываются на нём самом, обесценивая его доверие и его любовь им же самим. — Это никому ещё никогда не мешало оказаться продажной сволочью. Такова жизнь, принцесса, и в ней на тебя всем глубоко похер. Разве ты ещё этого не понял? Джейс взмахивает руками, как если бы это была самая простая и неизменная, всегда работающая истина, которую кроме него никто не понимал. Или делал вид, что не понимал. Или не хотел понимать. — После всего, что с тобой лично случилось, разве не понял? — он прыснул, нервно отдёрнув плащ, чтобы упереться кулаком в бок. — Совет наплевал на тебя и твои идеи. Они, сука, — очередной взмах руки, — сожгли их, не успел ты из академии выйти. Но стоило только тебе усадить их всех на задницы, когда грёбаный камушек потряс целый город, то как же быстро они переобулись. Истинная магия в чистом её проявлении! Виктор не хотел вникать в истины жизни — они сейчас не были ему нужны. Он скользит взглядом и мыслями вдоль устроенного хаоса что среди сброшенного, что среди сказанного, и чувствует себя в нём главной причиной. И эти чувства отдают болью в затянувшемся шраме неопытной молодости. Той, в которой он дал себе обещание никогда не связываться с чувствами. Той, с которой снова повезло столкнуться. — Стало быть… ты предположил, что я могу оказаться сволочью? — он склоняет голову набок, словно пытаясь взглянуть на всё происходящее под несколько другим углом. И этот научный интерес отдаёт в сенсоры восприятия объективным провалом, заставляя в очередной раз зайтись в замыкании перемотанные изолентой времени провода чувств. А ведь он только начал настораживаться, подозревая аналитической стороной ума взаимность. Этот вопрос звучит резко — почти что в манере Джейса, только пропущенный через призму культуры тона и выражений. Он застаёт врасплох, ненасильственно заталкивая в ту ситуацию, где заунин может почувствовать себя со стороны другого. Талис в недоумении приоткрывает рот, пытаясь понять, что стоит на то ответить, и стоит ли вовсе. Проросший в конструкции мироустройства цветок чувств болезненно отдаёт шипами где-то в груди, сдавливая рёбра сожалением об излишестве, сказанным в эмоциональной слепоте. И Джейс почти склоняется к тому, чтобы успокоиться. Почти приходит к тому, чтобы изменить своему эгоизму ещё раз в жизни. Но… — Я не знаю, кто кем может быть, Виктор. Я в душе не ебу, что творится в голове у тебя, у твоего Совета, у твоего народа. …у справедливости не бывает других чувств, кроме гордости. Неоспоримой, эгоистичной гордости. — Долбанные Хэкс-врата были нашей разработкой. Мы над ними сидели. Мы, Виктор, и никто больше! Они пашут благодаря нашей технологии, — Джейс делает пару шагов навстречу Виктору, не глядя пиная всё разбросанное неконтролируемыми импульсами из-под своих ног. Он размашистым жестом указывает на окно, ночь за которым незаметно для двоих сгустилась тьмой, — туда, где размытым силуэтом должно было предстать великое строение. — Я ждал этой дурацкой презентации, хоть мне от них ни холодно и ни жарко. Как и моей родине тоже. Но это был наш первый крупный проект после экспериментального Хэкстека. А по итогу что, Виктор? Коллективное достояние. Уссаться со смеху можно — они приписали наши заслуги себе! А я-то думал, тут всё справедливо, — Джейс прыснул. — У вас же тут Прогресс, насколько я помню. Если бы не праздник, от которого улицы купались в каждом всевозможном источнике света, различить во тьме лицо напротив для Виктора стало бы практически невозможно. И сейчас, улавливая, как поджимает губы Джейс, он более чем уверен, что не стал бы включать какое-либо освещение в лаборатории. Даже спичку бы не зажёг. — Мы обсуждали это. Джейс, наши разработки не могут подлежать авторским правам, поскольку