Blood&Lust

      – Такси! Молодой человек, такси? Довезу, куда скажете, недорого!       – Сколько?       – Тридцать.       – Пешком дойду, пожалуй…       – Такой красивый и такой злой, садись за 25.       – Да сказал же, пешком дойду, – Клеменс раздраженно посмотрел на загорелого таксиста, пытаясь нащупать пачку сигарет в противоположном от свободной руки кармане.       Пальцы на автомате пытаются провернуть колесико зажигалки, но тщетно. Хорошо бы перебинтовать руку, но было как-то все равно. Присев на чемодан, стоящий позади, Клеменс подпалил конец сигареты другой рукой, делая глубокую затяжку. Он давно не ел и порядком обессилел после перелета, из-за чего мышцы сразу же начали неметь от поступившего в кровь никотина. Яркое солнце слепило глаза; хотелось закрыть их и представить перед собой поле, переливающееся щелком при каждом дуновении ветра, а взамен городскому шуму услышать треск табака, бумаги и сверчков. Серый едкий дым окутывал лицо, впитываясь в волосы. Он так часто курил в последнее время, что этот запах, казалось, уже стал его собственным неуникальным ароматом. Если бы у Соулрун спросили, с чем у нее ассоциируется Клеменс, скорей всего, она сказала бы: запах табака, Cigarettes After Sex, панические атаки и брюссельская капуста.       Шум и хаос вокруг были совершенно не похожи на, уже успевшие стать привычными, звуки Рейкьявика. Все как-то совсем иначе, более энергично. Все здесь было живым. Так странно. Клеменс отвык от подобной атмосферы уже давным-давно. С тех самых пор, как заперся в своей комнате, пытаясь свести к минимуму свое присутствие в реальном мире. Здесь же, вокруг аэропорта полно магазинов, всем от тебя что-то нужно и одновременно всем так откровенно на тебя наплевать. Люди толпятся, точно рой, пытаясь успеть на автобусы, что, как эритроциты, десятками приезжали сюда и уезжали обратно в дальние закоулки Амстердама.       Сделав последнюю затяжку, рука по инерции вдавила окурок в кожу. Клеменс уже не задумывался, прежде чем сделать это, но все равно каждый раз пристально всматривался в этот завораживающий процесс. Еле уловимый звук шипения, поначалу появляется белое пятно, затем кожа вокруг начинает краснеть, а отпечатавшийся пепел словно впитывается в рану.       Закинув сигарету в урну, Клеменс достал телефон, чтобы найти расписание автобусов до центра. Где-то там он снял студию на первое время, пока не найдет работу и не сдаст все вступительные экзамены. Остановка на другой стороне улицы. Автобус 397, который, к сожалению, ходил чуть ли не раз в час. Стараясь не забыть эту информацию и не заблудиться среди десятков автобусных остановок, Клеменс прокручивал в мыслях три эти цифры и название улицы, на которой ему нужно выйти. Кажется, вон там, у табачного магазина, ему и нужно ждать. Надеясь успеть выкурить еще одну сигарету, Клеменс обхватил чемодан и походную сумку одной рукой за ручки и поспешил к месту, которое считал правильным.       Прищурившись, Клеменс вдруг осознал, что нужный ему автобус только что отъехал от остановки рядом с той, к которой он так упорно шел.       – Блять, ну нет, я же почти успел… – встав у края пешеходного перехода, Клеменс тоскливо проводил единственный подходящий ему транспорт взглядом, переводя глаза на часы. Полдень. Солнце с каждой минутой жарит все активнее, накаляя черную ткань рубашки. В Рейкьявике всегда дует холодный ветер, потому солнечная активность казалось не такой агрессивной. А здесь ни ветра, ни туч, только асфальт и пекло.       