Blood&Lust

      Вокруг темно, но стоит мне открыть глаза, как желтый свет обжигает привыкшие к тьме зрачки. Осмотревшись, я узнаю отдельные детали комнаты, в которой нахожусь. Я не чувствую себя живым, но я чувствую боль, что не дает мне издать ни единого звука. Я точно стал немым, беспомощным и загнанным в угол. Свет тут не яркий, я как будто вижу пелену перед собой. Вот кафель, штора, полки, дверь. Стены кажутся черными, но они не такие. Все напоминает мне те дни, когда я просыпался после ночи наедине с амфетамином в незнакомых мне местах. Но я трезв, я знаю это, я чувствую. Руками пытаюсь ухватиться за край ванной, на дне которой лежу. Пальцы соскальзывают, но я смог подняться. Дверь напротив приоткрыта. Становясь босыми ногами на мокрый холодный пол, я чувствую, как дышать стало тяжелее, кончики пальцев онемели, конечности ледяные, но мне не холодно. Я поворачиваюсь к зеркалу, но вижу только черное пятно, безликий образ, смотрящий прямо, но не на зеркало, образ смотрит из зеркала. Чувствую, как мурашки пробежали по спине, заставляя меня отвернуться. Я не вижу, кто я, я только лишь помню, кем был.       Открыв дверь, я выхожу на свет, что все это время проникал в темное сырое помещение ванной сквозь маленькую щель. Каждый объект вокруг откликается в атрофированной памяти как мираж из жизни, которую я не помню здесь. Узкий коридор ведет в спальню, которую я от чего-то не хотел видеть сейчас. Я помню ужас, который испытывал, но я не могу вспомнить его причину. Как же тяжело идти. Тело начинает холодеть, я уже не чувствую своего дыхания, что минуту назад было таким судорожным и очевидным. Ступая по иссохшему старому паркету, я стараюсь не издать ни звука. Я чувствую, что не один. Я слышу аромат непорочной чистоты, что смешался с мерзким запахом крови, сигарет, пота и дешевой смазки. Его практически невозможно уловить среди этой смрадной грязи, но он здесь, он все еще есть.       Замерев в ужасе, ощущая, как коматозное состояние побеждает тщетные попытки оставаться в сознании, я стою в дверном проеме, мой взгляд направлен прямо, он пуст и скован оцепенением страха. Я хочу закричать, но все еще не могу. Я хочу броситься прочь, но мои ступни словно прибили к полу девятидюймовыми гвоздями, точно крышку гроба. Я распят и беспомощен.       Она, что так прекрасна, как секс с любимым человеком. Так же порочна и так же чиста. Закинув ногу на ногу, она сидит в кресле, возле кровати, белая ткань одеяла на которой окрашена в красный. Все вокруг пронизано тревогой, точно только что началась война. В одной руке ее сигарета, вторая поднята выше, словно в ней держава. Она по локоть в крови, что стекает вниз по предплечью, а затем тонкой вязкой струей на пол. В ее руке сердце, которое уже не бьется, оно вырвано с корнем из чьей-то груди, как трофей, как признак триумфа над жизнью. Выдыхая серый дым, она смотрит мне в глаза, ни разу не моргнув. Я так хочу запомнить ее лицо, но не могу поймать ни единой черты. Словно оно переливается пятнами Роршаха, сбивая меня с толку и заставляя видеть образы, утверждающие мое безумие. Как только сигарета истлела до самих пальцев, она покрутила окурок, а затем, отведя от меня холодный взгляд, вонзила его в плоть в своей руке.       – Я вырвала этот мускул из твоей груди и использовала его, чтобы тушить сигареты. Я слушала твои крики удовольствия и наблюдала, как простыни становятся кроваво-красными.       Моя челюсть с неистовой силой стиснулась, сжимая зубы до тех пор, пока я не услышал их треск. Опустив голову вниз, я увидел дыру в своей груди, что зияла, истекая кровью. Дикий ужас, окутавший меня с ног до головы, сдавил мои легкие, в которых давно нет кислорода. Я чувствую, как колени подкашиваются. Поддавшись агонии, я падаю.              