близится вечное лето

— ну, как бы выразиться правильнее, — брюнет поправляет свою короткую причёску и неловко заправляет сухие ломкие волосы за ухо, — это.. нормально? не переживай ты так сильно, а то ещё опять задыхаться начнёшь. — наверно, ты прав, — Луна неуверенно поджимает губы и всё смотрит на потрескавшийся асфальт с белой краской под козырьком за школой. — парень-то ты хороший, только волнуешься постоянно, — он давит поступивший приступ кашля, курить, возможно, только недавно начал и пихает бычок сигареты между расщелиной кирпичной стены, — ты бы не стоял так близко, а то.. — нет-нет, всё в порядке! — Луна машет руками и криво улыбается, говоря, мол, эй, всё о'кей. хотя, спустя недолгую паузу парень делает мелкие шажки назад, а то от запаха табака его мутить начинает — голова слегка кружится, ноги подкашивает, да и папа его с детства этим промышлял, привычка плохая. когда Луна впервые увидел этого юношу, то сразу понял, что он буквально к р у т о й. ходит такой весь из себя загадочный, иногда снимая очки в толстой оправе, типа, знаете, голова устала и переносица болит, а хотя на самом деле от кареглазого он ушёл недалеко, совершенно такой же, крутым только казаться пытается. тогда же Луна в коридоре перехватывает того за серую кофту, чтобы познакомиться и насыпать ему кучу комплиментов за шиворот, и в ладошки в придачу, сказать, в конце концов, ты мой кумир на месте номер два (потому что первое занято и мы прекрасно знаем кем, чьё фото покоится в ребяческом кулончике в форме сердечка), то напугал брюнета до чёртиков и мурашек на спине. — ты-ты, меня зовут Луна, а ты.. ты.. классный? — боже, кареглазый чуть ли не заикается, хотя, не делал этого никогда раньше. неужто к астме что-то прибавилось от волнения? — я давно слежу за тобой, ой, эм, то есть.. как тебя зовут? не то, чтобы я не знал, то есть знаю, ну.. как? у брюнета диоптрии, кажется, чуть ли не повываливались от услышанного, он застыл на месте и стиснул зубы, может, пронесёт, дурачок какой-то местный, не заметит его? ага, как же. — эм, я?.. — милый, лучше бы ты молчал, — меня Муном звать. — ого! — вскрикивает как-то громко, а перед его веками, так называемому Муну, виднеются звёздочки и искры восторга, — да мы почти что тёзки! — умф.. ага? вообще, не сказать даже так сразу, что они были прямо лучшими друзьями, а ведь?.. ладно, если по-честному, то стали они такими неплохими за довольно короткий промежуток времени. Луна даже сам для себя открыл, что он умеет подобное вытворять не только перед Солнцем и позориться с концами, опускаясь на самое дно, но и с этим парнем. только, окей, перед брюнетом ему откровенно плевать на всё выше сказанное, не замечает даже особо за собой чужого стыда, вызванного им же самим. что забавно: они одногодки, только учатся в параллельных классах, встречаются иногда на факультативах и дополнительных занятиях, в особенности по математике, парень помогает с ней Луне, а то не даётся она ему от слова совсем. а юноша радуется-радуется по-детски так, с немым писком и надутыми щеками, смотрит на брюнета сквозь выкрашенную в пепел чёлку и в в о с т о р г е от рядом сидящего. Луна, вообще, хочет быть таким же, как и он — с ног до головы. глядит всё на него, изучает, а Мун объясняет ещё что-то заумное, с цифрами своими всякими и, кажется, теоремами и таблицами, выглядит таким нелюдимым и загадочным, с бровями вечно хмурыми, между которыми даже высеклись мелкие морщинки, ого, в таком-то возрасте? бледный, нос с горбинкой и губы узкие такие. у юноши в голове всё разносится шёпотом: «крутой». а брюнет на него медленно переворачивается, упираясь лицом в ладонь и впился в карие радужки. «он меня заметил». — ты вслух это говоришь, — безэмоционально констатирует факт, будто бы уже и совсем привык ко всем его странностям. — ой. он