Blood&Lust

      За окном автобуса, как всегда, ливень и ветер. Это не кончится никогда. Ты можешь быть бесконечно умиротворен и счастлив (и туп, ведь только слепой и тупой может быть по-настоящему здоров) и ненавидеть дождь только лишь потому, что он никак не перекликается с твоей светлой душой, требующей игры лучей солнца в листве. Ты можешь быть меланхоличен и любить сумрак и сырость, потому что это то, что находится у тебя глубоко внутри. Этот мрак тебе как любовник и друг в одном лице; он соблазнит так грязно, как сможет, и пригреет на груди так тепло, как не делал для тебя никто живой. А еще ты можешь быть так разбит и растерян, уничтожен и растоптан, беспомощен и погружен в глубочайшую апатию, что жуткий ветер, серое небо и холод будут заставлять тебя физически и морально ощущать выворот кишок. Ведь все что угодно проскальзывает в сознании, как двадцать пятый кадр твоего ужасающего существования. Все это выглядит, как одно большое напоминание того, от чего ты постоянно бежишь. В таком состоянии тебе не доставляет совершенно никакого удовольствия романтизация депрессивных песен вокалистов, что давно в гробу от собственных рук. Это лишь преумножает боль, которая и без того уже возведена в абсолютную степень. Жить невозможно.               Умирать бессмысленно.              Поджав колени к груди, находясь на самом последнем сидении у мотора, Клеменс безучастно смотрел куда-то сквозь капли на стекле, не цепляясь взглядом ни за один промелькивающий объект. Он точно был в коме, но с открытыми глазами. На соседнем сидении один единственный рюкзак, в руках, изуродованных (или украшенных) округлыми глубокими шрамами, повторяющими очертание сигаретного окурка, телефон. Который ни разу не звонил. Он мог бы выкинуть его еще стоя на автобусной остановке возле дома, ведь он ему больше не нужен, но нужно как-то показать на таможне электронный билет в один конец на имя «Клеменс Никулассон Ханниган».              

Соулрун, детка! Наконец-то этот момент настал!

Блять, я жил с этой мечтой столько лет!

И вот нам 18, мы закончили школу и можем уехать куда угодно.

Вернее, мы уже знаем, куда мы едем, но так звучит романтичнее, хаха.

21:15

      Клеменс…       21:16       

В общем, билеты до Амстердама я взял на деньги, которые удалось скопить. Там не очень-то много, но и не так уж и мало. На ближайшие даты не было рейсов, но я взял билеты чуть подороже на 14 октября, в 10:45.

21:20

      Клеменс, послушай меня, пожалуйста. Отец договорился с администрацией, чтобы меня зачислили на дизайн в наш университет. Я не могу просто взять и испариться, ведь родители так много для меня делают и сделали. Я пыталась сказать им, что собираюсь поступать в Нидерланды, но было поздно. Прости….Я никуда не еду, пока что.       21:34              Я на любых каникулах смогу приезжать к тебе, мы можем звонить друг-другу в любое время дня и ночи! Ты же знаешь, как мне дорога наша дружба!!!       21:36       

Клеменс Ханниган удалил сообщение.

21:47

      

Клеменс Ханниган удалил сообщение.

21:50

      

Клеменс Ханниган удалил сообщение.

23:10

      

Клеменс Ханниган удалил сообщение.

02:34

      

Ну, тогда прощай, Соулрун.

02:40

      Почему «прощай»!?       09:31       Господи, почему ты всегда думаешь только о себе!? У меня тоже есть жизнь, планы иногда меняются. Это не значит, что надо везти себя, как ребенок!       09:32       

Получатель ограничил отправку сообщений.