Резкий вдох. Легкие пронзила какая-то резь. Слегка покрасневшие глаза судорожно цепляются за объекты в комнате. Тела, тела, тела, тела. Весь потолок обклеен замершей во времени жестокостью, запечатленной на камеру. Жуткие кадры чужих квартир, запятнанных ужасом. Вокруг какой-то хаос, напоминающий бред сумасшедшего. Бумаги разбросаны везде: на столе, на полу. Маттиас совершенно не заботится о порядке, когда погружен в дело. Собственная квартира стала подобием сектантского покрова для улик, каждая из которых, казалось, имела какое-то значение, но так и не удавалось понять какое. Он прикрыл веки, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. В душе растеклось чувство жгучей тревоги, природа которой была расплывчата и туманна. Сон давно не приносил желаемое чувство расслабления, из-за чего Маттиас начал бояться его. Все тело ломит, голова кругом, он поднялся на локтях, пытаясь сфокусировать зрение на маленьком экране электронных часов, что стоят на тумбочке в противоположном углу комнаты. 18:12. Он проспал часов шесть, а по ощущениям вечность.       В квартире тихо, в большое окно сквозь шторы пробирается оранжевый свет заката. День близится к концу, озаряя все вокруг тревожными красками, но люди находят в этом романтику. Опустошив залпом полный стакан воды, Маттиас поставил его в раковину, садясь на диван. Взгляд случайно упал на листок на столе, прижатый яблоком. Дотянувшись, Маттиас приблизил его к краю стола.       «Я уехал по делам, дверь закрыл на ключ. Ты спишь уже больше пятнадцати часов, но будить я тебя не хочу. Я заказал тебе нормальной еды, потому что в твоем холодильнике только пиво и яблоки, поешь. Нашел вторые ключи в шкафу в коридоре, завтра заеду, верну».       – Пятнадцать часов? – Маттиас удивленно разблокировал телефон, всматриваясь не только в циферблат, но и в дату. Он проспал больше суток, – теперь понятно, почему мне так хуево. Надо в душ.       Ноги коснулись холодной поверхности чугунной ванны, горячая вода хлынула на бледное лицо, создавая температурный диссонанс. Мелкие капли разбиваются о кожу, оставляя после себя чувство лёгкого покалывания. Стало немного спокойнее, тело начало расслабляться, мышцы становиться менее скованными. Казалось, что спать хочется до сих пор, но это лишь остаточная усталость после долгого пребывания в сонном небытие.       Часто ли вы умирали во сне? Правдивы ли ощущения нагрянувшего конца? Ведь мы не умирали и не можем знать как это, так что же тогда проецирует наше сознание, показывая нам такие сны? Какие остаточные воспоминания превращаются в эти жуткие сюжеты? Может, все мы уже изначально знакомы с бездной, но не хотим в это верить. Откуда всем нам так знакомо это чувство… чувство последнего вдоха и выдоха, который мы уже никак не контролируем сгинувшим сознанием, оно рефлекторно. Всегда приятно придаваться романтизации, когда думаешь о таком. Будто тогда становится легче принять конечность своего существования, взглянув через призму искусства. А оно ведь не всегда светлое, а порой даже чрезмерно тёмное.       Спустя какое-то время Маттиас поймал себя на том, что находится под водой уже очень долго. Он не сделал ничего, лишь неподвижно стоял, утопая в кипятке и собственных мыслях, словно пытался смыть с себя какую-то накатившую тревожность. Такое бывает, когда проводишь слишком много времени на работе и не спишь пару суток. Все это начало надоедать, ложась на плечи слишком тяжким грузом. Его уже невыносимо нести самому, но даже Адольф не смог бы облегчить эту ношу.       