Blood&Lust

      7:10 утра. Стандартная мелодия заставила Адольфа открыть глаза и беспокойно искать то ли очки, то ли телефон. На экране идиотское фото: он где-то в баре, на его коленях сидит Маттиас, взгляд пьяный, зрачки узкие, в зубах держит его очки, те самые, которые сейчас Адольф пытался нащупать среди одеяла и подушек. Каждый раз, когда Маттиас звонит, он, сперва, секунд 5 рассматривает это фото, а потом берет трубку.       – Доброе утро. У тебя есть где-то, – голос прервался на мгновение, – ну, плюс-минус час, чтобы умыться и приехать в офис.       – Так себе «доброе утро», Маттиас. Что-то настолько срочное? – хриплый голос в трубке звучал очень устало.       – У нас седьмое тело.       – Вы уверены? Точно она?       – Мужчина, 31 год, оба виска насквозь пробиты отверткой, стоит на коленях в ванной, головой в раковину, кисти ремнем стянуты вместе, чтобы он типа молился, пока кровь в канализацию стекает.       –Ох, ладно, через час буду. Руки не развязывайте ему, пожалуйста, это очень важно. Вообще, лишний раз не трогайте на нем ничего. Отвертка в голове все еще?       – Нет, она на полу валялась, когда мы приехали. В общем, я прослежу максимально по возможности, – Адольф уже хотел положить трубку, – кофе мне возьми по пути, молю. Я не спал уже часов 36.       – Стесняюсь спросить, чем ты был занят, – потирая глаза, Смаури, наконец, поднялся с кровати, направляясь к кухне.       – Если ты ждешь истории о том, как я трахался с кем-то всю ночь, то я тебя огорчу. Уснуть не мог часов пять, решил вместо бессмысленного лежания поработать.       – Опять? Может тебе к врачу обратиться, все же. У тебя часто такое в последнее время.       – Ты с кровати встал хоть, заботливый мой? – Маттиас уже по инерции избегал разговоров о своей бессоннице, сразу же переводя тему.       – Да пошел ты, Харальдссон.       – Схожу я, просто времени нет, как видишь.       – У меня есть номер… – разговор резко прервал одиночный гудок. Маттиас бросил трубку. Как всегда.       Он всегда стремится помочь кому угодно, но только не себе самому. Словно, есть в этом нарушение естественного течения, которое Маттиас не хотел менять, но и он сам, и все вокруг понимают, что это бред. Многое в его жизни напоминает бред, который он периодически видит, находясь без сна третьи сутки. Порой кажется, что в тебе что-то сломалось, точно в механической игрушке. Что-то, что отвечает за отключение чувств и эмоций. Хочется ударить себя по голове, как по старому ламповому телевизору, в надежде, что это «что-то» встанет на место. Маттиас так и делал. Однажды, начав буквально сходить с ума от отсутствия сна, он всю ночь пролежал в полной тишине и темноте, закрыв глаза и тихо плача. Нет, вовсе не от жалости к себе или от какой-то нестерпимой боли. Скорее, это были слезы безысходности, которые сами по себе стекали по скулам вниз. В тот момент, чувствуя легкую головную боль, усталость, онемение конечностей и холодный пот, но только не желание провалиться в сон, он, окутанный яростью, ударил себя по голове с такой силой, что задрожала рука. Стало только хуже. Он был на МРТ – ничего. Совершенно ничего, что могло бы вызвать такие проблемы со сном. Дело не в физиологии, а в психиатрии. Но Маттиас категорически не хотел ходить к психотерапевту. Он считал, что дело в работе, только и всего.