считает его самым классным-классным даже тогда, когда пялиться на него, остановиться всё никак не может, рот открыл и молчит, сдерживая яркое восхищение, ещё немного и точно будет видно блеск самых ослепительных блёсточек возле него. а парень в серой кофте нахохлился, покраснел в мгновение, когда замечает в чужих руках маленькую книжечку со стихами и странными такими, знаете, скорее напоминающие романтические записки, сочинения предназначенные какому-то парню постарше, на два года, вроде, кудрявого ещё такого, ходит во всём ярком. ну, Луна иногда встречал его, приходилось пересекаться в школьном коридоре. — ты.. — Мун подобно фурии выхватывает из чужих пальцев своё постыдное сокровище и взгляд отводит в сторону, шумно выдыхая. ты странный? боже, да ты такой же, как и я? такой же неудачник, только друзей у тебя меньше, чем у меня? что ты из себя корчишь? и как я должен на это реагировать? малыш, а ты позавтракать сегодня-то хоть не забыл? парень до больного сдвигает брови к переносице и прикрывает веки, видеть своего позора не желает, а когда придумал супер-мега отмазку, что, эм, это не моё, мне подсунули, рот открывает, да только его перебивают. — ты тоже пишешь стихи? — Луна сжимает кулаки до белых костяшек и трясётся. слушай, смущаешь. // — и, типа, вот.. — Луна чешет затылок и поджимает губы, — и что.. и как? — ну, — брюнет сам прищуривается и, кажется, повторяет все действия за ним, — это.. нормально? Луна доверяет ему сильно. чересчур даже, не находите? просто поделиться Луне не с кем, поймите его правильно, а всякие эти темы интима, с восемнадцать плюс, с интересным таким явлением как поллюция во сне (с участием кого, вы поймёте сразу, ведь его неразговорчивый друг сделал это моментально, пареньку даже не потребовалось называть имён — да и не хотелось шибко) волнуют только его их в последнее время с размаху и довольно часто. слушай, и правда смущаешь. не то, чтобы его новый и верный товарищ стеснялся даже услышанного слова «секс» и стыдливо дёргался, делая вид, что ничего не слышит и это всё тьфу-тьфу-тьфу, грех и похоть, да и только. не увлекался подобным, не интересует особо, понимаете? просто с этим всем делятся с кем-то близким и очень даже, с теми людьми, которым ты доверяешь до самих кончиков пальцев и всего самого искреннего, что у тебя только есть под рёбрами, а Луна поделился этим всем с ним, да и советов иногда просит, всё в грёзах своих летает и правду отказывается видеть, что тот такой же неуверенный и неловкий буквально во всём, только немногословный, понимает, наверное, что чепуху сморозит, вот и молчит частенько. да и фигурка Рокси у него на столе стоит в придачу, придерживающая сплетённые яркие фенечки с жёлтым и голубым цветом. Мун даже, в каком-то смысле, слушайте, польщён подобным действием. взгляд, конечно тупит и кончик носа неловко пальцем указательным чешет, и непроизвольно цепляется за скачущего парня на спортивном поле с глазами такими голубыми-голубыми и пшеничными вьющимися прядками, никто не знает кроме Луны, что он использует много бальзама, а то волосы кудрявые становятся до чёртиков, и бесится от этого очень сильно. — это он? — юноша указывает на активно машущего Солнце, что постоянно подмигивает и (не)пристойно много присылающего воздушные поцелуи, совершенно не обращая никакого малейшего внимания на летящий волейбольный мяч в его сторону. «забавный» думает он, когда тот получает им же по голове, не замечая, как Луна мечтательно ловит все его знаки внимания и опирается ладонями об подбородок. — да, — выдыхает Луна, — его Солнце зовут. и его имя у парня на кончике языка ощущается с привкусом сладкой вишни и горячих мокрых губ, с яркими поцелуями за школой и нежными, чувственными во время урока под большой лестницей, ведущей в столовую (на перемене не получается