Распаренные пальцы повернули оба вентиля до упора, вода остановилась, а последние её остатки утекали в канализацию с характерным громким звуком. Маттиас вылез из ванной, становясь ногами на мягкий белый ковёр. Вокруг туман, пар осел на все холодные поверхности плотным конденсатом. Рукой Маттиас провел по зеркалу, после чего уставился в собственное отражение. Чёрные мокрые волосы прямыми локонами обрамляли высокий лоб. Глаза покраснели от жара. Казалось, синяки под ними перестали быть такими ужасными, но это всего лишь казалось.       Маттиас со злостью сорвал полотенце с вешалки, выходя прочь. Прохладный воздух в квартире обжигал кожу, привыкшую к теплу. Свое болезненное отражение стало порядком раздражать, хотя, впрочем, его лицо никогда не было прекрасным и открытым к жизни. Раньше он беспощадно убивал себя наркотиками, а сейчас работой, которая выместила все из его жизни и хорошее и плохое. Какое-то чувство неконтролируемого гнева сменило тревогу. Трудно сказать точно, на кого он зол: на себя, на свое прошлое, настоящее или будущее.       Телефон. Контакты. Последний звонок был совершен пять лет назад. Так давно и так недавно одновременно. Казалось, Маттиас отчаянно бежал от этого. Казалось, он настолько далеко, что прошлое никогда не догонит его вновь, не схватит за руку, заставляя остановиться и пойти обратно, прочь от того, куда он так спешил. Но как бы быстро ты не бежал, рано или поздно тьма нагонит. Это единственное, во что он действительно верил.       Долгие монотонные гудки, сотрясая ногу из стороны в сторону, Маттиас искренне хотел, чтобы ему не ответили, но все равно продолжал ждать, наверное, потому что все же желал себя пересилить.       — Алло? — тихий голос раздался в тишине, прерывая гудки.       — Карлос? — он точно узнал голос на том конце провода, но совершенно не знал с чего начинать разговор после пяти лет тишины.       — А кто говорит?       — Это Маттиас. Маттиас Харальдссон. Мы учились вместе в одной академии.       — Маттиас!? Господи, клянусь, я думал ты умер, чувак. Ты себя вообще не жалел, я удивлен, — Карлос искренне рассмеялся, что-то бубня себе под нос.       — Хах, вот, живой, как слышишь.       — Ты где пропадал столько лет?       — Да я завязал, вообще-то говоря, — покашляв в трубку, Маттиас замолчал. Он волновался, словно делает это впервые. Хотя, утекло столько времени, что казалось, он действительно вновь делает это в первый раз, — ты, кстати, продаёшь ещё?       — Нуу, что-то да продаю. Смотря, что тебе надо, — тихий голос звучал чуть увереннее. Наверное, Карлосу уже давно не звонили с этой целью.       — Что-нибудь, чтобы забыться на целый день и ни о чем не думать. Совершенно. До полного блэкаута, Карлос, до коматозного обморока.       — Все так плохо?       — Все просто прекрасно, — эти слова прозвучали жутко, не имея под собой никакой иронии. Хриплый низкий голос казался более томным, чем являлся на самом деле. Было слышно кристаллическое предвкушение будущей ночи.       — Я думаю, есть что-то, что тебе даже хорошо знакомо. Тебе сегодня надо?       — Да. Желательно как можно быстрее. В 21:00 у AIR сможешь?       — Договорились, — Карлос сразу же бросил трубку.       Глубокий вдох легкими и чувство какого-то приятного волнения растеклось по телу. Пять лет прошли в борьбе за возвращение нормальной жизни без кислоты и опиатов, но это все не стоило того, чтобы быть трезвым, ведь нормальная жизнь так и не сформировалась. Не та, которую Маттиас представлял «нормальной», хотя, наверное, она ему в какой-то степени все равно нравилась. Но рано или поздно абсолютно все превращается в рутину. Было тяжело жить вот так. Хотя бы раз можно было прожить иначе.              ***              Черный, как нефть, челлинджер медленно ехал вдоль темного переулка в самом сердце Амстердама. Кирпичные фасады освещаются приглушенным белым светом фар. Тут сыро, хотя дождя нет и не было. Из черного выхода самого «громкого» клуба этого года вышел невысокий смугловатый парень. Похож на кого-то, кто обычно прячет глаза при виде полиции, но сегодня полиции стоит прятать глаза от самой себя. Маттиас безучастно посмотрелся в зеркало заднего вида, пытаясь убедить себя, что выглядит куда лучше, чем пять лет назад. Возможно, это даже действительно было так. Хуже чем тогда он вряд ли мог бы выглядеть когда-либо еще.       — Волосы отстриг? Я думал, ты никогда с ними не расстанешься, — Карлос хрипло засмеялся, протягивая руку к опущенному стеклу у водительского сидения.       — На работе обязали, так бы всю жизнь за ними прятался, — Маттиас пожал протянутую руку, убирая запаянный зиплок в бардачок, — сколько я тебе должен?       — 500. Так ты все-таки реально в жандармы подался после академии?       — Я главный следователь Полицейского Департамента, Карлос. Я давным-давно не жандарм.       — Нихера себе! — видно было, как парень в темной толстовке ощутимо занервничал, попятившись назад, — то-то я смотрю тачка не на зарплату жандарма явно.       — Да, не бойся, не арестую, — Маттиас передал одну купюру номиналом €500 в загорелую руку, — сколько там вообще?       — 10. Не передознись только, герой. Два раза не воскресают.       Улыбнувшись одним уголком губ, Маттиас продавил кнопку поднятия стекол, сдавая назад. Он не сказал ничего в ответ, посчитав слова его бывалого знакомого самодостаточной риторикой, не требующей продолжения. Белоснежный свет фар освещал фигуру, что провожала взглядом его машину. Карлос изменился, Маттиас изменился, все изменились и всё изменилось. Он больше не тот задорный парень, толкающий в академии всякую дурь, лишь бы не учиться. Несмотря на свой специфический вид заработка, Карлос наркоманом никогда не был и ко всем, вроде Маттиаса, относился осторожно и, возможно, даже презренно. Но сейчас Маттиас уже давно не тот человек, что прятал свои зрачки под густыми кудрями, а Карлос продает только потому, что ему жаль бросать тех, кто еще в состоянии набрать его номер. Довольно спорная философия спасения.       Находясь в самом центре, трудно найти место, где можно заблокировать двери, выключить фары и остаться наедине с самим собой. До дома ехать минут двадцать, но он хотел здесь и сейчас. Да, и дома проводить свой единственный выходной он уже точно не желал. Свернув в очередной закоулок меж двумя ресторанами, не так далеко от того, откуда он ухал, Маттиас заглушил мотор, делая музыку громче, но не настолько, чтобы было ясно, что в машине кто-то есть. Он словно школьник, что впервые делает что-то за спиной родителей. Словно боится быть застуканным. Словно ему не 27, а 16.       «A Forest — The Cure». Отличный аккомпанемент для ситуации, вроде этой.       На коленях книга, которая никогда не была прочтена и бессмысленно лежала на заднем сидении с тех самых пор, как была куплена. Нет участи более ироничной, чем стать нужной лишь тогда, когда некуда рассыпать амфетамин. Немного неуверенной рукой Маттиас сформировал две белоснежные дорожки на бордовой кожаной обложке. В моменте, когда лицо его уже нависло над книгой, в груди словно зажгли факел. Нет. Он не может остановиться в своем вечном беге вот так и предать себя вновь. Сделав это сейчас, он сделает снова и снова. Огромный обман заключается в слепой вере в то, что он прибегает к этому, потому что не может иначе. Но Маттиас действительно был полностью слеп, оглушен и вымотан. Страшно, ведь в еще кристально трезвом сознании он не мог точно сказать, что лучше: жить слепым или умереть прозревшим. Если только можно считать его срыв прозрением в метафорическом смысле.       