***

      Здесь тихо, потому что место не предполагает работать под музыку. Многим кажется, что нет должности халатнее в медицине, чем судмедэксперт. Убить дважды нельзя, ведь у мертвых перед живыми есть преимущество. Какое? Не умирать больше, с точки зрения вечности. Это не так. Можно сломать огромное количество судеб, сделав неверный вывод. Пожалуй, слишком высоко было бы сравнить такого человека с Богом. Но, так или иначе, только судмедэксперт может решить судьбу католика здесь, на земле, в глазах его родственников. Только судмедэксперт может точно сказать: убил он или убили его.       На металлическом столе тело, его зовут Сэмюэль Смитт, он одинокий белый мужчина, который, ко всему прочему, тоже работал в медицине, правда, не в судебной. Характерный звук надеваемых силиконовых перчаток раздался в прохладном помещении. Адольф натянул медицинскую маску на нос, подходя ближе к столу. Сегодня он тут один, потому что сейчас слишком рано, чтобы кто-то успел приехать на смену. Он никогда не отказывался от экстренных вызовов, потому что был так же одинок, как Сэмюэль Смитт. Он всегда на телефоне и всегда в сети. Возможно, он даже ждет этих вызовов, лишь бы не находиться в одинокой квартире, так и не обросшей уютом за все эти годы сепарации от родительского контроля напрямую к собственной независимости.       Аккуратно, стараясь ничего не повредить, он повернул голову на правый бок, рассматривая отверстие в виске. Края рваные, вокруг раны явный синяк. Она действительно смогла попасть прямо в висок с большого размаха и, как видно, с единственной попытки. При детальном рассмотрении стало ясно, что кровь свернулась по очертанию рукоятки инструмента. Это говорит о том, что отвертку вытащили не раньше, чем через час после удара. Хотела, чтобы он оставался в сознании.       Стук в стеклянную дверь, – я зайду? – Маттиас осторожно, словно боясь нарушить что-то, что натянутой нейлоновой нитью пронизывало помещение, заглянул внутрь, вопросительно приподняв обе брови.       – Кофе на столе, – Адольф кивнул в сторону огромной стопки бумаг, рядом с которой стояло два стакана из соседней кофейни, – кокосового молока не было, я попросил рисовое. В маленьком – эспрессо, чтобы ты проснулся, в большом – капучино со льдом и карамелью, ты его любишь.       – Спасибо. Что-то успел уже узнать из того, чего мы не знаем?       – Я сам не так давно пришел, но пока ясно, что умирал он долго и неприятно.       – Умирать может быть приятно? – Маттиас перебил, усмехнувшись.       – Вопрос экзистенциальный и, с какой-то стороны, риторический. Не сбивай.       – Ладно, я молчу, – взяв малый стакан в руку, Маттиас слегка облокотился на столешницу позади себя, наблюдая за происходящим.       Рука в перчатке обхватила посиневший подбородок, разворачивая голову так, чтобы было видно обоим.       – Острие задело лобную долю, из-за чего его парализовало, но боль он чувствовал. В принципе это видно по тому, что он плакал. Это длилось где-то около часа. Потом отвертку из его головы изъяли, и он должен был потерять сознание. Вот, видишь, синяк вокруг раны. А вот с этой стороны, – поворачивая голову прямо, Адольф приблизил лампу на кронштейне поближе к столу, – синяка нет, только рваное отверстие. Значит, удар был нанесен в правый висок, на котором синяк. Как-то так.       Харальдссон подошел поближе, всматриваясь в навсегда застывшее в одном безэмоциональном положении лицо. Он так часто видел это, что уже перестал что-либо чувствовать. В какой-то момент рассудок перестает отрицать близость смерти и начинает воспринимать все вокруг, как какую-то симуляцию. Словно и людей этих нет, и жизни нет, а значит, и смерти нет, только какая-то пустота, что подкрадывается сзади, забирая тех, кто устал бежать. Каждый когда-нибудь устанет, ведь невозможно вечность убегать от того, что тебе неизвестно.       – Там крови было много. Слишком. Буквально все вокруг выглядело, как помещение на скотобойне: пол, стены, кровать. Как так случилось, если он стоял головой в раковине? – Маттиас отпил кофе, слегка морщась от горечи, – двойной?       – Ну, по голосу было слышно, что обычный тебе вряд ли поможет, поэтому, да, двойной. В общем, я не знаю… шея цела, артерии не задеты. Его бы еще раздеть для начала, может на теле что-то есть.       – Ладно, ты тогда работай, а мне еще с его соседкой надо побеседовать. Говорит, что видела, как он домой возвращался в третьем часу ночи не один.       – Тебе бы выспаться, а потом говорить с кем-то. Ты себя видел вообще в зеркале сегодня? Лицо бледное, синяки под глазами. Если бы тебя ко мне сюда вот так же привезли, я бы не сразу понял, что ты живой вообще.       – Вот пусть люди видят на лицо, как правосудие изнуряет себя, чтобы им помочь.       – Люди видят на лицо, что ты на чем-то сидишь, – сняв правую перчатку, Адольф поправил очки на лице, – я тебя отвезу домой сегодня. Может, останусь даже, проконтролирую, чтобы ты лег, а не в дело уткнулся.       – Позвонишь, в общем.       Увидев, как Адольф одобрительно кивнул головой, Маттиас направился к выходу. Коридор. Еще один. Десятки дверей, десятки людей. Вокруг какая-то возня. Каждый раз, когда становится ясно, что дело рук Нэнси, здесь наступает какой-то хаос. Расследование длится уже слишком долго, поэтому работа с каждым новым телом становится быстрее, безотлагательнее. Дни, недели, месяцы утекают сквозь пальцы, а вместе с ними все возможные улики. Они что-то упускают. Словно она нереальна, словно ее не существует. Словно Нэнси – очередной бредовый силуэт в его голове. Словно она – сонный паралич, который приходит каждый месяц, выжигая дыру в его лбу своим взглядом. Словно она всегда стоит за спиной, но стоит тебе обернуться, как тень растворяется в воздухе, будто сигаретный дым.       Кабинет без опознавательных знаков. Толкнув дверь бедром, потому что руки заняты, Маттиас вошел внутрь. Внешний шум моментально пропал, оставаясь в коридоре. Деревянный стол в центре, какие-то бумажки, за ним сидит пожилая женщина лет пятидесяти-шестидесяти. Ничего в ней не было примечательным: сморщенные от солнца руки, кудрявые волосы, неровный загар. Обойдя стул сбоку, Маттиас поставил кофе на край столешницы, рядом кинул черную папку с материалами дела, а затем, прежде чем сесть, достал красную пачку сигарет Данхилл из заднего кармана джинсов.       – Меня зовут Маттиас Триггви Харальдссон, я главный следователь Полицейского Департамента Амстердама. Представьтесь, пожалуйста.       – Элен Броуер, – женщина заметно нервничала, потому что обычная беседа почему-то была обставлена, как допрос подозреваемого, – меня теперь тоже подозревают в чем-то?       – Организация беседы – это формальность. Вас ни в чем не подозревают, пока что. Элен – это Ваше полное имя? – Харальдссон развернул папку нужной к себе стороной, открывая на пустой странице.       – Эленора, да, полное имя Эленора Петра Броуер.       – Не против? – доставая из пачки сигарету, Маттиас вопросительно посмотрел на женщину.       – Нет-нет, не против.       – Отлично, – поднося сигарету к губам, он подпалил кончик зажигалкой, сразу же делая 2-3 тяги, – Эленора, расскажите, что Вы видели этой ночью в период с 12:00 до 5:00?       – Нуу, – она замялась, а затем начала крутить золотое кольцо на указательном пальце, – я смотрела телевизор, по-моему, даже задремала. Потом услышала какой-то резкий шум под окном. Кто-то громко так хлопнул дверью машины. Вот бесстыжие, я не понимаю, люди спят, у кого-то дети дома, неужели нельзя…       – Так, не отвлекайтесь, пожалуйста. На шум можете пожаловаться жандармам, они в соседнем корпусе работают.       – Ой, извините. В общем, услышала я грохот, решила подойти к окну. Там какая-то возня началась, хи-хи да ха-ха. Темно уже было очень. Видно было плохо. Я выглянула посильнее. Вижу, там сосед, он вообще человек-то одинокий, тихий, живет совсем один, даже животных нет. Ой, жалко его, конечно, такой кошмар настиг. Я у него часто дома была, убиралась по возможности, готовила. Он хороший был человек...       – Эленора, пожалуйста, говорите по существу, мне нужны детали, а не эмоции, – Маттиас затянулся, выпуская дум только спустя несколько секунд. Взяв стакан с кофе в ту же руку, в которой и сигарета, он немного отхлебнул, прикрывая глаза. Усталость накрыла, когда была совсем не нужна.       – Простите, я просто первый раз с полицией дела имею, нервничаю очень уж.       – Ничего. Продолжайте.       – Так, я остановилась на том, как выглянула в окно. Сэм, мы его так звали, шел под локти с какой-то девицей. Пьяный был жутко, хотя раньше я его таким и не видела никогда. Шел, трогал ее везде, где можно, за плечи обнимал, по спине гладил. Ой, не знаю, распутная девка была явно, одноразовая.       – Сможете описать ее? В чем одета была, как выглядела, цвет волос, особенности, может, какие-то, телосложение?       – Темно было, я уж говорила, но у нас фонарь над входом с подъезд висит, что-то, вроде бы, увидела. Худая, но не прям тощая. Ростом низкая, наш Сэм сам по себе не сильно высокий был, а она и того ниже. Волосы длинные, светлые, где-то до лопаток, наверное. Распущены были.       – А лицо? Лицо Вы видели?       – Ой неет, лицо не видела совсем. Она к нему повернута была всегда. Так, о чем я там говорила? Из одежды платье было черное, короткое уж совсем, еле попу прикрывало, колготки, тоже черные, ботинки на каблуке высоком.       – Хорошо. Давайте теперь про особенности. Заметили ли Вы что-то необычное в ней. Может в походке, хромота там, неуклюжесть? Татуировки какие-то? – Маттиас записывал половину из того, что ему говорили, потому что пока в портрете Нэнси не появилось ничего нового. Но таких блондинок небольшого роста, что работают в эскорте, в Амстердаме было непозволительно много. За эти годы было опрошено около пятнадцати проституток с похожими внешними данными, и все они не Нэнси. Хотя и были те, что на крючке до сих пор, но Маттиас уверен, что Нэнси среди них нет. Отчего-то есть железная уверенность в том, что он сразу же ее узнает.       – Нет, шла она уверенно, несмотря на высокий каблук.       Серые глаза пристально рассматривали фигуру напротив. Он совсем перестал что-то записывать, крутя ручку в руке. Как оказалось, Эленоре 46, хотя выглядела она намного старше своих лет. Она постоянно перебирала кольцо, что явно выглядело, как обручальное, хотя надето оно на указательный палец. Безымянный же имел такой же неравномерный загар, как и все ее лицо. Вероятно, она вдова с недавних пор.       – Что у Вас было с Смиттом? – бесцеремонно перебив монолог, который прослушал, Маттиас посмотрел женщине в глаза.       – Что, простите?       – Секс? Он был похож на Вашего покойного мужа, поэтому Вы проводили у него дома больше времени, чем у себя?       Карие глаза начали неминуемо краснеть, после чего женский голос задрожал, – причем здесь мой покойный муж? Что Вы вообще себе позволяете!?       – Почему Сэмюэль предпочел в эту ночь привести в дом шалаву, а не Вас?       – Прекратите!       – Что в ней было такого? Что в ней привлекло Сэмюэля Смитта? Он ведь знал, что Вы чувствуете к нему что-то, что он похож на Вашего мужа, что он для Вас как буфер, защищающий от тоски и одиночества. Почему он забыл про Вас вчера? Почему, Эленора!? – Маттиас перешел на крик.       – Не знаю я! Странная она была, плечи широкие, как у пловчихи, татуировки какие-то на руках, на ногах. Ребенок она совсем, с юношеским максимализмом, родилась красивой и считает ей все дозволено! Лицо свое слащавое от него не отводила! – некогда спокойный женский голос стал на пару-тройку тонов громче от злости, но все еще дрожал. Ей обидно было слышать то, о чем она старалась не думать.       – Что значит «широкие» плечи?       – То и значит. Шире ваших даже. Руки такие сильные, подстать плечам, Сэм любил такое, – Эленора вскочила с места, вытирая слезы с лица, – он сам заслужил то, что с ним случилось!       Маттиас потушил сигарету, наблюдая за тем, как миссис Броуер суетливо собирает все свои вещи в сумку, направляясь к выходу. Громкий хлопок дверью за спиной. Не произнеся ни слова в след, Маттиас закрыл лицо руками, надавливая на виски, что пульсировали в унисон с учащенным сердцебиением. Пальцы зарылись в слегка отросшие волосы, он замер, слушая собственное дыхание.       Расплывчатый силуэт в голове начал проясняться, становиться более четким, детализированным. К уже наскучившему образу добавились татуировки, не ясно какие, но даже такая мелочь фантастически меняет все былое представление о психотипе Нэнси. У нее светлые мягкие волосы, «смазливое» лицо с нежными чертами, хрупкое телосложение, но белую кожу покрывают татуировки. Они достаточно броские, раз Элен разглядела их в темноте. У нее сильные руки, что объясняет то, как же она сумела расправиться с семью довольно крепкими мужчинами, не прибегая к веществам. Да, они все были пьяны, но это единственное, что находилось в их крови после смерти. Каков ее мотив? Месть? Тогда почему мужчин не объединяет даже внешность? Безумие? Неет, она слишком осторожна, пусть и хаотична, у нее есть почерк и нет ни одной улики, хотя ей абсолютно плевать на свидетелей. Почему? Неосторожность ли это? А может замысел? Почему она «такая»? Что должно произойти с человеческой судьбой, с душой и сердцем, чтобы он перестал быть человеком в социально-приемлемом облике?       Руки опускаются. Хочется обдолбаться чем-то тяжелым, как в 20 лет, и перестать думать о смерти хотя бы на пару часов. Как бы хладнокровен ты ни был, рано или поздно просыпается желание перестать смотреть. Не видеть это все больше никогда, стать нормальным человеком, которому тошно от вида крови, страшно от мысли о смерти, тяжело смотреть жестокие триллеры, у которого мурашки при виде новостей об убийстве.       