близится вечное лето

рано или поздно это должно было случится. Солнце под предлогом «тебе будет жарко» снимает большую толстовку с Луны, кажется, так на три размера больше и целует; трепетно, влажно, мажет блеском бархатные и мягкие щёки, шепчет какие-то нежности в пылающее ухо, проводит зубами по шее и когда прикасается кончиком языка к месту между бледным плечом и ключицей, то у Луны крышу сносит окончательно — его словно обдали кипятком, а вслед за тёплой ладонью блондина он ощущает распустившиеся незабудки где-то в лёгких и сгустки опавших нейронов любви. Солнце приподнимает чёрную футболку парня, танцует невесомо пальцами на его плоской груди, обходит впалый живот и кареглазому даже чудится, что тот отметки оставляет перманентным маркером отголосками чужих движений на своём теле. а когда он раздвигает Луновы бёдра шире, разводит худые ноги в сторону и припускает серые спортивки, тянет тугую лямку трусов, то юноша начинает дышать глубже, веки прикрывает, а от оттисков Солнцевых дланей горят ярким пламенем цветы и берёзовые рощи. а он играется, распаляет пожар ещё хуже, когда поглаживает и сжимает что-то твёрдое, там, в самом низу; и Луна уже весь вьётся под его прикосновениями, прогибается в спине и кулаки сжимает, заводит одну за спину Солнца, сминая белоснежный хлопок, а второй мечется, пытается за что-то ухватиться, спастись от приступов накатывающего возбуждения и животного желания, чтобы его потрогали ещё, ёщё и ёщё. юноша смеётся тихо, почти хрипло, в выкрашенные в пепельный пряди, раззадоривает сильнее, когда стаскивает его одежду до колена, а Луна всё мнётся и губы поджимает, давится воздухом, пропитанным душистым виноградом и едва уловимой сиренью. раз — Солнце обхватывает его пальцами прямо там, у основания сдавливает сильнее и движет рукой вверх, мажет выделившейся смазкой плоть и оставляет багровый след вишни на скуле. два — вниз и у Луны ресницы подрагивают, он зажмуривается, сдвигает брови к переносице и воздухом насытиться всё никак не может, нетерпеливо ёрзает бёдрами по смятой простыне и задыхается в полухрипах. три — Солнце отстраняется, убирает туго сжатые перста и гладит по выпирающим косточкам. а парень в ответ чуть ли не хнычет, жалобно стонет в пшеничные волосы и голову в сторону отводит, когда блондин прильнул к его шее. — солнышко, пожалуйста.. — у него ноги подрагивают и неприятно покалывают, юноша вьётся под чужой мягкостью и заботливостью, но Луне кажется, что тот в этот момент слишком жестокий, хочется плакать от жажды и жгучей нетерпимости, — пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся.. а Солнце улыбку прячет в уголках губ и дыханием опаляет кожу с просвечивающими ветками сирени, перехватывает руку Луны моментально, что хотела было притронуться к себе, сплетает пальцы. — не надо, — от его голоса у кареглазого внутри всё переворачивается и сердце удар пропускает где-то под рёбрами с насыпью серебра, — не трогай себя. от поцелуя блондина у юноши все клеточки тела рассыпаются словно сахар, крошатся кисти и идут затрещины мрамора от слабых-слабых укусов на паутине вен, а когда он замечает, что его отпускают и парень тянет голову вниз, то узел в животе завязывается в королевский, что распутать уже становится невозможно, его накрывает волна палящего зноя от респирации Солнца, а потом.. — меня этот бешеный достал, забери его! — высокий парень дверь чуть ли с петлями не выбивает, когда одним шагом залетает в комнату и захлопывает её обратно с грохотом. Солнце от неожиданности вздрагивает и как-то машинально укутывает Луну разом в пуховое одеяло, светлые пряди прилипли к лицу, и он как-то нервно их заправляет за ухо, а потом и вовсе замирает, ибо, чел, какого чёрта, она была заперта? Мун хотел уже было спросить «не помешал?», но сразу в голове слышит голос недовольного Солнца, что, эм, да, чувак, выйди, и мне плевать, кто там опять надрать тебе зад хочет и