«Come closer and see

[Подойди ближе и посмотри]

See into the dark

[Посмотри во тьму]

Just follow your eyes

[Не отрывай взгляд]».

      Вдох. Подняв лицо, он стряхнул челку со лба и склонился над второй дорожкой. Вдох. Книга отправилась на пассажирское сидение рядом, вместе со свернутой купюрой и пропуском в офис. Всегда нужно две, но, вообще-то говоря, и первая никогда не нужна. Но он уже привык к тому, что навалившийся, словно двухметровый слой земли поверх гроба, груз проблем всегда можно растворить в порошке. Эти мысли грели душу много лет, точно самый эффективный плацебо. Чувств не существует, существует лишь память, а память порой рисует самые лучшие эскизы. Но, казалось, Маттиас начал забывать.       

«I hear her voice

[Я слышу ее голос]

Calling my name

[Он зовет мое имя]

The sound is deep

[Он глубоко]

In the dark

[В темноте]».

      Легкие сдавила холодная хватка руки, которой никогда не существовало. Это чувство сложно сравнить с чем-то физиологическим, только с фантомной ладонью, выжимающей воздух, точно из куска ваты. Задержав дыхание, Маттиас сжал руль с такой силой, что короткие ногти практически до крови вонзились в ладонь. Затем хватка ослабла, а по телу пронеслось чувство какой-то невесомости, будто и плоть и мысли растворились и рассеялись прочь.

      «I hear her voice

[Я слышу ее голос]

And start to run

[И начинаю бежать]

Into the trees

[Вглубь деревьев]».

      Так-то лучше. Заведя машину вновь, Маттиас попытался выехать из этого тесного переулка на дорогу. Он не знал, куда собирается ехать и зачем. Хотелось покинуть это место как можно быстрее, не видеть эти давящие на неустойчивое сознание стены. Хотелось убежать от этих слов прочь, но они будто звучали у него в голове. Как тревожное послание, как голос, что велел бежать за ней. За женщиной, чье лицо представляло собой пустое пятно, а сам силуэт казался иллюзией, что явилась среди деревьев, заставляя пойти вглубь, во тьму. Маттиас не знал ее голоса, потому что в его снах она никогда не говорила. Она лишь молча смотрела ему в глаза, а он не мог разглядеть ни одной ее черты, но точно знал, что на него смотрят.       

«Suddenly I stop

[Внезапно я остановился]

But I know it's too late

[Но я знаю, что слишком поздно]

I'm lost in a forest

[Я потерян в лесу]

All alone

[В полном одиночестве]».