В пустом помещении, пронизанном натянутым недовольством, витал запах дешевого парфюма и табака. Он был уверен, что завтра ему придется прийти на ковер и отчитаться за свою резкость перед Вандорном, потому что Эленора не была похожа на женщин, которые оставляют такие отношение к себе безнаказанным. Но было как-то все равно.       Экран телефона на столе загорелся. Адольф. Маттиас навис сверху, пытаясь разглядеть сообщение. Взгляд невольно зацепился за время. Он просидел тут в одиночестве еще полтора часа после того, как опросил свидетельницу. Находясь в прострации тяжело уловить течение времени.       «Ты закончил уже? Я заходил в твой кабинет, там никого. В общем, как освободишься, зайди ко мне. Тут есть на что посмотреть».       Интригующе. Маттиас собрал все, что было на столе, скомкал листок с зарисовкой, которую накидал, пока слушал показания. На рисунке женщина без лица идет под руку с мужчиной, отдаленно напоминающим Сэмюэля Смитта, по крайне мере таким Маттиас знал его на данный момент. Мертвым. Да и уже не узнает другим, очевидно. Набросок не удался, поэтому был грубо смят и выброшен в мусорное ведро, что стояло у двери. Кабинет Адольфа, а точнее, то, куда ему привозили тела для детального изучения, находится на этаж ниже. Маттиас закрыл дверь ключом, направляясь к лестнице. Время близится к полудню, людей на этажах стало меньше. Кто-то ушел на обед, кто-то домой, кто-то заперся в своем кабинете с бюрократическими делами. Хотел бы он тоже уехать домой, но квартира в центре Амстердама давно перестала отличаться от кабинета. С тех пор, как на широких плечах повисло это дело. Дело всей его жизни. Наверное, Маттиас в глубине души не хотел бы его раскрывать, потому что привык. Как в любой классической истории – герою нужен злодей, иначе героизм теряет свой смысл. Но Маттиас далеко не герой, по крайней мере, в своих глазах. Существует множество причин, по которым он сам мог бы себя посадить, и эти причины гложут изнутри с каждым городом все сильнее, хотя должно быть наоборот.       Вновь по инерции и в рамках вежливости постучав в стеклянную дверь, Маттиас заглянул внутрь, хотя его ждали. В нос ударил знакомый омерзительный запах. Когда тело еще не начало активно разлагаться, но при этом клетки постепенно отмирают, кровь под действием гравитации опустошает сосуды и вены, скапливаясь снизу, а глаза мутнеют, плоть обретает особый сладковато-медный запах. Казалось, Маттиас никогда к нему не привыкнет.       – Долго ты, – Адольф протянул пару силиконовых перчаток, намекая на то, что просто стоять сбоку не получится.       – Она расплакалась и хлопнула дверью, хотя я ничего такого прям обидного ей не сказал. Опять перед Вандорном отчитываться послезавтра, – натягивая перчатки на руки.       – Может тебе стоит перестать давить на людей, которые ни в чем не подозреваются? Ты иногда ведешь себя как настоящая скотина. Иногда.       – Знал бы ты, как часто я это слышу. Так и на что тут интересно взглянуть?       Уннарссон подошел к большому металлическому холодильнику, достал пластиковый контейнер, ставя его рядом на маленький столик. Затем взял пинцет, склоняясь над телом. Аккуратно он коснулся кожи в месте длинного надреза.       – Вот тут, видишь, – указывая на конкретное место, – я сделал надрез недавно. А здесь рана более старая, ну, как, относительно. В общем, это я к тому, что до меня с ним уже поработали. Не аккуратно, конечно, я бы даже сказал варварски, но, тем не менее, ему вскрыли грудь.       – Этой ночью? Чем?       – Я думаю, обычным кухонным ножом. Надо будет изучить вещдоки, думаю, он там есть.       – Отсюда столько крови было повсюду?       – Я думаю, да. Повторюсь, все сделано грубо и неаккуратно. Ноо, – Адольф взял в руки контейнер, который достал ранее, открывая крышку, – это все не главное, совершенно.       – Фу, это сердце его? – Маттиас поморщился, заглядывая внутрь, – а ты зачем его достал, хотелось бы узнать?       – Это не я. Оно уже было… – Адольф замялся, – вырвано? Я думаю, что его вырвали, потому что края всех трубок рваные. Потом, его, как я понял, вернули на место. Но, сейчас будет самое интересное. Я такого еще не видел за все годы работы тут.       Взяв орган в руки, Смаури развернул его правильной стороной к Маттиасу, который все еще стоял с некой эмоцией отвращения на лице.       – Блять. Я узнаю эти следы, я видел такие на ком-то, когда еще в академии учился, не помню, правда, на ком. Это же следы от окурков, да?       – О да. Об сердце Сэмюэля Смитта буквально тушили сигареты.