любое научное достижение становится народным достоянием, и ты это знаешь, — прикрыв глаза, пилтоверец тянется рукой к виску, чтобы помассировать начавшую постукивать по черепу изнутри мигрень. — Мы с тобой и затеяли это всё ради всеобщего блага. — И что теперь? Раз в Пилтовере создано, то в Пилтовере и останется? Джейс скалится, и Виктор предпочитает того не видеть, закрыв глаза. Каждое слово прилетает в висок с силой брошенного камня, прибавляя новых вспышек боли, которые слабыми искрами стекают по обратной стороне века. Недавняя мигрень, в сравнении с нынешней, казалась лёгким покалыванием. — Теоретически… это так, — нахмурив брови, он со всем мужеством закрывает глаза и на неё, при том открыв те на мир. Тот мир, который снова схлопнулся до одного человека и той части окружения, которую улавливал прямой взгляд. Прикусывая губу, он смотрит на молчащего в ожидании нового повода ответить Джейса. — Но для того и нужна была презентация — обнародовать и твоё к тому причастие. — Но ты нихера этого не сделал, Виктор! — словно надавливая авторитетом своего возмущения, Джейс то ли специально, то ли неосознанно подходит ещё на шаг ближе. Виктор рвано выдыхает, вновь поправив костыль под плечом. Видимо, поводом было и могло стать любое слово — даже обращение по имени. Пилтоверец сильнее сжимает рукоять, пытаясь размышлять через перебивающий поток его мыслей шум боли. И будь у него побольше сил, он бы, поняв, что привычная тактика разговора не работает, попробовал бы другую. Например, точно такое же нападение — резкое и обвиняющее, только более завуалированное. Кажется, он так и делал раньше. Но тогда он не чувствовал такой острой потребности в отдыхе, которую ощущал сейчас, и которой жертвовал, потому что заунин стоил того, чтобы потратить на него остатки выделенных на день сил. Даже если тот и не узнает. Даже если не подумает о том. На эту человеческую преданность хочется просто посмеяться — какая уязвимость. Какие потери. Какая слабость. — Джейс. Пожалуйста, — всматриваясь сквозь пелену темноты в тонкие полосы шрамов на резких чертах лица, он отголоском человека — не учёного, — простого человека, верит, что эти жертвы того стоят. — Если ты дослушал мою речь до конца, то знаешь, что я и не представил нашу разработку. Она неизвестна пока никому, кроме нас с тобой. Ну, и, само собой, Совета. Он смотрит, как в насторожённости Джейс хмурит брови, и думает, что выстраивать отношения — работа не из лёгких. И пара гаечных ключей, как бы осторожно теми ни пользовались, всё равно будет ломаться. Регулярно. И даже не пара. — Я думал над инициативой собрать симпозиум… — Виктор жмёт плечами, намекая, что раз не получилось в одном, то стоило бы попробовать заново, но по-другому. — Вероятно, там, в кругу более учёных людей, вся наша работа сможет получить более рациональное применение и распределение. И тогда… Он вздрагивает, как от удара, когда Джейс вновь кидается к столу, чтобы сбросить то немногое, что там осталось. Гвозди, до того неплотно закрытые в стальном коробке, падают и рассыпаются по полу остриями резких жестов, угрожая впиться в подошву обуви неправильно истолкованными значениями. Он смотрит на них с пониманием в своём спокойствии, надеясь каждому найти оправдание. — Да хватит с меня уже твоих терминов! Хватит с меня и обещаний твоего блядского Пилтовера, — каждым резонирующим в голове звоном Талис пытается заглушить ту чувственную сторону своего восприятия, которая уже не просто кричит — бьёт сиренами с просьбой ударить по резервному торможению в импульсах. Он знает, что ничего с него не хватит. Первого — точно нет. — Что изменит симпозиум? Если люди более учёные, значит, они и более умные. А если они умные, то они