             Идиотская суета в голове заставляет мысли двигаться по кругу в упоенном вальсе, но упиваться хотелось только лишь собственным одиночеством. Он один. Совершенно один. Точно агнец, брошенный на землю, чтобы просто умереть. Но он не хотел умирать. Может быть, где-то на самой поверхности Клеменс и мог тешить себя мыслями о конце, но на самом деле он не хотел и не мог. Он слишком жалок для того, чтобы сделать столь отчаянный шаг. Он так считал.       Но вот дождь уже перестал омывать лицо. Ноги больше не утопают в грязных смрадных лужах, а шум вокруг был понятен, как стекло, о которое он вот-вот ударится лбом, рассекая его до крови, что ручьем зальет глаза.              Да, ему страшно. Страшно, потому что он бросил все, что имел и чего не мог никогда иметь, как только ему исполнилось 18. Свои пластинки, комнату, что была убежищем и гробом одновременно все эти годы, свечи, половину гардероба, потому что многое из него не хотелось оставлять в качестве воспоминания и напоминания. Он забрал лишь самое ценное, что, по его мнению, не мог оставить в грязных руках «родни», которая выкинет все это в помойное ведро, как только до них дойдет, что Клеменс больше никогда не вернется.       Он написал записку и оставил ее на кухне посреди стола. Предсмертную. Он знал, что никто особенно не затруднится его искать, обнаружив полупустой шкаф и черное смрадное пепелище на заднем дворе, напоминающее лужу гудрона. Он сжег весь свой винил. Посчитал, что это будет лучше, чем оставить все это сестре. Он знал, что его не будут искать, но хотел навсегда пропасть даже из их мыслей. Он хотел, чтобы воспоминания о нем растворились в годах, что унесут с собой весь его запах из этого дома, всю пыль и каждый волос. Он хотел стать другим человеком, похоронив остатки своего настоящего. Вот и все, чего он добивался.              – Обувь кладите в контейнер и ставьте на ленту.              Клеменс положил телефон рядом с собой на кафельный пол, потому что это все, что он посчитал нужным для ручной клади. Невольно взгляд упал на загоревшийся экран. 10:20. Ни одного уведомления. На стопе осталась последняя проигрываемая песня: «She Wants Revenge – Rachael». Руки немного трясутся, путаясь в коричневых от дождя и грязи шнурках, что некогда были белыми. Он еще не делал настолько серьезных шагов в своей жизни, но назад идти он точно не хотел. За спиной остался лишь один не радужный возможный сюжет.              – Поднимите руки вверх, сложите кисти треугольником над головой и подойдите к стеклу. Отлично, не двигайтесь, – молча, Клеменс выполнял команды людей на таможне, пока время вокруг него словно остановилось в своем бесконтрольном течении.              – Паспорт и билет, пожалуйста, – женщина взяла в руки документы, – уберите волосы с лица.       Клеменс собрал белокурые сырые пряди в кучу, поднимая за головой. Пустой взгляд цеплялся то за обложку паспорта, то за лицо женщины, то за часы за ее спиной, то вообще сквозь нее, часы, стену, просто сквозь.       – Это точно Ваш паспорт? – женщина пристально вглядывалась в худое лицо, затем вновь рассматривала фото в документах.       – Папы Римского.       – Что, простите?       – Да мой, Господи, а чей же он еще? – нелепое молчание, – мне там 14.       В последний раз голубые глаза за очками внимательно изучили черты лица напротив, затем пальцы быстро отлистали несколько страниц вперед. Печать. Еще одна, – проходите прямо по коридору, посадка закончится через 20 минут.       С недоверием Клеменс взял паспорт и билет, открывая его на второй странице, по инерции шагая по заданному направлению. Дети быстро растут, но на фото в загранпаспорте был и в правду совершенно другой человек. В последний раз Клеменс куда-то летал, когда переехал сюда после похорон бабушки. Ему пришлось перевернуть весь дом, чтобы найти этот чертов загранник. В какой-то момент он даже испугался, что его выбросили за ненадобностью. За столько лет он уже и забыл, каким был тогда, когда ему было всего 14.       Красивое румяное лицо, по-детски округлое. Идиотский загар на лбу, не доходящий до линии роста волос. Они собраны в пучок, чтобы открыть лицо, но все равно видно, как они выгорели на солнце. Он улыбается… Мог бы еще шире, но фотограф сказал не переусердствовать, это же какой-никакой документ. Они тогда летели с бабушкой в Индию. Клеменс был счастлив и взволнован в тот день – это его первое дальнее путешествие.       Захлопнув со злостью загранпаспорт и запихивая его в задний карман джинсов, он ускорился, приближаясь к выходу. Беглый взгляд на экран телефона, чтобы посмотреть время. 