что это мой друг, и Луново тихое «нет, что ты, всё в порядке», но взгляд свой переводит на падающего юношу с кровати обёрнутого в коконе, которого пытается ухватить блондин, но плохо получается, потому что удержаться не может, постель не очень-то и широкая. брюнет вздыхает и отходит от двери, садится на край матраса как-то отрешённо, будто бы виновато, но сам понимает, что тут не причём и вообще это не он первый начал; затылок чешет и хмыкает. — ну, бывает, — он спину ровно держит и смотрит пустыми радужками, опустив руки на чёрные брюки, — погода хорошая сегодня. неловко. // — до свидания, всего хорошего, пока-пока, — улицы затопило сумерками и небо затянуто тёмной шалью с тусклыми и редкими звёздами где-то вдалеке, когда пение кузнечиков и сверчков разрушает поворот железного ключа, то парни какое-то время пялятся на дом. Луна идёт молча, и брюнет всё рот открывает, чтобы что-то сказать, палец указательный вверх поднимает, мол, офигеть, что вспомнил, но плечи поджимает и кулаки засовывает в карманы повинно. когда Луну проводили прямо до его участка, то юноша чуть ли не с пол минуты стоит на маленькой лестнице и таращиться сквозь него и Мун пытается в нём что-то отыскать, может, заметить, но понимает резко, что на чужом лице нет смущения, нет стыда и неловкости с неудобством, злость даже отсутствует и все различные эмоции и чувства из психологии, и парня это пугает, потому что там нет совершенно н и ч е г о. — да, — говорит Луна, слегка поднимая голову вверх, а свет от фонарей не отражается в зрачках, — хорошая всё-таки погода сегодня. брюнет в ответ зубы стискивает и уже хочет обратиться к нему, но секунды даже не проходит, как дверь закрывает, а за ней никого. ну он же правда не виноват. не то, чтобы парень был чересчур наглым и не имел никакого личного пространства — нет, отнюдь, имел его ещё как, наверное, похлеще всех остальных, мог злобно фыркнуть или даже зашипеть змеёй, когда кто-то посторонний просто появлялся в поле его зрения, за исключением, видимо, самого Луны, ну, и возможно Солнца. и не то, чтобы он делал это всё исключительно специально из-за своих вредных и едких побуждений в лёгких, просто.. правда же так получается, да? если вы, конечно, поверите. когда Солнце зажимает Луну где-то за коридорами в углах школы во время нудных уроков, то у второго по коже разряд тока идёт вслед за пальцами, вычерчивающие узоры где-то на талии и острых костях, но стоит ему приблизится, чтобы.. чтобы? что?.. — о, вы тоже тут, — отзывается брюнет, показывая журнал, — пойдёмте вместе в учительскую, мне скучно. или когда Луна ощущает, что блондин садится с ним рядом на кровать, поджимает под себя ноги и слегка-слегка так, опускает свою голову на плечи, то в его пшеничный прядях отражается тусклый отблеск от гирлянд, а в глазах зарождаются звёзды чего-то такого знакомого и счастливого, ведь Луна рассказывает ему об интересных и необычных теориях космоса, о том, что Венера, возможно, давным-давно, была кометой, о существовании белых дыр и парадоксе чёрных, о самых пугающих до кончиков жил Пульсарах, о тёмной материи вселенной, и что, возможно, галактика настолько большая, что мы не можем с уверенностью утверждать о том, что мы существуем лишь одни — переплетает ладони с чужой, более тёплой, когда говорит о гипотезе Зоопарка, а после веки прикрывает и видит самую ласковую улыбку на всём белом (и не только) свете. и когда Луна пододвигается к нему, минует сантиметры и миллиметры, а в ответ ему тихо хихикают в горячие губы, то. «Луна, я забыл учебник по истории, ты дома? Луна, он мне срочно нужен. Луна. Луна, ответь. ЛунаЛунаЛунаЛунаЛунаЛунаЛунаЛунаЛуна, алло-алло». то юноша уже имя своё ненавидит всем, чем только можно и нельзя, желает его сменить наконец, ибо в ближайшую неделю он слышит его уж слишком много. игнорировать это не может, как бы не хотелось, просто телефон, что разрывается от многочисленных и