всё никак, вот и под предлогом «а можно в туалет?» Луна сбегает из кабинета по химии, спотыкаясь об портфели и чуть ли не падая, каждые пять минут, потому что сил терпеть у него уже нет, да и предмет этот он всей душой ненавидит). у юноши фейерверки под свинцовыми веками и взрывы целых галактик во вселенной, и наоборот, когда Солнце трогает его, поглаживает молочный бархат и Луна всё плавится под чужими прикосновениями, ластиться ближе, словно домашнее животное; оставляет маленькие полевые цветы распускаться на ладонях и тонких запястьях, а блондин хихикает звонко, но тихо, чтобы никто не услышал, ведь это только их маленький секрет, который никто не должен увидеть, согласны? он рисует на чужих бледных шрамах и жирных рубцах недостающие созвездия ручкой и красками, добавляет туда счастье и вкладывает во все действия столько любви, насколько это возможно. забирает чужую печаль и сомнения, сшивает их вместе белыми нитками, чтобы заметно не было, чтобы создать иллюзию того, что этого никогда и не происходило. Луна целует Солнцевы щёки, мажет ненастоящие веснушки носом и устами, проводит пальцами по остаткам прошлого и призрачным явлениям боли, которую ему причиняли, закатывает его рукава коричневого свитера, потому что на улице очень жарко, и шепчет куда-то в ухо и оставляет поддерживающие прикосновения где-то на оттеске лица, что всё в порядке, они часть тебя. не бойся. не стесняйся. люби себя со всеми порезами и зарубками из-за подавления эмоций, ведь в этом нет твоей вины. и после всего этого Луна приходит на следующий урок с плотным следом от пигментированного блеска у себя на губах, а на вопросы друзей-одноклассников отрешённо отвечает, что, нет, я не красился ничем, и садится около окна, всё смотрит и смотрит на эти воздушные облака и пунцовое небо, разливающее отблеском бензина от наступающего вечера. ещё наглости в себе находит не отвечать на вопросы учителя, что грозно уже стоит около него, сжимая двадцати сантиметровую линейку в руках, а тот всё пялится на улицу и даже, кажется, не моргает. Солнце — это самые чувственные объятия после сложных уроков алгебры, прямо на мягких-мягких подушках, смятой простыни в колокольчик и вязаным пледом; он улыбается ласково-ласково, собирает башню из железных банок газировки у себя на близ стоящем столе около кровати и распутывает пепельные пряди свободной левой рукой. а Луна только сильнее обвивает его и устраивается поудобнее, потому что голова уже болит от всех этих отрезков и дат революций в старой Англии, хотя предмет не тот, но это не важно. и блондин оставляет полу ощутимые поцелуи на чужом лбу, чуть приподнимая чёлку вверх, убаюкивает и тихо нашёптывает какие-то забавные и совсем несуразные сказки — плевать, главное, что это делает он. а когда за окнами вечер медленно и лениво сменяется прохладными сумерками, то дверь в тёмную комнату закрывается, окно чуть приоткрывается, потому что воздуха катастрофически не хватает и Солнце чересчур настойчиво целует юношу, залезает под футболку, рисует кончиками пальцев, словно масляными красками, по всему телу, сжимает плоскую грудь и садится сверху; сдавливает бёдра своими, облизывает шею, чуть подрагивающий кадык и слегка прикусывает зубами, проводит ими по взбухшим венам, что покоятся под тонким пергаментом кожи, режется об острые ключицы и Луна всё задыхается, растворяется и окончательно теряется в пространстве от чужих прикосновений, от вздохов и сдавленных полустонов прямо под красным ухом. кареглазый жмурится сильно, дышит очень быстро, потому что кажется, что если ещё совсем чуть-чуть, то он готов уже было кончить умереть под взглядом голубых радужек со странными искрами и отблесками чего-то затуманенного. Луна спохватывается слишком уж резко, приподнимается на локтях и опрокидывает блондина на спину, а