Blood&Lust

      Хрупкая ладонь с неприсущей ей силой врезается во впалую щеку. Острая, как тысяча игл, боль пронзает руку до самого плеча. Эта боль приятна и очень любима. Чувство онемения после уже инертно ассоциируется с удовольствием, связанным с осознанием собственного превосходства над кем угодно: над жизнью, смертью, людьми и, очевидно, Богом. Он придумал насилие, потому что оно завораживает смотрящего и будоражит воображение знающего, но нет ничего приятнее, чем быть его творцом. Высокая фигура мужчины в черном рухнула на пол с оглушительным грохотом и тихим стоном, на этот раз не от удовольствия, а от боли и осознания собственного поражения. И глупости, которая была настолько очевидна и откровенна, что трудно было поверить в то, что сейчас происходит. Струя алой крови ринулась из ноздри, стекая к оглушенному от резкого и болезненного удара уху. Совершенно прекрасная картина, напоминающая те самые изображения с придорожных билбордов, внушающих, что наркотик – смерть, наркотик – опасен. Ослепленный этим разрушительным светом, изжегшим все, что, может, и могло бы различить этот ужасный обман, он лежал на полу в судороге. Худое тело крупно тряслось, он задыхался, потому что дыхательные пути заполнены кровью. Возможно, он мог бы попросить о помощи, но не мог издать даже самый жалкий звук.       Переступив через него, Клеменс широкими шагами направился к кухонным ящикам, открывая тот, в который час назад на его глазах положили длинный кухонный нож. Им со злостью открывали бутылку вина, не обнаружив штопор. Уже по привычке Клеменс подмечал любые острые предметы вокруг себя, поддаваясь соблазнительным фантазиям, которые проецировало его сознание практически сразу. Эти фантазии, пугающие и жуткие, омерзительные и тошнотворные, они, наполненные нечеловеческим хладнокровием, вызывали чувство самого чистого возбуждения. Такого, когда колени трясутся, а мысли отключаются. Здоровых будоражит порнография, а Клеменс же свою болезнь не отрицал, что, наверное, и отличало его от обычного безумца, ведь в психиатрии данный феномен является лакмусовой бумажкой осознанности. А осознанность никак не соотносима с безумием. Так болен ли он? В моральном смысле, с точки зрения человечности, он совершенно не здоров, хотя, с такой точки зрения он и не человек уже вовсе. Но Клеменс совершенно точно знал, что обречен быть тем, кем он стал. Память полностью стерла любые воспоминания о том, кем он был когда-то очень и очень давно. Она исказила даже те, что сломали его, но не уничтожила полностью, чтобы он всегда знал, чему обязан своей безнаказанной и свободной от сожаления натурой.       – Как же так, господин полицейский? Как же так вышло? Где ты оступился? Когда потерял контроль? – Клеменс опустился на колени рядом с дрожащим телом, укладывая нож рядом с собой. Он обхватил горячую руку за запястье, расстегивая пуговицы на манжете черной рубашки, – чертов наркоман, даже вен не видно уже, – пренебрежительно он задрал рукав до локтя, прощупывая бледную кожу пальцами.       Широкая грудь судорожно вздымалась от прерывистого затрудненного дыхания. Маттиас смотрел в потолок, но, казалось, не видел ничего перед собой. Удар руки был такой силы, что сознание висело на волоске от обморока. В ушах монотонный звон, заглушающий тихий нежный голос, пропитанный смрадной иронией и ненавистью. Неужели это конец? Вот так глупо и просто он сам стал жертвой человека, которого искал, а когда нашел, так и не смог понять, что это он. Что это она.       Пальцы грубо сжали острый подбородок, разворачивая побледневшее лицо к себе. Клеменсу необходимо понимать, что его жертва в сознании, иначе, зачем тогда изощряться, если не можешь видеть агонию в чужих глазах. Момент смерти очень сладок только во взоре умирающего. Глаза – зеркало души. Это действительно так. Они не искажены эмоциями, не имеют мышц и максимально чисты перед происходящим. Лишь всмотревшись в них в момент конца, можно уловить эту мимолетную метаморфозу. Секундное явление между взглядом, который видит мир и тем, что не видит больше ничего, кроме тьмы.       – Я отлично знаю, что ты чувствуешь, я даже знаю, о чем ты думаешь. Я знаю это, потому что был на твоем месте. Но мне оставили жизнь, по ошибке ли или специально, я не знаю, но я такую глупость не совершу, нееет, – ледяное лезвие коснулось запястья у самой кисти. Рука надавила сильнее, после чего его конец проткнул кожу, углубляясь на сантиметр в плоть.       – Жизнь – жалкое мгновение, наполненное болью и страданием, не стоит за нее цепляться, – медленно, но уверенно, Клеменс вел нож вдоль предплечья, оставляя уродливый глубокий надрез.       Волна наслаждения прошлась по всему телу, как только нездорово горячая кровь хлынула на голые колени, на которых лежала изувеченная и обездвиженная рука. Клеменс обхватил чужую ладонь, держа ее, словно руку любимого. Он чувствовал, как с каждым мгновением она становилась холоднее. Серые глаза покраснели, наполняясь солеными слезами, Маттиас смотрел на то, как умирает, но не мог ничего с этим поделать. Отголосками тактильных ощущений, что покидали его вместе с кровью, он чувствовал, как чужая ладонь держит его руку.       – Спасибо, – хриплый голос показался иллюзией в тишине. Клеменс резко перевел взгляд с ножа на лицо Маттиаса, пытаясь понять смысл сказанного им слова. Все вокруг вдруг показалось каким-то пластмассовым и декоративным. Заплаканное лицо представляло собой черную размазанную материю, не имеющую ничего общего с Маттиасом Харальдсонном. Да и его самого здесь нет. Холодная рука исчезла, забирая с собой алую кровь, что растекалась по черному паркету. Все разрушилось, как замок красной королевы, превращаясь в руины сознания.              – Все хорошо? – довольно резко Клеменс пришел в себя, видя перед собой стоящего на коленях Маттиаса. Он обеспокоен и держит в одной руке его ладонь, а другой тот самый длинный нож, – ты делал это раньше вообще?       Из памяти словно вырвали целый сюжет, точно из старой кинопленки. Странно здесь было все: обстановка, человек напротив, резь в груди, какие-то сложное чувство то ли резкого прилива сил, то ли полнейшего бессилия. Трудно понять, хочется ли бежать прочь или провалиться в сон, не вставая с места.       – Что? О чем ты? – Клеменс настороженно смотрел то на лицо Маттиаса, то на стол, то на нож в его руке. Спустя какое-то время взбудораженный разум начал осознавать, что происходит, – нет, ну… однажды что-то курил, больше нет.       – Что-то?       – Я не помню, вернее, мне не сказали, что это.       – То есть ты впервые решил что-то употребить дома у незнакомого мужика? – вопрос был произнесен настолько иронично, что, казалось, в поведении Клеменса, действительно, неправильно все. Маттиас поднялся, после чего подошел к кухонному стеллажу, на котором стояла неоткрытая бутылка белого вина, – ты совершенно безумный.       – Ты даже не представляешь насколько ты прав, – Клеменс неконтролируемо тряс ногой, из-за чего, наверное, дрожал весь пол. Не сумев обуздать желание встать, он уперся руками о столешницу, после чего сразу же рухнул на диван.       – Тише, тише, герой. Если резко начать двигаться и поддаться импульсам гиперактивности, можно откинуться. Посиди, восстанови дыхание, осознай, пойми, насколько чувствительнее стало твое сознание. Первый раз это пугающе, нужно привыкнуть.       – А когда у тебя был «первый раз»?       Маттиас сделал вид, что не услышал вопрос, продолжая пытаться достать пробку из бутылки без штопора. Получалось, откровенно говоря, не очень. Движения тяжело контролировать, особенно, когда совсем забыл какого это. Меньше всего сейчас, да, и когда-либо еще он хотел бы вспоминать свою юность. Нет, он рос в прекрасной полной семье, учился в хорошей школе, никогда не был изгоем, но в какой-то момент стал полным разочарованием своих родителей. Ребенок, не оправдавший ожидания, ребенок, в которого, казалось, вложили все, чтобы он стал лучшим человеком, но он предпочел быть худшим.       – 14. Может, почти 15. За многие годы в полном небытие мозг начинает стирать твою память, как ненужный мусор, чтобы освободить место под дурь, – Маттиас будто бы стеснялся себя, из-за чего не любил говорить о своих прошлых ошибках.       – А сейчас тебе?       – 27.       – И ты все это время…       – Нет, нет. В 22 я полностью завязал после того, как меня откачивали и сказали, что с таким образом жизни мне останется не больше недели. Наверное, тогда я впервые испугался смерти, хотя всегда знал, что убиваю себя, словно в замедленной съемке, – расправившись с пробкой, Маттиас поставил на стол два бокала, разливая светло-янтарную жидкость. Свет от зажженного бра преломляется в струе напитка, отбрасывая блик на бурую, практически черную столешницу. Вся кухня была достаточно темной и напоминала больше место, где пьют в полумраке, как в каком-нибудь пабе, нежели то, где готовят вкусные завтраки.       Отпив из бокала, Клеменс окинул комнату взглядом. Квартира выглядела как те, что выставляют на продажу. Безжизненная и пустая, слишком большая, чтобы выглядеть уютно. На полках не лежало ничего, даже пыль, казалось, не оседала здесь. Невольно глаза зацепились за тот самый нож. В тусклом свете он был единственным предметом, отражающим его. Манящий блеск холодного металла казался чем-то красивым, но Клеменс не спешил воплощать свой бэд трип в реальность. Или что это было? Некое подобие короткого сна, фантазии, так похожей на реальность. У Маттиаса такие красивые руки, такая бледная кожа, так хотелось их испортить. Навсегда изуродовать его идеальный облик перед лицом смерти. Глядя на него, не было желания совершать ничего слишком грязного. Хотелось какой-то суицидальной легкости, достаточно поэтичной, чтобы выглядеть красиво. Он столько лет травил себя ядом собственноручно, что, наверное, не было бы ничего более подходящего, чем очистить, наконец, его тело от этой грязи. Разодрать все вены, что устали бесконечно перекачивать растворенный наркотик.       – Ты здесь живешь вообще? – отведя жуткие, но приятные мысли об убийстве немного в сторону, дабы не сорваться слишком рано, Клеменс все же поднялся, после чего замер, в попытке стабилизироваться в новом положении.       – Нууу, мне кажется, я тут, в основном, работаю, – Маттиас подошел к окну, приоткрывая кремовую занавеску ладонью.       Задумчивый силуэт казался каким-то взволнованным. Трудно было точно сказать, о чем он думал, хотя Клеменсу, казалось, всегда удавалось понять мысли каждого, кого он «выбирал». Пожалуй, слишком громкое слово, ведь процесс самого выбора занимал, обычно, не больше минуты. Стоило окинуть прокуренное помещение клуба взглядом, как тот всегда цеплялся за очередного ублюдка, пытавшегося склеить все, что двигалось. Но Маттиаса он не выбирал, ведь тот сам его выловил среди десятков пьяных лиц на той улице. Слишком привлекателен, чтобы бросаться на любую девицу в короткой юбке: высокий, широкоплечий, с арийскими чертами лица, тяжелый взгляд вызвал бы опасения, но Клеменс давно никого не боялся, кроме себя самого. В какой-то момент он ощутил себя, словно наедине со своим Тайлером Дерденом, будто вот-вот Маттиас сам схватит этот нож, что слишком вызывающе лежит на абсолютно пустом столе, как триггер. Будто прямо сейчас, стоит ему ринуться к выходу, он обнаружит, что дверь заперта, он в ловушке. Это вызывало неподдельный интерес. Хотелось оттянуть сладкий момент казни, чтобы понять этого скованного парня с синяками под глазами, что были того же оттенка, что и его расширенные зрачки.       