нескончаемых звонков с СМС уже на виски давят шипами роз. или же когда Луна сцепляет руки с Солнцем, и они ходят по полупустым холлам музея искусств, то блондин слушает его с интересном, а первый видит в нём лишь избытки нежности и самым настоящим произведением прекрасного в этом здании, ведь на нём берет и коричневая кремовая помада на губах. кареглазый повествует ему о грустной истории «Поцелуя» Густава Климта, что это больное и изощрённое желание художника, что он захватывает свою тайную любовь силой, с грубостью, будто толкая на символический обрыв на картине из-за своей смертельной болезни. Луна излагает свои мысли и скромное мнение, что Карл Брюллов и его всеми знаменитый шедевр «Последний день Помпеи» является одной из самой неудавшейся в истории живописи шедевром, хмурится даже, когда говорит, что всё вычурно, чересчур к р а с и в о и прекрасно, не вяжется с сюжетом и образом ужаса, неминуемой гибели и немного страха — лишь статичные позы божеств, ведь он прогнулся под общество и моду того века, да и как человек он парню не шибко нравится. и Солнце даже не останавливает факт того, как Луна, словно по секрету, чтобы не слышали экскурсоводы, вполголоса минует мраморные статуи, ведь Франсиско Гойя являлся больным человеком и рисовал исключительно жуткое месиво, а о его детищах, что висели в просторной кухне, в которой он обедал, да и не только, вообще кошмар-кошмар. блондин лишь тихо вздыхает и уже тянется к оттеску фарфорового лица, чтобы опалить щёки и, может быть, чего-нибудь ещё, но его отвлекают. — да, очень интересно, — рядом с ними стоит брюнет, запихнув кулаки в карманы, — а это что за картина? или же вообще, когда Солнце откровенно устал, без всех грязных слов и фраз, то валит Луну на мягкий матрас, дышит шумно и губы поджимает, а юноша тогда заметил, что видит его впервые настолько.. странным? нет. может, пошлым? да вообще мимо. наверное, ненасытным? ахаха, боже, нет-нет. скорее, раздражённым, слегка подрагивающим и Луна даже в голубых радужках утыкается на своё собственное отражение — а дальше, лишь слепое ж е л а н и е. блондин хочет расцеловать чужой нефрит и лунный камень, слегка покусывая, облизывая места горечи цента во рту, мазать всевозможные разноцветные помады по бледному телу, создать свой натюрморт со спелыми персиками и сладкой черешней, пейзаж с маленькими полевыми цветами — лютиками и васильками, что дарят они друг другу после дополнительных занятий, хочет сжать, гладить, впиться, обнять и любить его всем израненным сердцем. — мы договаривались встретиться, чтобы я помог ему с пересдачей, — брюнет хватает Луну за воротник водолазки и тянет на себя, — у него уже несколько двоек за контрольные. а Солнце в ответ улыбается нервно и у него даже, кажется, глаз дёргается, но выдыхает, когда Луна страдальчески кричит об извинениях, потому что «прости, пожалуйста, что я такой тупой!», а Мун катит его по полу и вообще отпускать не собирается, ибо ещё одно движение, то тот получит книгой по пепельной макушке. ладно, хрен с тобой, думает Солнце и смотрит из-под накрашенных тушью ресниц на Луну, что сидит перед ним в школьной столовой, хочет новый план в действие обернуть, ибо убегать и даже двери закрытые тут не помогут, брюнета это вообще не останавливает по всему видимому, он сквозь них пройдёт если нужно, но что если делать всё это при нём, когда он не видит? «неплохо я это придумал» — проскакивает мысль, и парень медленно тянет банан к своим губам, сидя в школьной столовой, типа, мол, милый, слышишь, смотри, что умею, закачаешься, — рот открывает и медленно толкает его в себя, не отрывая взгляда от уже пунцового Луны, но стоило Муну с кулаком ударить по столу, ведь букашка какая-то противная пробежала, то Солнце от неожиданности давится и едва ли не задыхается. — о Господи, — брюнет эмоции показать хочет, только плохо даётся, брови лишь скидывает слегка вверх и стучит сильно