тот только рад, чертёнок, раздвигает ноги шире и выглядит таким до безумия возбуждённым доступным, удобным для этого момента и таким красивым, красивым, красивым. у Луны кисти рук подрагивают и ноги он поджимает сильно-сильно, чтобы успокоится и выбраться из плена этих вязких и пошлых мыслей (а зачем?), но понимает, что это делает только хуже и ни капельки ему не помогает. — я хочу попить, — выпаливает юноша со совершенно серьёзным лицом. Луна был бы не Луна, если бы не смог испортить такой момент и облажаться окончательно, признайтесь. — тебе это правда так необходимо? — Солнце смотрит на него и прикрывает глаза, обхватывает его лицо в свои руки, но когда парень приближается к нему самостоятельно, да и быстро так, машинально и рывком, то вскидывает светлые брови вверх. — я.. у меня всё течёт, ох, то есть, да, нужно попить. клапан сохнет, я быстро, — он вообще не моргает, облокачивается всем телом на хрен пойми что и пулей вылетает из комнаты, успев запутаться в покрывале и мелко спотыкается, когда получил настолько тихое, томное, пошлое «хорошо». — и зачем я вышел? — Луна задаёт риторический вопрос, ответ на который, кажется, увы, никто не знает, и что забавно, он сам тоже. стоит за закрытой дверью в коридоре своего собственного дома, куда сегодня на ночёвку пригласил парня и проклинает самого себя всеми матерными и не только словами, потому что вслух такое не говорит и даже в Аду гореть желает в пламени, в котле вариться чугунном, потому что думает, что сам Сатана даст ему подзатыльник, ибо, Господи помилуй (даже его имя заговорил), малыш, ты вытворяешь похуже меня в молодости, не позорься, пожалуйста. он стискивает зубы и даже беззвучно кричит, чуть ли с воздухом не дерётся, побить его хочет, потому что какого чёрта тут происходит? Луна, правда, не знает, что он вытворяет и как это всё происходит, ничего поделать с этим не может, Мун однажды же ему говорил, чтобы тот лучше не шибко думал в такие моменты, но вот проблема — его черепная коробка давно заросла паутиной и жучки все с червячками повесились — вот настолько всё плохо, понимаете? у него просто крышу сносит от любых прикосновений Солнца, вон, только недавно привык к его нескончаемым поцелуям и будто собственническими объятиям, приятно даже, знаете, но когда тот зажимает его где-то за углом школы, хихикает в костлявое плечо и в шутку (ли?) хватает того за бёдра, приподнимая вверх, то у Луны как-то само всё разводится в сторону, и он даже вскрикивает, хватается пальцами об кирпичную стену и готов уже было залезть по ней, как человек-паук, только не может. и не то, чтобы он недотрога такая и ведёт себя, как стеснительная маленькая четырнадцатилетняя девочка, у которой слово «секс», «интим» и «минет» — всё сводится в одно «грех», и что Солнце больной какой-то по этой всей теме и лечится ему давно надо. нет, вовсе нет, поверьте на слово. когда Луна впервые (и в последующие дни) остаётся дома один, то запирается на все замки и зашторивает всё что только можно, садится за компьютерный стол как-то неуверенно и постукивает пальцами по коленкам. …и когда прикусывает нижнюю губу достаточно сильно, выдыхает шумно через нос, со свистом и двигает рукой вверх-вниз, то бёдра как-то сами качаются, подстраиваются под движения и такт горячего воздуха; ладонь тёплая и влажная от смазки, отчего до одури ещё приятнее, и когда он сжимает её чуть сильнее у основания, то позволяет сорваться с губ приглушённому и будто жалостливому стону, а потом прикрывает глаза, потому что сам от себя такого не ожидал. внизу слишком жарко, мокро, хорошо и блаженно, он запрокидывает голову назад и плечи сами поднимаются. у парня целые разноцветные фейерверки под веками и в ресницах теряются космонавты и рушатся ракеты, когда приходит разрядка, и у него всё как-то на миллисекунды