хер чем поделятся. Джейс хватается руками за голову, мечась от безысходности к безысходности, от ненужного к дорогому, от всеобщего к личному. — Если я сейчас возьму блядский самоцвет ради благ Зауна, то буду преступником. Но если я его не возьму, то все мои семь лет окажутся просто списанными со всех, сука, счетов. Просто проёбанными в ничто — проработанными ради чужого кармана! — он почти что рычит от продолжающего бить его осуждения, потому что он знает, что Виктор ни в чём не виноват. Знает, что в этой ситуации тот такой же, как и он — обманутый. И, глядя на него, как на источник всей проблемы, всё же понимает, что тот не заслужил ни единого сказанного слова. — Поверить не могу, что я позволил так себя облапошить. Никому, сука, не удавалось, но у тебя получилось. Ты в самом деле грёбаный гений, Виктор. Но говорит Джейс быстрее, чем совладает с собственным пониманием. Считая свою приобретённую ярость силой, заунин и не подозревает, что на самом деле является её заложником — рабом на коротком поводке у той. И эта жестокая грубость сама же и заставляет его быть той собакой, которая сбегает от зависимости к зависимости, а после скалит зубы на каждую протянутую руку, ожидая от той удара. Он шумно вздыхает, а после искоса смотрит на Виктора — молчание отдаёт вязкостью в горле, а Талис не хочет, последовав за тем, прийти к сожалению. Это не по его породе. — Молчишь, да? — он усмехается, но в то же время поджимает губы от едкости этих слов. — Я так и думал. Виктор растягивает молчание ещё на секунды — такие же вязкие и натянутые, как и вызванное происходящим чувство, чтобы ухватиться за костыль и второй рукой. Он смотрит в пол с осознанием того, что все необходимые объяснения уже закончились, а все оставшиеся в запасе будут так же отвергнуты, как и предыдущие. — Твои слова задевают меня, Джейс. Они оскорбительны, — пилтоверец поднимает на заунина взгляд и решает последовать главному принципу последнего — сказать то, что истинно думает. Простую и искреннюю правду. — И мне больно. Виктор не знает, что Джейс истинно думает и чувствует. И всё, что ему остаётся — только поделиться тем, о чём истинно думает сейчас он сам. Талис второй раз за весь разговор, который скорее был равен противостоянию — почти идентичному тем, которые время от времени случались на мосту между городами, приходит в ступор. Был бы перед ним кто-либо другой, кто-либо менее для него значимый, он бы рассмеялся тому прямо в лицо, обесценив тем всё чистосердечно-искреннее, смяв все попытки указать на то, что он слишком увлёкся. В Зауне всем было всё равно — там больно друг другу делали все. Делали и молчали. И смеялись. И делали снова, так и не решившись изменить устаканившейся традиции. — Правда? Прекрасно, — Джейс усмехается без улыбки, но выражение его лица из агрессивной злости перетекает в уязвлённую самооборону, смягчившись в изгибах бровей и убавив скрежета в зубах. Он всё так же не хочет делать Виктору больно — слова того отдают отрезвляющим жжением, которое в своём ощущении равносильно пощёчине. Но факт того, что тот буквально его подвёл, обжигает не меньшей болью. Только уже в груди: в опасной близости с тем, чем Джейс хотел сегодня с ним поделиться. Талис был уверен в том, что Хеймердингер был против презентации не только из-за своей старческой паранойи, но и в силу неозвученного недоверия Зауну. Старик явно думал, что там технология такого масштаба попадёт совсем не в те руки, в которые должна, и оба города перестанут враждовать только тогда, когда уничтожат друг друга. А сейчас, когда Хэкстек упустил свой шанс быть обнародованным как своей механикой, так и своими создателями, Джейс был уверен ещё и в том, что теперь Совет обязательно пересмотрит