по спине блондина, что поперхнулся, — аккуратней ешь. а парень накашляться не может, цвет у него меняется, всё похрипывает и щурится. ты, видимо, издеваешься, да? у Солнца, по всему видимому, терпение от отца досталось, (ибо то, что он десять лет жил с его матерью — огромное удивление и говорит уже о многом, да и объяснить сложно подобное явление) его чуть ли не на рынке продавать стоит за кругленькую сумму толстых пачек зелёных, так он ещё в подарок до чёртиков настойчивый. настойчивый прямо до позднего вечера с прохладным ветром из-за дополнительных уроков (и нежелания, кажется, возвращаться домой), настойчивый прямо до мозолей на длинных перстах, настойчивый прямо до третей бутылки разливного виски с колой, настойчивый прямо до багрового блеска и белого глиттера в уголках глаз, настойчивый прямо до самого дальнего ряда сидений в кинотеатре, настойчивый прямо до смертоносных прикосновений к чужим коленкам и плавным движениям вверх. стоило фильму только начаться, как блондин заливается в чём-то томном, кокетничает и наматывает пепельную прядку себе на указательный палец, а у Луны прямо до фибр души въелся этот аромат ванили с кисло-сладкими нотками спелых ягод; парень льститься, пододвигается ближе и позволяет тыкаться кончиком носа об свой бледный бархат кожи, оставлять едва уловимое свечение от крапинок блёсток — тихий смех в себе давит через слабую улыбку милости и нежности, а потом и вовсе не моргает, застыл и впился накрашенными в чёрный лак ногтями в кресло. и не потому что сзади них появляется брюнет, растаскивая их по разные стороны с бурчанием, ведь фильм мешают смотреть и экран загородили всем своим гадким видом, нет, вовсе нет, это другое. от всего этого у Луны в голове нет ничего такого странного и взгляд вовсе не пустой, и лицо не тупое, не испуганное, отчего ребёнка этого жалко становилось, ладони у него нервно не потеют и ноги не отнимаются из-за такого большого пережитого стресса, он просто.. перестал всё портить? Солнце это что-то тёплое и приятное, это домашний яблочный пирог с сахарной пудрой и чай с распустившимися маленькими бутонами цветов. Солнце это что-то мягкое и комфортное, прямо как его большие свитера пастельного цвета и парные кольца из золота и серебра. когда Луна смотрит на Солнце, то на кончике языка ощущает молочный шоколад с криспи и персиковый сок; а когда у него случайно задирается футболка, оголяя все безобразные и глубокие шрамы с россыпью разноцветных мелких синяков (что он оставил сам себе), то у парня где-то там внутри виолончель играет грустно, а от чужой улыбки даже струны рвутся с болезненной печалью. кареглазому даже как-то иногда хочется заметить, что в такие моменты блондин напоминает ему пасмурное серое небо, прямо перед (или после) дождя, когда бабочки летают низко и прячутся под козырьками домов, ветер становится сильным, прохладным, и всё э т о ощущается по-другому. но делать этого не хочет. потому что Солнце является теми светлыми лучами, что пробиваются сквозь густую тёмную вату гроз и он выглядит прямо как поблёскивающая роса на душистых лепестках мяты, а воздух свежий, чистый, влажный. когда они сидят у Солнца допоздна, то выпивают что-то алкогольное, заперевшись в комнате (и никто больше им не помешает), прямо до помутнения сознания и звонкого смеха; голубоглазый настраивает свою виниловую пластинку, включая песни о любви и чём-то бесконечном и Луна обвивает его талию руками, а юноша в ответ лишь хихикает звонко, улыбается ярко и глаза прикрывает, сжимая ладони на чужих плечах. они танцуют долго, целуются чувственно, иногда натыкаясь кончиками носа друг на друга и обнимаются, словно не отпустят друг друга больше никогда. они неумело двигаются под такт музыке, вальсируют и кружатся, а за окном медленно умирает май. // после очередного вечернего просмотра одного из фильмов в комнате Солнца, блондин глаза как-то устало прикрывает и устраивается