10:31. Экран погас. В отражении лицо, которое действительно не имеет ничего общего с тем фото в паспорте. Нет, не потому что он повзрослел и возмужал. Захотелось расплакаться, но он уже не мог плакать. Только не сегодня. Больше никогда. Он сам развязал эту войну, снова и снова туша сигареты об свое тело.       Когда он бронировал билеты, мест уже почти не было, поэтому пришлось взять сидение у прохода. Люди то и дело трутся своими телами и сумками, пытаясь запихнуть их в отсек для ручной клади. Стюард на довольно приемлемом английском объяснил, где туалет и как эвакуироваться в случае аварии. Пилот объявил начало полета. Рейс «Рейкьявик – Амстердам» поднялся в небо. Уши заложило. Внутри какое-то странное чувство взволнованности, которое едва ли можно отличить от тревоги, но Клеменс точно знал разницу. Тревога посещает его достаточно часто, чтобы понять о ее наступлении с первых же минут приступа.        Кровь внутри, точно взвесь, напоминающая взбаламученное грязное озеро. Она подступает к ушам, поднимая давление. Раньше полеты предвещали нечто удивительное и прекрасное, а сейчас неизвестность. Перед ней всегда страшно, как в первый раз, ведь она всегда такая разная. Настоящее – субъективно и иллюзорно, в отличие от прошлого, которое до тошноты знакомо и будущего, которое до дрожи пугающе. Существует ли вообще «настоящее»? Миг, просчитать который невозможно. Все, что мы имеем – прошлое, а будущее может не настать в любой момент. Почему это всегда так страшно?       Музыка в плейлисте откровенно заебала. Клеменс выдернул наушники из ушей за провода, скручивая их в клубок. Вокруг творился какой-то хаос из белого антропогенного шума: кто-то громко разговаривает, кто-то храпит, где-то истерит ребенок. Клеменс так привык скрываться от реальности в иных фантазийных мирах, перекрывая звуки действительности музыкой, но сейчас не успокаивала даже она. Взгляд уставлен в иллюминатор у соседнего пассажирского кресла. Руки то и дело сжимают край черной рубашки, периодически цепляясь за колени. По началу, он был взволнован, а сейчас приступ уже очевиднее начал дышать в затылок.       – Только не сейчас, нет… – шепотом он пытался успокоить себя не только в подсознании, но и здесь, в действительности.       До окончания полета еще полтора часа. Встав с места, Клеменс не очень уверенно проходил между рядами сидений, направляясь в туалет. Кажется, стюард говорил, что он в голове самолета. Не занят. Как все же хорошо, что место он взял у прохода. Дрожащая рука продавила ручку вниз, с усилием открывая белую дверь. Поворот замка. Монотонный гул. Клеменс облокотился о дверь спиной, тяжело дыша. Ему казалось, что он бежал сюда, хотя это было не так. Вдох. Выдох. Чувство мимолетного уединения должно было бы успокоить его, но он пришел сюда не за этим. Бегло, он начал обсматривать все в кабине: раковину, унитаз, вытяжки, какие-то люки и полки. Судорога в конечностях усиливалась с каждой минутой, а под руку не попалось еще ни оного острого предмета. Такое ощущение, словно он не первый пытался найти хоть что-то, чем можно вскрыться. Хотя, даже это не было его конечной целью.       Окутанный отчаянием, Клеменс опустился на пол рядом с унитазом, отшвыривая телефон в сторону по кафелю и запуская руки в белые волосы.       «Сука. Какое же я ничтожество».        Слезы градом потекли вниз по лицу, падая на ворот черной рубашки. Он хотел бы заорать, но привык сдерживаться. Немая истерика – большее привлекло бы слишком много внимания. Он ненавидел себя, потому что был слишком жалок в своих же глазах. Да он был жалок в чьих угодно глазах, но когда ты сам свой самый большой ненавистник – это удручающе.       Заплаканный взор совершенно случайно упал на телефон, что валялся экраном вниз в углу этого крохотного помещения. Почерневший от бесконечной носки чехол, а под ним письмо от Соулрун, которое она написала перед тем, как уехать на все лето в Данию. Оно было написано на небольшом стикере, а затем сложено в четыре раза и помещено туда, куда Клеменс никогда не заглядывал, но всегда носил с собой. Там были теплые слова, которые никто никогда не говорил ему вслух. Прочитав однажды, он больше никогда не делал этого, оставляя это маленькое письмо, как талисман.       «Твое лицо опять грустит, морщины горькие у рта. И на щеке слеза блестит, кровь потекла из под бинта. Ты плачешь и бежишь домой и кулаком грозишь вокруг, а все смеются над тобой и тычут пальцами округ.       