необходимость презентации. И после та работа, которая стала для заунина не менее ценной направившего к ней человека, перетечёт в ещё одно народное достояние. Слова Виктора — единственного, на кого он смог заставить себя положиться, заставляют Джейса вспыхнуть вновь. Только в этот раз не смазанными пылом эмоций претензиями, а ответной искренностью. Той, которая звучала как-то непозволительно для Талиса слабо. — Прекрасно, потому что теперь ты понимаешь, что я чувствую, когда ебучий город списывает меня со счетов просто за то, что я выгляжу и говорю не так, как тут принято, — он видит, как, насторожившись, меняется в лице Виктор, и делает к нему ещё один шаг навстречу. — Понимаешь, что я чувствую, когда ебучие миротворцы, которые заливают всем о справедливости, доёбывают меня посреди дня на улице просто за моё присутствие. Просто, сука, так! — Джейс в гневе вскидывает обе руки вверх, подступая ещё ближе как к истине, так и к её причине. — Понимаешь, что чувствую, когда блядская Медарда спрашивает меня о моём городе, хотя на самом деле ей глубоко похер на его дела — надо просто разнюхать о новых ресурсах, — ещё шаг, благодаря которому в условном освещении синяки под глазами и впавшие скулы становятся различимее. Ещё один импульсивный взмах крепкой руки — ещё один агрессивный выброс подавленного когда-то раздражения. — И понимаешь, что я чувствую, когда мои ожидания не оправдывает единственный человек, которому я искренне верю! — сверху вниз, Джейс уже заглядывает в омут янтарных глаз. — Человек, которого я… Окончание фразы — сформированный, но так и невысказанный звук, остаётся в груди едва уловимым для слуха мычанием. Джейс чувствует, как оно обрывается и, простучав по каждому из рёбер, падает в уже освободившийся резерв подавленного. Впервые за всё это время ему удалось взять под контроль выражение собственных мыслей, чтобы вовремя успеть отсечь, буквально отрубить чрезмерную искренность — нужную, настоящую. Но неуместную. Талис не знает: радоваться тому или сожалеть. Но всё так же смотря в глаза Виктору — тот омут, падения в который снова удалось избежать, он видит, как в полумраке янтарь радужек загорается золотом осознания. Виктор склоняет голову набок, уже списав со счетов все прозвучавшие до того обесценивания. Теперь, после этой напористой и неподдельной правдивости, он отделяет истинные мысли от искажённых едких фраз — Джейс сам себя в том выдаёт, даже если думает, что на самом деле просто вовремя смог себя обуздать. И его ещё дневное подозрение подтверждается. Собственный просчёт всё же успевает остановить неконтролируемое устройство самовыражения. Но, уже догадавшись, с какими словами предстояло столкнуться, пилтоверец даже сожалеет, что заунин тому помешал. Он не стал бы от них уворачиваться. — Которого ты… что, Джейс? — остаётся только правильно поставить вопрос. Виктор слышит, как Талис сжимает руку в кулак. Заунин всё ещё смотрит в те глаза, взгляд которых донельзя пронзительный, одновременно понимающий и осуждающий — по всем традициям пилтошеского «Я», и словно заново открывает для себя, насколько опьяняющим и выбивающим из колеи может быть этот пилтоверец. Виктор в самом деле грёбаный гений — даже больше того, которым кажется, и куда разноплановее, чем думает. Потому что он снова капитально влияет на Джейса, не сказав особых слов, как и не приложив особых усилий — просто самим устройством своей личности. И Талис секундой мысли напоминает себе, почему его любит. — Да какая уже разница. Но сегодня явно не тот день, когда он об этом скажет. Джейс не хочет дать сбить себя с толку, позволив основательно поймать на почти что откровении, чтобы после грациозно укатить с поднятого изначально вопроса. Даже