      Она. Шла вдоль тесной улицы, лавируя меж незнакомцами, точно их и не было вовсе, точно она одна на этом тротуаре. На стройных ногах лаковые полусапоги цвета свежей венозной крови, Маттиасу показалось это драматично-привлекательным. Тонкие губы с помадой цвета вишни сжимали сигарету, табак которой обернут в коричневый пергамент. Тонкие черты лица казались детскими, но обладали какой-то естественной грубостью. После того, как педаль газа была отжата кожаным ботинком практически полностью, машина поравнялась с девушкой, что игнорировала все вокруг себя. На мгновение показалось, что густой лес закончился, свет обжег глаза и он не один. Показалось, что она — та, чей голос Маттиас никогда не знал. Она докричалась до его сознания, которое с каждой минутой все больше и больше отдалялось от реальности. Все: и деревья, и чаща, и сумерки, и голос уже полностью заменили действительность. Дома растворились в темноте, а фонари, что освещали дорогу, казались миражом, дьявольским взглядом, что преследует, куда бы он не побежал. Вот и она вдруг, стала такой реальной и такой осязаемой. Что-то глубоко на подкорке сознания Маттиаса еще осознавало, что девушка вполне реальна, она вовсе не амфетаминовая иллюзия, наверное, только поэтому он не проехал мимо. Обычно он не поддается собственному бреду, наблюдая этот трип со стороны, как сон. Но она — не бред.       — Красивые туфли, — не найдя лучших слов, чтобы начать разговор, Маттиас опустил стекло с противоположной от себя стороны, продолжая вести машину одной рукой.       Она медленно обернулась. Взгляд голубых глаз оценивающе рассматривал сначала автомобиль, а затем и его владельца. Она явно не собиралась ни с кем разговаривать, но почему-то остановилась.       — Твоя?       — Моя. Могу подвезти.       — У тебя денег не хватит со мной кататься, — голос звучал спокойно, наверное, даже немного томно.       — Я только что потратил пол куска на то, что гарантированно меня убьет, могу потратить вторую половину на последний танец с дьяволом.       — Умереть хочешь? — она продолжала курить, скрестив руки на груди, но не стремилась уйти. Вопрос казался совершенно риторическим, потому что Маттиас не знал на него точного ответа. По крайней мере, сейчас, под двумя серьезными дозами белого яда.       — Нет. Но разве я не могу себе позволить не забывать о своей смертности никогда? — с трудом дотянувшись, рука надавила на ручку, открывая дверь у соседнего сидения, приглашая сесть в машину.       До середины скуренная сигарета полетела в слив у края тротуара. Торопливо Харальдссон убрал свой набор самоубийцы с кресла, укладывая все впритык к лобовому стеклу. Дверь захлопнулось. В салоне, точно дурман, разлился запах табака и дорогого вишневого парфюма. Женственный и одновременно грубый аромат обволакивал обоняние, погружая в новый сон внутри бодрствования. Тонкие пальцы с алым маникюром бесцеремонно взяли пропуск в офис Департамента, поднося его ближе к свету.       — Маттиас Триггви Харальдссон, главный следователь. Приятно познакомиться, господин полицейский, — с некой иронией в глазах она рассматривала белый порошок, что забился в углубления гравировки с инициалами на пластиковой карточке с фотографией.       — Могу угостить, — Маттиас полез в бардачок справа от руля.       — Спасибо, я предпочитаю трахаться на трезвую голову, господин полицейский.       — Так и будешь меня теперь называть?       — Мне нравится сочетание твоих очевидных болтов и того, что ты коп. Есть в этом какая-то романтика. Блюститель закона поддался искушению, — взяв в руки бордовую книгу, она уложила ее на колени, пролистывая содержание, — переплет-то хрустит, неужели даже не открыл ни разу?       — Нет. Если честно, я даже не помню, откуда она здесь.       — «Заводной апельсин», Энтони Берджесс. История о том, как система угнетает человека, даже когда выставляет это под призмой благодетели. Говорят, эта книга возвела насилие в ранг искусства. Дурак Вы, господин полицейский, книга полезная. Но финал, я думаю, глуповат. Надо было оставить Алекса умереть в луже собственной крови. Это было бы красиво.       — Считаешь смерть красивой? — Маттиас по какому-то наитию гнал по витиеватым дорогам в направлении своего дома, хотя не планировал никого туда приводить. Не считая Адольфа, конечно.       — Считаешь, что нюхать с книг кокаин, вместо того, чтобы читать — это красиво?       — А я не нюхаю с книг «кокаин», вообще, я первый спросил, — повернувшись в сторону своей собеседницы, он выхватил книгу из ее рук, швыряя обратно на заднее сидение, где ей и место.       — Так Вы, господин полицейский, совсем конченый наркоман, получается? — некогда тихий голос с каждой фразой звучал все более неприлично, заставляя сжимать руль сильнее и сильнее. Что-то в нем было, что-то такое, что заставляло пресмыкаться так, словно ты впервые заказал проститутку и не понимаешь, что делать.       — Я, вообще-то не употребляю ничего, это так, только сего…       — Тшш, — маленькая ладошка резко и неожиданно накрыла бледные губы, вынуждая замолчать и прекратить эти совершенно ребяческие оправдания. Забравшись на сидение с ногами, она встала на колени, приблизившись к самому лицу. Белые волосы накрыли напряженное плечо, заставляя тело покрыться мурашками. Губы почти коснулись уха, но она сохраняла дистанцию, даже если та равна половине сантиметра, — господин полицейский, — шепот, сопровождаемый горячим дыханием, казался тем самым кипятком в душе в начале дня, — Вы можете употреблять что хотите и когда хотите, только следите за дорогой. Пожалуйста.       Резко отпряв, она убрала свою руку со рта, усаживаясь прямо, как и сидела до этого. Вместе со жжением в груди, появилось не менее жгучее желание употребить еще. А затем еще и еще. Чувствуя, как ухо становится бордово-красным, Маттиас начал тяжело дышать, но не потому что в одночасье возбудился, а потому что слишком давно не чувствовал ничего, что вызвало бы те эмоции, что мерцали яркими вспышками у него в голове. Эти вспышки казались чем-то опасным, что может испепелить все то жалкое равновесие, которое он старался не нарушать. Слишком сложно было карабкаться с самого дна по отвесному склону ямы, а сейчас было так приятно вернуться в нее хотя бы на одну ночь. И это чувство первородного наслаждения пугало и завораживало.       — А Вы возбуждены, господин полицейский, — ладонь, что минуту назад накрывала губы, легла на черные брюки вблизи пряжки ремня, — меня Клеменс, кстати, зовут.       Это имя раздалось эхом в голове, точно было каким-то застывшим элементом в памяти, что беспощадно уничтожала все кусочек за кусочком. Сжигала каждый хрупкий мост в прошлое, чтобы к нему было невозможно вернуться. Никогда. Но эхо становилось все громче и четче, но уже было невозможно понять, отголоском чего было это имя. Быть может, подсознания, что хотело найти во всем какой-то смысл, лишь бы ухватиться обессилившей рукой за последние обломки адекватного восприятия.       — Я всю жизнь был уверен, что это мужское имя… ммм, — и без того довольно грубый голос начал звучать, как рык. Маттиас тяжело выдохнул, срываясь на некое подобие стона. Чужие пальцы с поразительной ловкостью расправились с ремнем, переходя на бегунок ширинки.       — Все правильно, это мужское имя, а я мужчина с таким именем, — осторожно, он запустил ладонь под белье, после чего сильная горячая от гипертонии рука схватила тонкое запястье, сжимая его практически до хруста. Рука ощутимо тряслась, как и острое колено, обтянутое тканью черных брюк, — что-то не так?       Под действием амфетамина любое прикосновение к коже ощущалось, как удар током, что прошибает до самых костей, заставляя замереть в судороге. Дорожные знаки пролетали мимо, забирая с собой все знакомые и незнакомые объекты улиц, по которым Маттиас ходил каждый день, но сейчас с трудом узнавал, хотя и был уверен, что они почти приехали. Слишком поздно он понял, что мерцание его грязного разума — всего лишь фары встречных авто. Машина с характерным громким свистом затормозила напротив кирпичного многоквартирного дома не так далеко от центра города.       — Ляг.       — На спину или на живот?       — На живот. Просто опустись так, чтобы спина была прямой, — рука отпустила запястье, на котором, должно быть, остался грубый красный след. Клеменс послушно опустился лицом ниже, нависая прямо над расстегнутой ширинкой.       