темнеет, ноги накрывает мелкая фантомная дрожь и что-то вязкое стекает по животу. смотрит на едва плывущую руку в чём-то белом и клейком, а в сознании у него всплывает образ Солнца и то как его волосы вкусно пахнут лавандой. — я больной ублюдок, — говорит себе под нос Луна и понимает, что хочет ещё. когда Солнце приближается уж с л и ш к о м близко прямо туда, в самый низ, то Луна одёргивается и захлопывает рот, словно золотая рыбка и вжимается спиной в стену, кажется, делает вид, что пройти сквозь неё хочет. когда Солнце целует его тыльную сторону дланей, шепчет что-то в ухо, иногда тихо смеясь, то парень чуть ли не на мостик вставал, выгибая спину, потому что чувствует, что его это возбуждает. когда Солнце обнимает его, то Луна нагибается, как-то странно тянет грудину вперёд, а таз максимально уводит назад, вроде понятно же всё, что ты, мальчик мой, скрыть хочешь, только придумать ничего лучше не может, а то не хочется, чтобы тот почувствовал что-то твёрдое в районе паха, ведь соврать, что это такой пульт от телевизора уже не получится. — может я какой-то фригидный? — взвывает юноша, стоя перед зеркалом, хотя понимает, что это слово имеет совсем другое значение, просто подобрать себе подходящее никак не может. извращенец? растлитель блондинов? развратник? блудник? потаскун? нечестивец? а может, вообще, блядун? Луна успокаивается не сразу, глубоко тянет в себя воздух ночи и сжимает кулаки, наконец-то решаясь. он разворачивается на все сто восемьдесят градусов и рывком залетает в комнату. — ах? — Солнце клюёт носом и еле как разлепляет сонные глаза, — ты довольно быстро. успел попить? — нет, я заблудился, — Луна громко идёт к кровати, а когда понимает, что это вообще-то могут услышать родители, да и старшая сестра, то замедляется и наступает на ноги как можно тише. — это же твой дом, — Солнце хотелось бы коротко засмеяться, но заглушает всё, ибо ответ на вопрос правда интересует. — а, эм, не важно. парень расставляет руки в бока и какое-то время стоит около постели, смотрит на лежащего юношу и мысленно поддержав самого себя, медленно опускается рядом с ним. ложится за спину Солнца, обвивает его руками осторожно, тянется губами к шее и целует туда, оставляет распускаться редкие подснежники на плечах и острых углах челюсти, убирает заботливо пшеничные вьющиеся прядки за ухо, готов, твёрдо принял решение и взвесив все за и против (которых, к слову, нет вообще) вжимается в податливое тело, а когда слышит слабое сопение, то внезапно останавливается, распахнув широко глаза. спит что ли? — лютик?.. — Луна прямо шепчет-шепчет, что, кажется, даже человек спящий самым чутким сном не услышит, — э.. солнышко?.. он слегка приподнимается, чтобы заглянуть в чужое лицо и отрешенно уже падает на него поперёк. и правда спит. Луна сам себе морально даёт триста подзатыльников и пенделев под зад, чтоб прямо до синяков, ибо думать ему лучше вообще не стоит, а то слишком долго выходят его мыслительные процессы. // если спросить, что так сильно и до безумия возбуждает Солнце, то в его голове бы моментально всплыл образ Луны. когда звонок прозвенел слишком голосисто, оповещая о большой перемене, то блондин улыбается юноше так ласково-ласково, только последний почему-то видит в этой улыбке что-то хитрое. Солнце хватает его за запястье и тянет в кабинку туалета, Луна уже было хотел спросить «ты писсять? а зачем я? тебе нужна помощь? может что-то подержать?», но вовремя врезает своим тупым догадкам и суждениям с размаху и локтем, ибо до него доходит всё сразу, благодаря щёлкнувшей задвижке. голубоглазый тычется своим кончиком носа об чужой, слегка трётся и гладит тёплыми подушечками пальцев красные щёки Луны, не спеша ведя того к стенке, чтобы тот смог облокотиться об неё спиной. — прости, что уснул вчера, — Солнце оставляет