если его снова пробивает импульсивным желанием склониться к этим искусанным губам. — Ещё один год с надеждами сидеть я тут не собираюсь. Надо было свалить ещё после Хэкс-врат — хоть не так жаль было бы. Теперь нужно думать, что делать дальше. Виктор несколько раз моргает, недоумевая этой реакции — он ожидал в корне другую. Талис на то усмехается — почти что незлобно. Ведь он тоже успел его понять. Провокация, хоть и незапланированная, не удалась, и Джейс про себя радуется вовремя отрезвевшей предосторожности. Последняя, искалеченной жизнью оценкой, снова начинает трансформироваться предубеждениями — теми, в которых Виктор догадался уже давно. Теми, в которых каждый неоднозначный жест, каждая надежда были очередной порцией присыпляющего бдительность опиума. Теми, к которым Джейс не хотел приходить. Теми, которыми не хотел подрывать остатки своей веры в людей. — Не забывай, что эта разработка насколько твоя — настолько же и моя. Но он всё же к ним приходит. Уже без злости — только лишь с горьким сожалением. Талис хмыкает, отходя от той бездны, в которую ведут границы янтарных радужек, и приходит к пониманию того, что обещания второй раз в жизни прошивают его доверие насквозь. И второй раз в жизни это делает человек, которым он дорожит. — Пусть в твоём Пилтовере только попробуют использовать мою долю, — Джейс делает два шага назад, силясь отдалиться от отразившегося в аристократичных чертах тоскливого замешательства. Виктор поджимает губы, сожалея о том неуслышанном, которое Талису не дала сказать его больная мозоль. Он тоже понимал, что всё сказанное не располагало к признанию. Не сегодня. Не при таком настроении. Но то, что слабое временное чувство смогло перебить постоянное сильное, щекотало неприятным сочувствием в горле. Виктор думает, что мог бы сказать сам. Но решает позволить Джейсу отойти от того, что всё ещё его контролировало. Он уважает его, как уважает и не самые лучшие его стороны. — Я предлагаю взять небольшой перерыв. Нам с тобой, — он чувствует, как лёгкие слабо сдавливает очередным побуждением к кашлю, и в раздражённой гортани начинает першить от того. Виктор не хочет очерчивать рамки предложенной паузы, чтобы Джейс не подумал о покушении на его свободу и время, но всё же надеется, что слово «небольшой» поможет сузить продолжительность той максимум до месяца. Кашляя в кулак, он хмурится. Нет. Даже месяц — крайне долгий срок. Пилтоверец не знает, что его ждёт, но то, каким ватным сейчас ощущается собственное тело, наводит на мысль, что хорошего будет не много. — Отличная… идея, — Джейс хмыкает, запустив руки в карманы пальто. Он смотрит на себя сверху вниз, чтобы мысленно прыснуть на эти попытки приодеться — выпендрёжничество даже как для Зауна. И, догорая в своей злости, хмурится на появившуюся терпкость в послевкусии всех выпаленных острых слов. Каждая секунда на прежнем месте начинает подталкивать к осознанности и ответственности. К тому, что никогда не посещало его в тех случаях, при которых он считал себя истинно правым. К тому, что привил Виктор. Не зная, как с теми справляться, Джейс чувствует, как подступает к чувству вины. Ему не нравится. Так у него не было принято. Совестно — бывало. Но не виновато. Прогоняя в мыслях всё сказанное, чтобы подтвердить себе идейность и оправданность своей позиции, Джейс разворачивается, чтобы уйти. На этот раз не задевая — просто переступая всё то, что оставил после себя его гнев. Виктор качает головой, когда дверь закрывается почти что тихо, изменив ожидаемому хлопку, к которому он готовился. Отвёртка, торчащая из стальной пластины, даже не вздрагивает. Пилтоверец окидывает взглядом весь разгромленный инвентарь — едва различимые в полутьме силуэты, которые