Сразу же за кухней следовала не менее большая спальня. Кровать, освещаемая желтым светом фонаря за окном, оставлена в хаотичном состоянии, повторяя очертание неспокойного сна. Пальцы нащупали выключатель, после чего по привыкшим к полумраку глазам ударил болезненно-яркий свет. Взгляд от чего-то фокусировался с трудом, из-за чего профессиональный бардак в комнате удалось разглядеть не сразу. Осторожно, насколько это было возможно, Клеменс переступал через рассыпанные по полу листы, проходя глубже внутрь. Под скомканным темно-коричневым одеялом виднелась белая простынь. Как удивительно прекрасен северо-европейский минимализм – практически каждый имел дома белое постельное белье. Почему-то у многих оно ассоциируется с легкостью, которая должна сопровождать их сон. Клеменс же приравнивал ее к чистому холсту, к чему-то, на чем любая жестокость контрастировала алыми разводами и была более очевидна. Хотелось передать ее всецело, так, чтобы ни одна капля не затерялась в цветовом шуме. Куда легче разглядеть выстрел в грудь, если на жертве белая сорочка, правда? В любом музее важны стены, что не просто ненавязчивый фон для экспонатов, но и их непосредственное продолжение, некое подспорье для того, чтобы авторские сюжеты были поняты достаточно верно.       В стройной руке стопка фотографий, на них мужчины, но никто из них не улыбается. Все они жестоко убиты, их взгляд пуст, выражения лиц окаменели, точно были из холодного мрамора. Клеменс привык к смерти, но сейчас в душе что-то вспыхнуло. В каком-то смысле творческое подсознание само дорисовывает продолжение каждого запечатленного сюжета, замкнутого в рамках одного формата и ракурса. Пальцы перебирают фотокарточки одну за другой, перекладывая просмотренные вниз стопки. Он никогда не смотрел на то, что делал, со стороны спустя время. Следственная практика показывает, что убийцы довольно часто оставляют на память снимки, чтобы возвращаться к тем чувствам и эмоциям раз за разом. Клеменс же предпочитал обновлять их. Не зацикливаться на одном и том же теле, сюжете, картине, не вырабатывать пресловутую насмотренность у самого же себя, а каждый раз совершать все с нуля, не опираясь на воспоминания, действуя исключительно рвением искореженной души. Она напоминала кусок ржавого забытого под вечным дождем металла, который выедала коррозия; вскоре он превратится в труху, проедаемую каплями крови, ведь каждое совершенное им убийство было сравни ливню.       Маттиас создавал впечатление трудоголика, работа для которого заменила наркотики и стала объектом одержимости. Как такой человек, как он, смог впустить незнакомца в свой алтарь, посвященный делу рук одного единственного человека? Ханниган чувствовал себя, точно на собственной выставке в музее-квартире. Словно прямо сейчас здесь должны ходить десятки людей, с бокалами вина и понимающими взглядами, рассматривая это фото-искусство. Но сейчас здесь только он, с тем же бокалом вина, но взгляд переполнен не напыщенным снобизмом, а самыми коварными грехами – гордыней и тщеславием. Оглядываясь по сторонам, Клеменс с неподдельным интересом рассматривал спальню человека, который, должно быть, не спит вовсе, потому что, куда бы ни пал взор, он всегда встретится с хрониками с мест преступлений, его преступлений, развешенной по темно-бордовым стенам. Цвет отчетливо ассоциировался с венозной кровью. Переработанной и напоминающей почти черную вязкую субстанцию, больше не несущую в себе жизнь. Здесь нет ничего чуждого, все удивительно знакомо, каждая деталь и каждый крохотный снимок какой-то, по мнению копов, значительной детали был для Клеменса чем-то вроде творческого беспорядка. Вряд ли хоть что-то из этого могло бы послужить уликой, но Маттиас каждую ночь изучал все, прокручивая в голове сюжеты преступлений, точно короткометражные фильмы Дэвида Линча: такие же странные, сумбурные и отвратительные для простого обывателя.       – Тебе не стоило сюда заходить, – голос за спиной звучал удручающе грубо. Обернувшись, Клеменс увидел Маттиаса, что стоял в дверном проходе с бутылкой алкоголя в руке, дыхание его сбито, а взгляд пуст. Должно быть, он зол.       – У тебя есть другая спальня, помимо этой? Или мы вино собирались пить и душевно беседовать, сидя на кухне, как старые добрые знакомые? – во власти легкого опьянения, Клеменс решил съязвить.       – Тебе так принципиально делать это на кровати?       – Ох, а Вы экспериментатор, господин полицейский, – кинув стопку фотографий на захламленный рабочий стол справа от кровати, он подошел ближе, становясь напротив высокой фигуры. Маленькая ладонь легла на широкую грудь и обхватила черную ткань рубашки, потянув вперед, приближая вытянутое лицо ближе к себе. Горячий влажный язык коснулся подбородка, минуя губы, поднимаясь выше, к кончику носа. Во рту разлился солоновато-горький привкус амфетамина, – я могу стонать под тобой хоть на могиле. Скажи на чьей.       Маттиас промолчал, но взгляд его был направлен прямо в голубые глаза напротив. Казалось, он даже не моргал, лишь глубоко и прерывисто дышал, сжимая бутылку в правой руке. Его лицо казалось грубым, но это лишь рефлексия его прошлой жизни: впалые щеки, острые скулы, густые брови и дьявольски-острые уши, губы большие, но какие-то безжизненно белые, на ощупь даже холодные, словно он уже наполовину мертв, но ему это почему-то было к лицу. Он не болезненно худой, но словно ходил на грани от этого. Кожа лица не имеет никакой естественной краски, единственное, что выдавало его смущение – кончики ушей. Они моментально краснеют, хотя щеки по-прежнему остаются безжизненно белыми.       – Это все тот маньяк, о котором говорят по телику каждый день?       – Да, – он сделал большой глоток из горла, слегка морщась, – я ищу, наверное, всю свою жизнь. Иногда, кажется, что никого не существует, и я ищу самого себя. Сука, меня тошнит уже от этих мыслей, поэтому, давай выключим свет и уйдем отсюда.       – Мы может выключить свет и никуда не уходить, – Клеменс выхватил бутылку из тяжелой руки, отпивая немного.       Ладонь, что все еще находилась на груди, с силой надавила на нее, заставляя Маттиаса отшагнуть назад. Лопатки уперлись в стену, дальше идти некуда. Клеменс приблизился вплотную, практически касаясь губами чужого подбородка. Щелчок выключателя. Комната залилась мраком, разбиваемым одним единственным лучом света от фонаря за большим окном.       – Тебя совсем не пугает обстановка вокруг? – голос звучал приглушенно, будто шепотом. Он словно боялся ранить эту тонкую материю какой-то сумбурной неоднозначности, что заполнила комнату, как только погас свет.       – Я нахожу это интересным.       Скомканная бумага громко хрустит под ногами, нарушая тишину. Почти наощупь расстегивая рубашку на теле Маттиаса, Клеменс двигался назад до тех пор, пока не уперся в край кровати, садясь на нее. Пальцы спускаются ниже от пуговицы к пуговице, после чего переходят на уже знакомый ремень, который вновь был туго затянут на узких бедрах. Харальдссон стоял неподвижно, наблюдая за тем, как его раздевают, не вмешиваясь в этот кропотливый процесс. Тусклый желтый свет бликами падал на белоснежную кожу оголенной груди. Рубашка, сдернутая с плеч, скользнула вниз по рукам, падая куда-то на пол. Резко, Маттиас сделал шаг назад, растворяясь в темноте. Очертание его по пояс оголенного силуэта было еле различимо на фоне темных стен. Ориентируясь только лишь на звук, было ясно, что он залпом опустошил на половину пустую бутылку вина, неряшливо отбрасывая ее куда-то на пол. Какая-то суета. Резкий и громкий звук захлопнутой дверцы тумбочки.       Медленно Маттиас подошел к кровати, становясь напротив изящной фигуры. Синее бархатное платье было неприлично коротким и полностью оголяющим длинные стройные ноги с острыми коленями. Глаза привыкли к темноте. Клеменс посмотрел вверх, встречая на себе расфокусированный взгляд, после чего обхватил край черных джинсов вместе с бельем, стягивая вниз. Маттиас зубами вскрыл блестящую индивидуальную упаковку от презервативов, сплевывая ее край куда-то в сторону.       – На рот ты уже не согласишься, я так понимаю? – с некой нотой иронии, Клеменс задал риторический вопрос. Рукой он обхватил член, расправляя презерватив по всей длине.       – Нет, – колено вонзилось меж двух бедер, вынуждая Клеменс слегка раздвинуть ноги.       – Ммм, уже со смазкой, какой Вы заботливый, господин полицейский. Только с Вашим размером этого вряд ли достаточно.       – В тумбочке справа от тебя есть еще, не переживай.       Забравшись на кровать с ногами, Клеменс потянулся в сторону той самой тумбочки, в темноте нащупывая тюбик смазки. Кончики чужих пальцев коснулись внутренней стороны бедра, поднимаясь выше к краю бархатной ткани, что ласнилась и переливалась, точно спокойная водная гладь фьорда, залитого мраком, отражающего десятки созвездий на ночном небе. Горячее тело покрылось миллионом мелких мурашек. Клеменс прогнулся в спине, чувствуя, как возбуждение тянет внизу живота, словно он шестнадцатилетний девственник, впервые познавший прикосновение чужих рук к своему телу. Приоткрыв губы, он чувствовал, как рука скользит все выше, доходя до кружевного белья. Маттиас торопливо стянул его с гладких ног, отбрасывая куда-то в сторону, из-за чего возбужденный член теперь очевиднее поднимал край платья, делая его еще более коротким на вид. Маттиас выдавил из тюбика прозрачный гель, растирая его на пальцах, чтобы сделать немного теплее. Когда кожа слишком чувствительна от воздействия нервного стимулятора и возбуждения, любое прикосновение к ней кажется ударом тока, а резкий контраст температур может показаться болезненным. Больше не хотелось делать кому-то больно, оправдываясь наркотическим опьянением и отсутствием контроля над силой. Юношеский максимализм с принципом «хочешь – бери», казалось, прошел. Сейчас хотелось давать.       Клеменс, раздвигая ноги как можно шире, смотрел на Маттиаса с вызовом, пристально всматриваясь в каждое его движение. Одной рукой он приподнял платье выше, практически к самой груди, затем очертил сосок. В комнате эхом раздался скромный стон, призывающий начать действовать активнее. Маттиас тут же обхватил стройное бедро рукой, притягивая Клеменса ближе. Ладонь с силой сжимала горячую нежную кожу, будто пытаясь намеренно оставить синяк. Влажные пальцы коснулись ягодиц, после чего Маттиас ввел внутрь один, слегка массируя. Хрупкое тело дернулось, поддаваясь ласке. Клеменс гладил свою грудь, его взгляд направлен вверх, к мансардному потолку, на котором лишь спустя время он различил продолжение полицейских фотоотчетов о местах преступлений того самого маньяка. Если бы он мог видеть себя со стороны, он должно быть заметила бы, как и без того расширенные зрачки стали еще черней. Маттиас резко вынул все три пальца, из-за чего с губ с давно смазанной вишневой помадой сорвался громкий стон. Клеменс оторвался от сладких воспоминаний, что окружали его со всех сторон, куда бы он не направил свой взор, точно кинолента его памяти.       – Господин полицейский, я хочу быть сверху, – Клеменс привстал на локтях. Он смотрел с уверенностью, что не терпит отказа.       – Любишь контролировать все, что с тобой делают? – Маттиас, сперва, навис сверху, чувствуя, как чужой член упирается ему в живот, после чего развернулся, падая на спину рядом, – можешь делать, что хочешь.       После этих слов, Клеменс поднялся на колени. Скрестив руки, он полностью снял платье, стряхивая растрепанные волосы с лица взмахом головы.       – Хочу довести тебя до дрожи в коленях, – Клеменс перекинул ногу через лежащее под ним тело, усаживаясь сверху на живот, – возможно, хочу, чтобы ты заплакал, – рука обхватила член, центруя относительно своих ягодиц.       – Хочу, чтобы ты умолял меня двигаться быстрее, – он выпрямил спину, водя горячими пальцами по рельефной груди, что вздымалась при каждом вздохе, – хочу, чтобы ты охрип, пока будешь стонать мое имя, – Клеменс обхватил широкую сильную шею. Легкое давление, заставляющее Маттиаса нервно сглотнуть, а Клеменса прочувствовать ладонью движение кадыка.       – Я хочу, чтобы ты задыхался, чтобы глаза твои залились ужасом того, что я пришел убить тебя, вырезать свои инициалы на твоей груди, – ладонь сдавила шею сильнее, из-за чего Маттиас откровенно начал задыхаться, – хочу, чтобы ты верил, что умрешь сегодня, как один из тех, кто на фото.       Парень, чье лицо нависло сверху, шептал каждую угрозу прямо в острое ухо. Он чувствовал, как сильная рука сжала его талию. Как боль сковала туловище, но продолжал душить, зная, что Маттиас сильнее. Отпряв от испуганного лица, он выпрямился, плавно опускаясь вниз. Член, что пульсирующе касался ягодиц все это время, становясь тверже с каждым выпаленным в ухо словом, с усилием вошел внутрь, проникая глубже, до тех пор, пока Клеменс не опустился до конца. Плавно водя бедрами из стороны в сторону, он волной двигал телом, прогибаясь в спине. Сладкий стон разбил звук хриплых попыток сделать вдох, Клеменс ускорился, поднимаясь на всю длину и опускаясь до самого основания. Ладошка разжала горло, скользя по ключицам вниз, к груди, судорожно захватывающей долгожданный воздух. Он провел пальцами по сильной руке, что продолжала сжимать его талию, переводя ее себе на низ живота, так, чтобы Маттиас чувствовал, как его член двигается внутри, оттягивая кожу снаружи.       – Мммах, я молю тебя, Клеменс, продолжай, – Маттиас свободной рукой обхватил возбужденный орган парня, что трахал его всем своим телом, водя по всей его длине горячей ладонью.       – Громче! Я хочу слышать свое имя сквозь крик! – Клеменс сильно ускорился, переставляя обе руки назад, на чужие бедра. Голова откинута назад, белые волосы касаются собственных лопаток.       – Клеменс! Ах! – срывая голос, и без того севший после длительной асфиксии, Маттиас закричал, сдавливая член в руке сильнее.       Открыв глаза, Клеменс встретился лицом к лицу с ужасом смерти, с кровавыми интерьерами тех квартир, где он когда-то побывал, навсегда пропитав их стены медным запахом свежей крови. Волна какого-то неистового по обычным меркам удовольствия пронзила тело, заставляя изогнуться в спине сильнее.       С громким стоном, сопровождаемым крупной дрожью, он до онемения кистей сжал бедра Маттиаса. Горячая сперма разлилась по бледному животу, груди, шее, с проявившимся красным следом удушья, но Клеменс продолжал скользить ягодицами на чужом члене. Нависая сверху, он провел пальцами по разгоряченному телу под собой, размазывая сперму по коже, после чего пальцы поднялись выше, касаясь пухлых губ, проникая внутрь. Маттиас очертил их влажным языком, смыкая челюсть.       – Ауч, – Клеменс зашипел от боли, на фалангах, должно быть, останутся синяки от зубов. Но боль эта была приятной, ее не хотелось прекратить, не хотелось одернуть руку, как от горячей плиты.       Ладони Маттиаса сжали чужое тело, заставляя остановиться и опуститься глубже, до самого конца, с влажным звуком ударяясь о его бедра. Чувствуя, как член внутри него начал пульсировать, становясь горячее, Клеменс замер, в последний раз изгибаясь волной, в качестве финального штриха после разрядки, затем медленно приподнялся, слезая с Маттиаса и ложась рядом. Он уже начал забывать, какое всепоглощающее и чудовищное удовольствие боль ему приносит, потому что давно перестал делать больно себе. Теперь он измывался не над своим телом, а над чужими, совершенно чистыми и не имеющими ни одного шрама телами. Его больше не сдерживает, словно толстый шипованный изнутри ошейник, страх смерти, ведь прорезав слишком глубоко, он не умрет сам, а убьет другого. Теперь увечья качественно перешли на совершенно иной уровень.