Это приходит мне на ум, когда я вижу твой печальный облик, Клем. Я бы хотела сделать все, что угодно, лишь бы ты улыбнулся. Вновь. Как тогда, когда мы впервые познакомились. Я до сих пор рисую в памяти тот момент, и он кажется мне таким теплым и сокровенным. Но я вижу, как ты гибнешь, и ничерта не могу сделать, Клемми. Мир не заслуживает твоих слез, не надо».       Он резко потянулся за телефоном, приснимая чехол с верхних углов, дабы извлечь записку. Она была твердой на ощупь, не потому что написана на плотной бумаге, а потому что тогда, два года назад, Клеменс свернул в нее упаковку бритвенных лезвий, чтобы мать не нашла и не забрала. А потом забыл о них на долгих два года. Иногда они были так чертовски нужны, как сейчас, например.       Чувство какой-то радости блеснуло внутри, как наточенный край лезвия, которое Клеменс извлек из картонной упаковки с надписью «Platinum edge». Пальцы расстегнули пуговицу на манжете рубашки, закатывая рукав до локтя. На этих руках уже давно нет живого места, поэтому новые увечья зияли поверх старых шрамов. Ведь они, в отличие от людей, останутся с ним до тех пор, пока личинки не съедят все до костей. Прислонив металлический острый край к бледной коже, некогда дрожащая рука с уверенностью вдавила лезвие, ведя его поперек тыльной стороны худого запястья. Прикусив тонкие губы, Клеменс пристально наблюдал за тем, как бордовая кровь медленно просачивалась сквозь свежую рану, стекая вниз на белый кафель крупными вязкими каплями. За одним надрезом последовал следующий, чуть более глубокий и еще более уверенный. Сделав это однажды, как с наркотиками, невозможно остановиться. Хочется больше и больше, больнее и больнее, пока кровь не начнет течь липкой струей, а в глазах не начнет темнеть. Чувство возбуждения теплом растеклось по животу, смешиваясь с импульсами режущей боли в руке. Голубые, некогда чистые глаза, с пустым желанием следили за движениями руки, пытаясь ухватиться за каждую деталь происходящего: за боль, жжение, возбуждение, упоение. Ему было приятно. До самой дрожи в коленях ему было приятно.       Это было так потрясающе и ужасно одновременно. Откинув голову назад, Клеменс раскинул руки в стороны и прикрыл глаза. В ушах шум пульса, а в мыслях пустота. Он всеми клетками кожи ощущал, как теплая кровь вытекает из каждого надреза, смешиваясь в единую тонкую струю. Дыхание чуть сбилось, а в кончиках пальцев почувствовалось легкое покалывание и онемение. Самое любимое в этом – чувство мнимого самоконтроля. Всего несколько ньютонов при надавливании на лезвие отделяют от того, чтобы прорезать сухожилия и важные вены. Всего ничего отделяет от того, чтобы закрыть глаза навсегда.       Громкий стук в дверь, похожий на удар по затылку рукояткой топора.       – Вы там живы!? – знакомый голос стюарда послышался откуда-то извне.       Дернувшись, Клеменс спешно попытался подняться, облокачиваясь о бачок туалета, но ноги не слушались, – эм… да, да, все хорошо, я уже выхожу. Минуту.       Спустя какое-то время тело начало приходить в себя после атрофии, а разум медленно включаться в реальность. Он мог бы просидеть так часами, но до конца полета осталось всего 30 минут. Встав у раковины и оперевшись об нее руками, Клеменс включил воду, наблюдая за тем, как ее ледяной поток в одночасье становится алым, встречаясь с запястьем. Любой нормальный человек сейчас завыл бы от неприятных ощущений, но Клеменс уже ничего не чувствовал. Нет, он чувствовал, но не придавал должного значения этим ощущениям. Выдернув два бумажных полотенца, одно он приложил к ранам, спуская рукав с локтя, второе скомкал в руке, становясь на колени. За сорок минут кровь на полу уже успела подсохнуть, из-за чего стиралась неохотно. Пришлось приложить усилия, но ладони совсем не хотели подчиняться импульсам из мозга. Кровавый кусок бумаги отправился в урну, а Клеменс, в последний раз осматривая туалетную кабину, поспешил выйти.       – У Вас точно все хорошо, сэр? – стюард все это время стоял у двери, ожидая, когда пассажир с местом 79 выйдет.       Сжимая рубашку рукой в месте порезов, Клеменс настороженно поднял глаза наверх, встречаясь с взглядом мужчины напротив, – да, все просто прекрасно!       – Вам следует вернуться на свое место и пристегнуть ремень безопасности. Самолет скоро пойдет на посадку.       – Уже? – удивленно, Клеменс бросил взгляд на время на экране телефона. Действительно, лететь осталось совсем немного. Пришлось поспешно вернуться на свое место.       И вот он вновь в своем кресле у прохода пытается пристегнуться правой рукой, потому что левая все еще не хотела слушаться. Он все же задел сухожилие. Стиснув зубы, он вставил оба наушника, продолжая слушать то, на чем остановился: «Björk – Pagan Poetry».       