собрать и сложить займёт добрая доля часа. Если не двух, учитывая рассыпавшиеся гвозди. Он хотел бы разозлиться на это бездумье и неуважение, оставленное на его ответственность и силы. Но думает так, как подумал бы Джейс — имел он это всё. За сегодняшний день не хватало только лечь костьми рядом с молотками и гаечными ключами. Когда в коридоре слышится шум приближающихся шагов, Виктор в надежде снова смотрит на дверь. Но, спустя секунды бездействия, та так и не открывается. Шаги отдаляются, а после услышать их уже невозможно — слишком далеко. Виктор хотел бы сесть за чертежи и книги, чтобы всерьёз задуматься о коррекции того участка мозга, который отвечал за чувства — то, что привело его к нынешнему состоянию, нынешнему месту и нынешнему хаосу. Хотел бы обычно. Но сейчас — нет. Потому что даже боль чувствуется так живо, как никогда. Так живо, что он, проживая ту, не жалеет.

***

Джейс морщится, когда поток едва прохладного воздуха скользит вдоль лица, как-то ласково — почти что прикосновением тонких пальцев, — зачёсывая назад взлохмаченные пряди волос. Он сбавляет скорость, когда эти прикосновения стекают ниже, проскальзывая под пальто и сминая без того успевшую примяться рубашку. Был бы он всё ещё зол, возможно, это было бы донельзя кстати. Возможно, он даже надавил бы на газ, чтобы намеренно влететь в искусственно созданный холод. Проехал бы так всё отведённое расстояние: от центра Пилтовера и до самого порога своего дома. И при всём том не смог бы избавиться от жара охватившей его ярости даже тогда, когда не осталось бы и лишнего метра, отведённого колёсам. Монотонный рокот мотоцикла почти что не слышно за поутихшим, но всё ещё празднующим городом. И Джейс, в этой несвойственной ему тихой езде, вдруг понимает, что все питаемые эмоции заменяет собой ломящая кости измождённость. Та тянет каждую мышцу, сверлит затылок, а после давит на плечи совокупностью тяжестей. На какую-то мнимую секунду кажется, словно ему не тридцать один, а все пятьдесят восемь. И уже ничего не хочется из того, что хотелось когда-то. Особенно каких-то резких поворотов на всё ещё проходимом жизненном пути. Мотоцикл дёргается, плавно переезжая порожек, и Джейс чувствует, как оставшееся в теле напряжение, дрогнув вместе с ним, тяжёлым грузом падает с плеч на грудь. И все ожидания, все планы — те треснувшие окна и зеркала отстроенного кем-то мироздания дребезжат предупреждением расползтись трещинами сильнее. Приближающийся пароход гудком подтверждает свой показавшийся затуманенному рассудку силуэт. Талис моргает осознанием того, что за дорогой-то он особо и не следит — едет, как помнит. Пролёты моста с громким всхлипом постаревшего конструкта начинают расходиться. Джейс смотрит то на посудину, то на них, оценивая расстояние и прикидывая, сколько у него секунд есть в запасе. Можно прибавить скорости и, не теряя лишнего времени, перелететь с одного края на другой. Он успеет. Но мотоцикл притормаживает. Джейс останавливается перед пролётом, когда тот уже успевает подняться, на минуты времени прерывая его путь к другой из двух враждующих крайностей. Приподнявшись, чтобы выставить ногу, он как никогда жалеет, что не держит при себе сигарет — курить хочется настолько сильно, насколько же и дышать. Не просто курить — отвлечься. Отвлечься только лишь для того, чтобы не думать то ли о новой, то ли о какой-то внезапно успевшей заныть старой ране. Отвлечься для того, чтобы не думать о пилтоверце, который без особых усилий — только лишь условиями и окружением, возможно, даже не по своей воле, но всё же смог так глубоко задеть. Тот единственный случай, в котором Джейс был бессилен в своём влиянии и в котором сам нуждался в опоре, отдаёт невероятной горечью