поудобнее на мягкой подушке; вокруг темно, сквозь шторы дует тёплый весенний ветер, и тишина осела пылью на улицы города. рано или поздно это должно было продолжиться. Луна на кровати ворочается и вздыхает тихо — уснуть всё никак не может, пальцами барабанит по матрасу, поправляет футболку и голову чешет, но стоило ему взглянуть на Солнце, то из головы как будто все мысли повылетали и думать он больше ни о чём не может, кроме одного назойливого и вечно маячащего в черепной коробке резиновым мячиком «а может получится?». он лежит какое-то время, но потом поворачивается медленно и бесшумно, приближается совсем близко и целует — прямо в иллюзию веснушек, в молочный бархат, в худые плечи и поднимается не спеша на тонкую шею, но после того, как он кладёт свою ладонь на чужое бедро, то Солнце словно по инерции вздрагивает, а Луна одёргивается, точно ошпаренный и дышать глубоко начинает. — всё хорошо? ты в порядке? тебе это не нравится? — Луна лепечет быстро, брови сдвигает и взгляд какой-то пугливый, подскакивает сразу же и на колени садится. вдруг он устал? вдруг он не в настроении? вдруг что-то случилось? может, сейчас не время? а может.. — нет, всё хорошо, — у Солнца глаза добрые-добрые, он привстаёт на локтях и оглядывает парня, — мне нравится. от этой фразы у второго сердце удар пропускает и он даже, кажется, не моргает, но всё же ладони сжимает в кулаки и смотрит в сторону. — тогда, может, э.. ну?.. а что дальше? чёрт, и что сказать такое, чтобы продолжить? Луна в ступоре сидит, а на лбу чуть ли не написана загрузка сервера, поиск сети и её подключение, потому что он никогда в своей жизни столько вариантов чего-либо не перебирал; ну вот, недавно только понял, что всё идёт хорошо, как опять разом всё рушится с грохотом и треском, зря хвалили, получается. а Солнце в ответ даже не улыбается. глаза прикрывает, тянется к чужому лицу и целует. трепетно совсем, ласково и кротко, обхватывает холодные от волнения щёки юноши и ложится уже вместе с ним назад. Господи, Солнце, ты лучший, думает Луна и обвивает его талию руками, вжимается в тёплое тело и отвечает почти тем же — пылко, горячо, соприкасается языками и коротко стукается зубами, а у второго воздух заканчивается и волосы короткие гладит чувственнее, сильнее тянет на себя; когда парень отстраняется, то опаляет дыханием и слегка опухшими губами щёки и Луне даже кажется, что это вовсе не краска, а лишь слабая тень из окна. и Солнце футболку снимает скованно, постыдно как-то, оголяя все свои шрамы, но открывается исключительно только е м у, показывает свою запечатлевшую печаль и боль, даруя хрупкое доверие. а Луна очерчивает мрамор кожи, сцеловывает все невзгоды и побуждения, трётся об скулы и нос, неспешно двигается вниз, обводит тонкий подбородок и припадает к словно девичьей шее; покусывает совсем слабо, скребётся об мягкий шёлк, зализывает несуществующие и фантомные раны, режется об выпирающие ключицы, минует грудную клетку, что поднимается в хриплых полувздохах — две пачке сигарет за неделю были лишними. оседает на затвердевших бусинах, проводит по ним языком, а Солнце только сильнее руками его голову обнимает и в спине прогибается. кареглазый стремительно падает ниц, оставляет распускаться на чужом теле пурпурный пепел пионов и багровые петунии — завтра придётся замазывать их самым плотным тональным кремом, который блондин только найдёт у своей мамы в косметичке; юноша под чужими ласками крошится, плавиться и размякает, нетерпеливо ёрзает и когда Луна совершенно случайно, минуя плоский живот и впадину пупка, упирается во что-то твёрдое подбородком, то Солнце звук странный какой-то издаёт, а первый взгляд вопросительный поднимает и пальцами заползает под лямку трусов, мол, можно? и Солнце словно отвечает — да. Луна припускает одежду, оставляя слабый красный след на косточках бёдер и медлит несколько секунд, будто готовится, не верить в происходящее