«I love him, I love him

I love him, I love him

I love him, I love him

I love him, I love him»

      Бумага полностью промокла, впитав в себя все, на что была способна. Рукав черной рубашки мог бы обнажить то, что находилось под ним, но цвет не позволял кровяному пятну быть слишком очевидным. Худые пальцы с силой впивались в запястье, словно пытаясь выжать из этой боли ее последние капли. Пытаясь заглушить мысли позади музыки и остановить метроном колена, которое беспокойно и монотонно покачивалось из стороны в сторону.       Когда-то психотерапевт сказал ему расплести пучок на голове и надеть резинку на руку, чтобы оттягивать ее и отпускать, когда эмоции берут верх. С тех пор, прячась за распущенными волосами, Клеменс больше никогда не собирал их в пучок, а резинка, вскоре, предательски порвалась от тревожного натяжения. Пришлось искать иные методы шоковой терапии, но и они теперь помогают лишь тогда, когда он полностью погружен в процесс. Когда шрамы заживают, от них нет никакого толка. Лишь гадкое напоминание о том, что заставило его взять в руки бритву впервые. Это было не так давно, но и этого времени было достаточно, чтобы стать тем, кто он есть сейчас. Хотя сама суть существования в принципе была под большим вопросом. Порой ему казалось, что все вокруг сюрреалистический перфоманс, воплощение большой фантазии.       В чем суть страха, если настоящее – нереально, а будущее – иллюзорно?