Судорожно, Маттиас открыл бардачок, из которого посыпались какие-то бумажки, документы и неразборчивый в темноте мусор, доставая все тот же, но уже на треть пустой зиплок. Осторожно, насколько мог в данном состоянии, он убрал белые длинные волосы с лопаток, а затем стянул тонкие бретельки платья с молочно-белых плеч. Дрожащие то ли от абстинентного синдрома, то ли от возбуждения руки рассыпали белый парашек на спину, формируя все те же две дорожки, как и час назад. Клеменс отлично понимал, что служит подобием той самой книги, что валяется где-то на заднем сидении, но ему это нравилось. Наверное, ни один из десятка мужчин в его жизни не вызывал это чувство неподдельного интереса. Стараясь не двигать спиной, он осторожно спустил черное белье, обхватывая чужой член рукой, которая очевидно была слишком мала для этого. Стройная, но на вид сильная фигура Маттиаса вздрогнула. Мышцы сократились. Выпущенная с тонких губ слюна с привкусом табака и мятной жвачки горячей вязкой струей коснулась головки, после чего Клеменс сделал несколько поступательных движений ладонью, растирая ее по члену.       Конец скрученной купюры коснулся гладкой кожи. Вход. Маттиас выпрямился, громко шмыгая носом, затем вновь склонился над спиной, вдыхая второй ноздрей. Раньше, когда был совсем юн и относительно чист, он употреблял по половине одной дороги, а сейчас позволяет себе две целые за один заход. Нормальный человек, наверное, действительно впал бы в кому, но он привык не понижать дозировки с годами, как и градус в алкоголе. Откинув голову на спинку сидения, он запустил пальцы в длинные белокурые волосы, надавливая на затылок. Они такие мягкие, путались меж фалангами, обвивали их. Член достаточно резко и до самого основания вошел в чужое горячее горло, после чего Клеменс начал задыхаться, но рука продолжала давить на затылок до тех пор, пока привычный спазм в груди не спал, а по телу не прокатилась волна эйфорического удовольствия. Более сильного, чем в первый раз. Сердце, казалось, работало на износ, аритмически колотясь в груди. Но Маттиас не чувствовал ничего, кроме жара чужого рта. Амфетамин начал свое неумолимое, одновременно приятное и столь же разрушительное действие.       Отпряв, Клеменс приподнялся на локтях, глотая воздух. Не ясно с каких пор, подобная грубость начала вызывать чувство инстинктивного желания. Обратив лицо вверх, он встретил на себе взгляд черных, точно нефть, глаз. Они такие пустые и такие переполненные одновременно. Отчего-то это показалось чем-то крайне завораживающим. Всего раз в жизни он сталкивался лицом к лицу с подобным взглядом, но сейчас его это не пугало, отнюдь наоборот.       Горячим языком Клеменс очертил головку члена, ускоряя движения рукой, что с силой сжимала у основания. Губы сомкнулись, оставляя вишневую помаду на всем, чего они касались. С должным профессионализмом, он двигался практически всем телом, заставляя Маттиаса не сдерживать глухих стонов. Вновь накрыв член губами полностью, Клеменс замер, ощущая, как горячие руки скользят по его спине, лопаткам, оставляя после себя ощущение жара. Маттиас каждой клеткой тела чувствовал все, умножив это на десять. Член с усилием входил в узкое горло, прочерчивая изнутри, заставляя тонкую бледную шею напрягаться. Маттиас знал и видел, как ему тяжело, как воздуха с каждым разом не хватает все больше, но будь он чуточку трезвее рассудком, он бы заметил, кто Клеменс не менее возбужден. Каждое его движение было чем-то совершенным и изящным, несмотря на всю грязь происходящего.       Резко, он отпрял, остановившись за мгновение до финала, в последний раз проведя ладонью по возбужденному мокрому члену.       — Я хочу к тебе домой. Я хочу больше. Я хочу чувствовать то же, что и ты. Я хочу, чтобы наше сознание было на равных.       

«The girl was never there

[Девушки никогда здесь не было]

It's always the same

[Всегда одно и то же]

I'm running towards nothing

[Я бегу за пустотой]

Again and again and again and again...

[Снова, и снова, и снова, и снова...]».