уже не может, не сомневайтесь, сейчас не до этого. а после того, как он приоткрывает рот, то Солнце колени поджимает под себя и слегка их приподнимает, всхлип неожиданности сдерживает, что поступил к глотке и давится им окончательно. когда он соприкасается языком к возбуждённой плоти, облизывает сначала кратковременно, а затем всё поднимается вверх и вверх, обводит по всей длине и останавливается на головке, утыкается прямо в мелкий уступ, то блондин пальцы свои теряет в волосах с запахом зелёных яблок и тонет в них, дрожь в кистях рук унять хочет, только получается не очень. Луна глаза прикрывает и спокойно выдыхает, горло старается расслабить и вбирает член в себя, окружает его бархатными губами и тщится дышать; берёт сначала малую часть, пытается дойти до конца, унимая рефлекторные позывы, успокаивается и гортань старается вообще не чувствовать, иногда голову поднимая вверх, чтобы привыкнуть. давится кротко, брови тёмные к переносице непроизвольно сдвигает, но со свистом воздух в себя втягивает. бёдра оглаживает попутно и языком работает юрко, задевает выпуклые вены, уста поджимает и зубами норовиться не задеть, а Солнце только назад опрокидывается, веки наливаются свинцом и тяжелеют, он некрепко прядки на затылке давит, заставляя взять глубже и стоны глухие издаёт. (да уж, у Солнца получается лучше). у Луны рот слишком горячий, отчего блондину не по себе становится (чертовски хорошо), влажный и мягкий. парень темп задаёт несильный, тазом двигает и выдохи свои в ладони прячет. его окутывает нега, экстаз и пьянящая умильность, он увязает в этом коме жара и возбуждения, что разрастается внутри всё больше и больше, там, куда кровь прилила и вскипятилась, там, куда слишком прекрасно и хочется ещё. Солнце желает ноги раздвинуть шире, он хватку свою то ослабевает, то стискивает на пепельных прядях, полностью отдаётся ласкам, всеми своими клеточками и внутренним миром. стонет ярко и чутко под чужими движениями, а Луна цепляет его за все ниточки чувствительности, двигается всё глубже и протяжнее, но парень изо рта плоть выпускает и смазка со слюной поблёскивает от света, что тянется за ним, и снова целует куда-то в выпирающие косточки, трогает всё тело, рисует, словно художник, губами описывает стихотворения о любви и вечности, идёт вверх и встречается со взглядом блондина — затуманенным чем-то пошлым, томным и едким. пожалуйста, давай продолжим. а Солнце бёдрами всё ёрзает на мятых простынях в колокольчик, дышит сбивчиво и глаза куда-то отводит, попутно ложится под парнем и ногами к себе прижимает. и Луна поклясться может ещё сто раз, что видит его таким впервые. прошлые разы и вовсе не считаются, забудьте, это не то, совсем не это. растрёпанный, со вздохами опустошённой обиды из лёгких и космических туманностей на шее, подрагивающем кадыке и такой, знаете, открытый, доступный, полностью его, его и только его. Луна поцелуями мажет чужое лицо, а Солнце льнётся к нему, прижимается и за плечи держит, гладит голенью талию и губы в предвкушении прикусывает. юноша поудобнее устраивается и оседает своим тазом между чужим, стоило ему только соприкоснуться чему-то твёрдому, что давит на его штаны и уже тупо ноет с Солнцевым, то локтём упирается об кровать и трётся. сначала медленно и размеренно, давится спёртым воздухом, где смешана ваниль и сладкая мята, дышать как забывает и жмурится. а блондин лбом утыкается с выкрашенной в белый чёлкой, и Луна замечает, как у того ресницы опускаются и тот выглядит таким трепетным, желающего ещё, более яркого, точного, запоминающегося, и парень от этого голову свою теряет окончательно. и влюбляется в него сильнее. — милый.. — голубоглазый брови вниз сводит и едва ли не мычит, цепляется за щёки и подстраивается под плавные движения, — пожалуйста.. Луна оставляет след васильков на опухших губах, а тот в ответ только шепчет: — может.. попробуем? а тот даже останавливается