Поджигая очередную сигарету, Клеменс ориентировочно засек один час, пытаясь придумать, чем бы ему заняться, кроме курения. Благо, сидел он прямо у входа в табачный магазин. Почему-то, он был изначально уверен, что так оно все и будет, поэтому договорился с хозяйкой квартиры о том, что она оставит ключи у соседей, а деньги Клеменс переведет, как только зайдет домой. Пунктуальность не его конек.       – Эй, парень! – красная honda civic остановилась напротив, внутри три молодых человека лет по 20-25, – mann, soll ich dich hinfahren? [нем. «чувак, тебя подбросить?»]       – Was? Redet ihr mit mir? [нем. «Что? Вы это мне?»]       – Dist du von hier oder bist du Deutscher? [нем. «ты местный что ли? Или немец?»]       – Ich bin Isländer [нем. «Исландец»], – из всех языков, что он пытался учить, немецкий пригодился впервые, – also, was versuchen Sie, ich konnte sie nicht hören? [нем. «так что вы хотели? Я не расслышал»]       – Подвезем тебя, может, говорю? – русоволосый парень перешел обратно на английский, дабы не смущать гостя из севера.       Клеменс заглянул в задымленный салон, пытаясь оценить, стоит ли садиться к ним в машину. До автобуса еще как минимум час, а усталость преобладала над здравым смыслом. Хотя, возможность доехать прямиком до подъезда казалось более безопасной, чем блуждание по тесным улицам незнакомого города в поискать нужного здания.       – Ладно, мне в центр надо, вам по пути, я надеюсь? Розенстрат, 75, если совсем точнее, – закидывая чемодан и сумку в багажник, Клеменс на всякий случай уточнил, прежде чем сесть на заднее сидение.       – Нам через центр же? – водитель обернулся назад, вопросительно всматриваясь в человека, которого трудно было разглядеть за тонированными стеклами.       – Ну, нам на восточный берег. Как не крути через центр проедем, – голос показался грубым, даже немного охрипшим.       – В общем, тут все дороги ведут через центр, так что садись уже быстрее, тут жарко стоять.       Хлопок дверью. Тронулись. Ветер из опущенного окна порывами задувал внутрь, отбрасывая белокурые локоны с лица назад. Подставив лицо по направлению к воздуху, Клеменс глубоко вдохнул, стараясь перестать теребить собственные колени руками. Наверное, стоит ознакомиться с обстановкой, которая будет сопровождать следующие полчаса точно.       Машина была чистой, на первый взгляд, но при детальном рассмотрении напоминала школьную курилку. Пепел, казалось, витал даже в воздухе, точно взвесь ила в воде. Второй человек рядом с водителем сделал музыку по тише, а лучше бы по громче. Совсем не было настроения вести бессмысленные дискуссии. Клеменс вообще не любил лишний раз с кем-то разговаривать, собственно, поэтому и находился в наушниках большую часть своего времени, даже, когда был совершенно один. Даже с самим собой он старался не взаимодействовать.       – Мэтт, – молодой человек с длинными кудрявыми волосами повернулся в пол оборота на заднем сидении, протягивая свободную руку.       – Клеменс.       Парень напротив казался чрезмерно худым, даже для Клеменса. Он сидел, закину ногу на ногу. В одной руке сигарета, вторая закинута на подлокотник. Казалось, что вьющиеся волосы распущены совершенно по той же причине, что и у Клеменса. Казалось, он прячется за ними, стараясь скрыть свое лицо от других, хотя то не было некрасивым. Отнюдь когда-то такое поведение связано с красотой или уродством.       – Учиться приехал?       – Просто переехал, – Ханниган слишком неосторожно всматривался в острые черты чужого лица.       – Тебе 20 хоть есть? По тебе на вскидку трудно определить. Вроде бы юный очень, а какой-то уставший, что ли.       – Я бы сказал, ты на вид не менее уставший. Если честно.       – Хах… Хотел бы я ответить, что дело в учебе, – Мэтт отвернулся, устремив взгляд куда-то перед собой, точно сквозь, а затем поднес сигарету к губам, делая глубокую и долгую затяжку.       – Нет, мне нет двадцати, – увидев, как все трое переглянулись, он решил добавить, – ну, 18 мне уже есть.       – Будешь? – худая рука протянула на половину скуренную самокрутку.       – А что это? – Клеменс неуверенно взял переданную сигарету, – как-то табаком у вас тут не пахнет, хах.       – Да не помню, может опиум, может трава.       – Не, не, не, я откажусь, в таком случае, – Клеменс начал отрицательно качать головой, по инерции отстраняясь от собственной руки.       – Ха-ха-ха, парень, это Амстердам, не покурить по приезде – невежество, – послышалось с водительского сидения.       – Да нет, я никогда этого не делал, пока не планирую.       – А кудрявый рядом с тобой в Рейкьявике был, рассказывал, что у вас там вещи похуже юзают. Не жмись, как девственница, – мужчина с белыми, точно бумага, волосами повернулся через пассажирское сидение, сверля Клеменса взглядом.       Переполняемый сомнениями, Ханниган поднес самокрутку к тонким губам, делая одну неглубокую затяжку, практически сразу же выпуская дым изо рта, стараясь не вдохнуть до конца.       – Глубже надо и дым в легких задержать секунд на 5. Реально что ли траву не курил никогда? – заправляя кудрявые волосы за ухо, Мэтт обратно сел в пол оборота, рассматривая своего собеседника довольно пустым взглядом.       Клеменс отрицательно покачал головой, делая вторую затяжку по описанным правилам.       – Воот, теперь правильно.       – А что, в Исландии жить не интересно? Почему Нидерланды?       – Ну-у, мне просто незачем было там оставаться дальше. Из вариантов было: загнуться там или попытаться что-то поменять где-то в другом месте, – Клеменс закашлялся.       Пятый раз, вдохнув еще глубже, чем в предыдущие разы, Ханниган обмяк, откинувшись назад на подголовник. Голова стала как-то тяжелеть, а конечности неметь. Хотелось провалиться в текстуры сидения, слиться с ними, стать одним целым. Клеменс точно был уверен, что уже не сможет встать с места. Мурашки, словно вереница тысячи муравьев, сковали тело от макушки до ступней. Солнечный свет будто превратился в самый мощный прожектор, заставляя глаза слезиться при каждой попытке посмотреть вокруг. Объекты за окном проносились на бешеной скорости, так, что практически невозможно было сфокусировать взгляд на чем-то одном. Пейзажи стремительно менялись. Аэропорт, поле, пустая трасса, первые жилые кварталы, реки, реки, каналы, мосты. Все это, от чего-то, не казалось чем-то новым, удивительным. Это казалось ничем.       – Что-то мне нехорошо как-то, – в попытке произнести что-то внятное, Клеменс прикрыл глаза, чувствуя, как тактильные ощущения стали ослабевать, а реальность ускользать из под ног. Он хотел бы прийти в себя, но не мог контролировать даже собственные веки. Импульсы из мозга словно не доходили до мышц, оставаясь без ответа. Еще какое-то время он пытался удерживаться за свое дыхание, считая каждый вдох и выдох. А потом темнота, озаряемая яркими вспышками, напоминающими затвор старого фотоаппарата. С каждым мгновением свет все тускнел, пока и вовсе не угас, погружая сознание в полную тьму, из которой невозможно выбраться.       Это трудно было назвать и сном и обмороком. Скорее, что-то среднее между сонным параличом и комой. Только в первом с тобой заодно твои демоны, а сейчас Клеменс был совершенно один и даже собственный голос подсознания молчал, боясь быть спутанным с галлюцинацией.       

***

      

И отныне мрачнее и тяжелее незнакомое искривление твоих губ, но я не вижу и не чувствую, а с силой и безмолвно держу руки перед своим угасающим взглядом, и в моих глазах твоя улыбка – последнее, что я вижу, прежде чем уйду.