обиды. Он ненавидит то, как непробудимо в нём усыпили его бдительность, ведь он почти что уверен: не влюбись он в чёртового пилтоверца — давным-давно заметил бы любой подвох. Он ненавидит Пилтовер, ненавидит потраченное время. Но Виктора, даже если и захотел бы, всё равно не может. Как и не может снова обвинить его в том, чем успел заклеймить при возгорании всего в себе подавленного. Все те мысли, которые он высказывал, теперь кажутся стёртым с доски меловым следом: надписей больше нет — только оседающая на пол пыль. Джейс усмехается: вот почему он никогда не давал себе молчать о том, о чём думал. Когда пролёты, заскулив ещё жалостнее, чем до, начинают опускаться, Талис думает, что Виктора, в общем-то, можно было понять. А после, закусив губу, вспоминает, что не очень-то его и выслушал для того. Стоило бы вернуться. Вернуться и попробовать поговорить ещё раз. Но когда за спиной взрывается фейерверк, который уже давно должен был смолкнуть, Джейс вспоминает причину, которая вырубила его уравновешенность с одного удара под дых. Нахмурившись, он выжимает газ, взъезжая на полностью опустившиеся пролёты. Нет. Оставаться здесь он больше не намерен. Вернуться — да. Но только тогда, когда абсолютно точно поймёт, с чем будет уезжать. И что ему потом с тем делать. Череда отдалённых взрывов во внезапно затихшем сразу после праздничных огней городе заставляет ударить по тормозам и остановиться в считанных миллиметрах до границы. Взрывался не фейерверк. Джейс привстаёт, чтобы в полуобороте увидеть поднимающиеся вверх клубы чёрного дыма. Он прищуривается, пытаясь прикинуть расположение источника, но плановость оставшихся позади домов тому препятствует. Пилтовер, как-то резко растерявший весь пыл своего веселья, всей своей тусклой от ночи фигурой даёт понять, что уехавшим здесь больше нечего делать. И что всё скрытое в границах города останется неизвестным для всех его покинувших. Джейс, прыснув, удивляется своей готовности ринуться назад. И почти что усмехается, представив, что всё-таки разворачивает мотоцикл, а по приезду находит подорвавшую что-то пьянь. И, играя в идиота, возвращается обратно к границе, злясь на то, что бегает собакой на каждый прозвучавший в играющем с ним городе писк. Хотя, если бы потом прозвучал очередной взрыв, Джейс тоже насторожился бы побуждением развернуться. До того, что в Пилтовере разрушится, ему дела нет. Его волнует только то, кого при том зашибёт. А если ещё честнее — не зашибёт ли кого-то конкретного. Сцепив зубы, Талис пересекает границу, и Заун радушно встречает своего жителя пока ещё едва уловимым запахом химикатов, железа и сточных вод — той своей частью, которая выглядит вполне сносно. Дом. Милый дом — тот, где все настолько ждут, насколько хотят поскорее избавиться. Прямо как в Пилтовере. Отличалось только то, что тут ты был своим от подошвы и до манеры произношения, и со всеми, кто не нравился, можно было разобраться, не сдерживаясь. Не получив упрёка за оскал от других скалящихся. Может быть, Заун не стоило покидать. Может быть, он и не нуждался ни в каком спасении. Может быть, не стоило пытаться поравнять свой город с ненавистным Пилтовером, в котором даже у собак жизнь была лучше, чем у каждого второго заунина. Джейс думает о сотнях «может», зная, что половина из них — наглый самообман. Но вместе с тем продолжает надеяться, что те взрывы, чем бы они ни были, не затронут Виктора. Все исказившиеся предубеждения, пережёвывая, можно перековать в изначальные формы. И прежде чем изобрести весомый повод вернуться обратно в Верхний город, Талис хочет поработать над теми. Ведь ещё оставалось то подавленное, которое стоило сказать, как бы резко оно ни звучало. В первую очередь — для него самого.