ненароком, потому что вопрос туго застревает в голове и выходить уже не хочет, а сам понимает всё о чём его спрашивают. прелестно. шуршание пастельного белья и одежды, слабый скрип кровати, сбивчивое дыхание и еле слышное «растяжка не нужна, я готов». смятение, прерывчатые касания между ног и мягкая большая подушка под лопатками. Луна совсем легко и непринуждённо надавливает головкой внутрь, зубы стискивает, а у блондина под веками звёздочки виднеются и искрятся из глаз. и когда он входит в него ровно на половину, то руками обвивает парня, к себе тянет и содрогается — внутри узко и горячо, он коротко давится и останавливается. — не больно? — говорит вполголоса прямо около уха, а у Солнца меж рёбер что-то расплывается, он ловит эту фатальную любовь и пьянящее волнение. — нет, мне хорошо, — он пальцы на ногах сжимает и в спине прогибается сильнее, когда Луна вошёл полностью и делает неуверенные неглубокие толчки. толчок — Солнце отдаётся полностью, за плечи обнимает и сипло выдыхает, мышцы сжались, отчего Луна вздрагивает, непроизвольно перестаёт двигаться и жмурится. толчок — Луна дрожит и оседает вниз, голову опускает слегка и волосы попадают на чужую россыпь лживых веснушек. толчок — Солнце оставляет следы полумесяцев где-то на ключицах и шее, от нарастающего темпа он вперёд подаётся и целует, парню нравится, как тот за него цепляется, вьётся под лаской ощущений и тонет в жгучем возбуждении. Солнце мягкий и красивый, создан из сахара и карамели, под кожей расцветают пышные бутоны ирисов и георгинов, он стонет изящно и потрясающе, Луна наслаждается моментом, идёт ко дну во вселенской пыли и дождём из Сириусов, голос блондина как капелла, он выбивает из того симфонию прекрасного, мелодию благоволения, проводит руками по хрусталю рёбер и Солнце ощущает, как он разрушается, как идут трещины от его движений, он играет на шпинели, как на фортепиано, ощущает, как сгорают все его цветы дотла и высушиваются океаны; запах смешался, пахнет зелёным чаем, лавандой и потом. Луна двигается плавно, привык к движениям, словно оттачивает и вырезает между бёдер свою скульптуру, свою Афродиту, старательно высекает из тела драгоценные сапфиры, а на кончике языка осязает привкус чего-то солоноватого. парень мажет Солнце по кровати, как художник масляные краски, а тот ногтями пишет карту млечного пути на бледной спине с редкими родинками, проводит одну ко второй, создавая смутные и недосягаемые созвездия. они лепят идеалы друг друга, плавятся под чужим теплом, и блондин насаживается на него плавно, а юноша в ответ толкается, пытается развязать тугой узел внизу живота. прилипшая пшеничная прядь ко лбу, выбеленный потолок и нудный плачь постели — плевать. и Луна больше не останавливается, входит изнеженно и влажными губами рисует натюрморты на щеках со спелыми персиками, кисло-сладкой черешней и ананасами. и Солнце любит его, любит всем своим израненным сердцем, прижимается совсем близко, будто хочется слиться с ним воедино (хотя они этим и занимаются), залезть под кожу, укутаться в органы и потеряться с концами, глаза закрывает и мышцы напрягает сильнее от интенсивного темпа. чёрт. юноша вбивается в слаженное аккуратное тело, упивается приглушёнными и сдавленными стонами, касается невесомо, едва-едва, к светлым волосам и путается в них. стоило Солнцу содрогнуться и прогнуться в позвоночнике, руками слепо скрести чужую кожу и кончить громко, то Луна толкается в него слабо ещё несколько раз, пока перед глазами не взрываются разноцветные фейерверки и не выстраивается реквием парада планет. он изливается, утыкаясь лбом в плечо блондина и всё ещё не выходит. его мелкая дрожь пробивает с кружевом пота, под грудью снегирь мчится чересчур быстро, отчего тот воздух втягивает со свистом, а Солнце лишь выдыхает и обнимает парня крепче. они слышат стрекоз, то, как засыпают кузнечики и гаснут светлячки, а за окном близится вечное лето.