      Дыхание, я чувствую его на своей коже. Чужие сильные руки сдавливают запястья, которые вновь кровоточат. И теперь я открываю свои глаза, но ничего не вижу. Вокруг темно, я пытаюсь сфокусировать взгляд, но у меня ничего не получается. Оцепенение, смешенное с чувством тревожной аритмии, такой, когда сердцебиение резонирует в висках. Я лежу и мне холодно, на мне нет одежды… совсем. Тело сковывает мелкая дрожь. В монотонном шуме дождя я слышу голоса, непохожие на те, что обычно слышу в мыслях. Но речь знакома, она напоминает сумбурный набор немецких ругательств. Это шепот, но отчего-то очень грубый.       Почему я не могу пошевелиться? Почему я не могу говорить? Почему я не могу кричать? Почему мне больно? Почему так темно? Почему идет дождь? Почему так раскалывается голова? Почему… я?       Я слышу, как человек надо мной тяжело дышит. Я чувствую его длинные волосы на своем лице. Оцепенение проходит, и я понимаю. Хочу кричать и вырываться, но не могу издать ни единого звука. Мне очень больно, мне так мерзко, меня тошнит. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, но сил не достаточно, чтобы это прекратить. Я дергаюсь.       – Keine bewegung, hündin! – жесткий и резкий удар по лицу, наотмашь. В ушах начался монотонный звон. Пощечина по мокрой от дождя щеке была слишком сильной. Нос заложил запах меди, затем теплая струя скатилась к уху.       Замерев в исступлении, я отвернул лицо набок, всматриваясь в темноту перед собой. Холодный металл капота прогибался под воздействием грубой силы, с которой человек сверху вдалбливался в мое тело, выпрямляясь с характерным громким хлопком. Я бы все отдал сейчас, чтобы умереть, чтобы не чувствовать собственную беззащитность. Я бы все отдал за пулю в моей голове. Я бы все отдал, лишь бы не быть использованным. Я бы все отдал, лишь бы хотя бы сейчас заплакать, но я не могу.       Я НЕ МОГУ!       Это длится так долго, что я уже не чувствую боли. Я привык. Чужая рука отпустила одно запястье, перемещаясь на мои волосы. Грубо сжав их в кулак, он сделал два оборота вокруг, оттягивая мою голову с силой назад. Ко второму запястью тоже прилила кровь, а горячая ладонь коснулась щеки, медленно спускаясь к шее. Резкое движение и я начинаю задыхаться. В глазах искры, напоминающие звезды серди этой тьмы. Я обхватываю его руку, пытаясь ослабить хватку, но он сдавливает сильнее, превращая удушье в пытку. Я дергаюсь, открывая рот, как немой, но не могу сделать даже короткий вдох. Кажется, я увидел, как он улыбался, но улыбка больше походила на звериный оскал. Давление на горло уменьшилось, я делаю вдох, кроткий, словно боюсь, что он услышит, что я могу дышать. Голова все равно начала кружиться от столь дефицитного кислорода, что ударил в мозг, как никотин. Я отпускаю его руку, стараясь ухватиться за скользкую мокрую поверхность машины, не получается. Делаю третий вдох, после чего вновь удушение, я убежден, что синяк на шее уже проявился. Все еще пытаюсь хоть за что-то ухватиться руками, чтобы остаться в сознании, даже в этом отношении я остался один. Кажется, он даже перестал меня трахать, он хладнокровно наблюдал за тем, как я мечусь между жизнью и смертью, как муха, которой оторвали крылья. В глазах пелена, я перестаю понимать, когда могу дышать, а когда нет.       – Ноги шире раздвинь! – голос, похожий на рык, раздробил звон в ушах своей резкостью. Он перешел на английский, чтобы я понял наверняка, – шире, я сказал!       Жадно глотая воздух, я чуть не потерял сознание. Пульсация крови в голове звучит, как бой часов. Мне ничего не осталось, кроме как послушаться. Мое тело вдавили с машину. Он навис сверху, обеими руками вжимая мою талию в капот. Огромный по ощущениям член до основания грубо и резко входил в меня, заставляя челюсть с силой стискивать зубы. Он ускорился, сильнее налегая сверху. Я каждой клеткой своего тела чувствую его внутри себя и мне так тошно. Быстрее, и быстрее, и быстрее. В какой-то момент с характерным рыком, он остановился, тяжело дыша. Его тело судорожно затряслось, после чего он резко вытащил член из меня, убирая свои грязные руки с моего живота. Я почувствовал рвоту, подступающую к моему горлу.       Закрыв глаза, я представил океан, разбивающийся о скалы, я перенес себя на черный вулканический берег, а затем сокрушительная волна накрыла меня с головой, оглушая и сбивая с ног. После того, как волна отступила, на берегу остался лишь песок и лед, а я исчез навсегда. А ветер дует, разбрызгивая капли соленой воды по берегу, на котором не осталось даже моих следов. И их забрал океан. Постепенно, мой запах растворяется в пространстве, а его молекулы отдаляются друг от друга настолько сильно, что уже невозможно уловить даже легкие ноты моего присутствия. Меня нет и, словно, и не было никогда.       Тошнота стала более яркой, из-за чего я резко попытался поднять корпус тела. Голова кружится так сильно, что контур реальности невозможно собрать воедино. Упав камнем вниз на сырую землю, я отполз в траву от машины, на которой был распят, становясь на четвереньки. Меня вырвало, затем еще раз, и еще, и еще. В какой-то момент выходить из меня было попросту нечему, но хотелось вывернуть себя наизнанку и отмыться изнутри.       – Wo ist er? Wo ist er hin? [Где он? Куда он делся!?]       – Ich weiß nicht. Ich habe ihn am auto gelassen. [Я не знаю. Я оставил его рядом с машиной.]       – Warum zum teufel hast du deine hände im blut? [Какого хера у тебя руки в крови?]       – Was? Ich habe es nicht gesehen. Ich weiß nicht. [Что? Я не видел даже. Я не знаю.]       – Schalten sie die taschenlampen ein. Es muss gefunden werden. [Фонариками посветите. Его нужно найти.]       «Бежать».       Это слово возникло у меня в мыслях, как только в глаза мне ударил белый свет, что мерцал сквозь высокий рогоз.       Я забыл о боли и изнеможении, я забыл о том, что раздет, я забыл обо всем. Я вскочил с места, точно раненный зверь, бегом устремляясь дальше от света. Ноги цепляются за траву, путаясь в ней. Я боюсь упасть, я боюсь, что меня догонят.       – Стой, мерзавец, стой! Мы еще не все закончили, – позади раздался крик, сопровождаемый смехом. Звук был близко, словно прямо за спиной, словно чужая рука вот-вот вновь схватит мое запястье, с силой отдергивая меня назад, окуная лицом в смрадную грязь.       Я бегу во тьму, осока обжигает неприкрытую кожу, оставляя пощипывающие мелкие порезы. Щиколотки утопают в воде, но я все равно бегу по этому бесконечному полю. Ветер раздувает мои мокрые волосы назад, зубы стиснуты, я напряжен, но не чувствую усталости. Все, что я чувствую сейчас – страх. Безумный, животный, первородный страх. Сердце вырывается из груди. Руками я отталкиваю от себя камыши.       Оглушающий хлопок, точно удар молнии. Я дернулся, по инерции чуть опускаясь к земле. Еще один, более громкий. В лицо брызнула грязь и вода. Это выстрелы. Пуля пролетела мимо плеча, зарываясь в сырую землю передо мной. По мне стреляют, как по дичи, которая мечется в ожидании скорой гибели. Я слышу голоса и смех, но они уже совсем далеко, они еле различимы среди стрекота насекомых. И вновь хлопок, в это же мгновение все мое тело сковывает дикая боль в плече. Безумное жжение, точно удар током, волнами распространяется от мышцы к мышце. Наконец, я падаю в траву, ударяясь руками о землю. Я замер, закрывая рот ладонью. Я хочу орать, но вместо этого до крови прокусываю нижнюю губу, издав лишь протяжный стон. В ночной тишине я слышу звук мотора, удар дверей, заставляющий меня дернуться, всплески воды под колесами, а затем я остался один, и только тяжелое хриплое дыхание было различимо в тишине.       Дождь, я чувствую его на своей коже. Я повернулся на спину, устремляя взгляд на пасмурное небо. Капли медленно стекают мне на подбородок. Осторожно я пытаюсь коснуться плеча.       – Амммф, – не сдерживая болезненный стон, я резко убираю пальцы с раны. Пуля прошла сквозь мышцу, атрофируя движения.       Живот и грудь прерывисто вздымаются от тяжелого дыхания. Я начинаю плакать. Наконец-то, я плачу. Слезы градом льются из глаз, смешиваясь с дождем, что ледяными каплями ударяется о мое лицо, о поцарапанную кожу, обволакивая меня. Лужа под моим телом становится все глубже, медленно погружая меня в воду. Здесь так тихо. Я закрываю лицо руками, с силой надавливая на глаза, словно желая выдавить их из глазниц. Я кричу, нет, я ору, так громко, как только могу, надрывая замерзшие связки, срывая и без того слегка хриплый голос. Я не мог издать ни единого звука все эти часы, а сейчас воплю, словно зверь. Мой голос начинает напоминать рык, с каждой секундой он все тише, но я буду кричать до тех пор, пока не стану немым, пока не оглохну от собственного голоса.       Ветер колышет траву. Ночь темна и параноидальна. Слезы стекают по лицу в грязную лужу под моим телом. Холодно, мне так холодно.