поцелуй на его губах, маленькие такие, но тягучие, извиняющиеся, отчего у парня машинально глаза прикрываются и он выдаёт тихое «всё в порядке, правда-правда», а юноша на всё это начинает целовать его всё напористей, вталкиваться языком в его рот, дразняще покусывая за нижнюю губу. у Луны крышу срывает окончательно, когда Солнце коротко облизывает его уста, которые измазал из-за своего блеска (увидел у кого-то где-то), ноги подкашиваются, коленки предательски дрожат, и даже чудится, что если бы был хоть какой-то звук, то все бы его кости тряслись с грохотом. а когда Солнце вжимается бёдрами в Луновы, изредка и едва ощутимо двигая их из стороны в сторону, то юноша выпускает измученный стон и прогибается в спине, больно впечатываясь лопатками. да пошло всё к чёрту. он закрывает глаза окончательно и решает уже ничего не делать, чтобы не испортить и не разрушить и так хрупкий момент; в самом туалете тишина, в коридорах раздаются крики и визги, а между ними очень-очень горячо, мокро и парня до боли сдавливают его штаны, и у него сил уже нет — нервно переминается с ноги на ногу, чтобы как-то скоротать время. а когда Солнце отстраняется и видит запыхавшегося юношу, со сдвинутыми тёмными бровями к переносице, дышащего часто и глубоко, с запутавшимися волосами и надоедливой чёлкой, что падает вниз и мешает обзору, то давит на пах ещё сильнее, поглаживает не спеша, трётся чувственно, долго и с расстановкой. одной рукой тянется к щеке, чтобы обвести и опалить красную кожу, оставить ожоги и капли стекающего воска, второй спускается вниз, сначала оглаживает шею, минует кадык, сминает пальцами плечи и преодолевает вздымающуюся грудь, плоский живот, и Луна чувствует, что уже терпеть не может — внизу всё завязалось тугим узлом, что распутать уже никак, поверьте на слово, его ошпаривает, словно кипятком, кидает в дикий жар, а воздуха катастрофически мало. он всё думать о другом не может, не получается никак, в желудке бабочки устроили вихрь и кровожадное мародёрство между собой. слышится шум кого-то входящего в туалет, и юноша чуть слышно говорит об этом: — сюда зашли.. — мы тихо, — Солнце проводит ладонью меж бёдер, словно наиграться не может, специально его дразнит, от чего Луна чуть ли не хнычет, гладит ногу и плывёт вверх, — верно? он слюной давится, когда блондин раздвигает указательный и средний палец, обводит его пах, не прикасаясь к нему напрямую, и медленно садиться на колени. а юноша стискивает зубы и поджимает губы, бросая возбуждённые взгляды вниз, потому что ещё чуть-чуть и, кажется, ширинка отскочит к чертям собачьим. пожалуйста, потрогай-потрогай-потрогай. — лютик?.. — Солнце смотрит на него снизу, трогает выпирающие косточки и боже-боже-боже, наконец-то, задевает что-то твёрдое, и Луна всеми силами борется с наступающей асфиксией (не из-за приступа астмы), а переизбытка эмоций. его перста надавливают сначала слабо, массажируют безвольно, потихоньку, но потом нажим сменяется, увеличивается, становится напористей и сильнее, отчего тот сдерживается всем, чем можно, лишь бы не скрести ногтями об дерево, а то слышно будет. когда он стремится к пуговице чёрных джинс, то парень опрокидывает голову об стенку, несильно ударяясь об нее, и его волной окутывают странные ощущения, прежде не испытываемые никогда. потому что уединятся в своей комнате с салфетками и больными-пошлыми воспоминаниями о нём — это одно, а когда этот самый о н вытворяет все эти действия с ним, то крышу сносит моментально и окончательно, что подобрать потом будет невозможно и вставить на место. «отвали от меня» слышится за дверцей и в эти слова было вложено столько яда и кислоты, что на секунду кажется, будто они кафельную плитку на полу прожгут. видя, что Солнце это не останавливает и он уже тянет замок вниз, понимает, что это его возбуждает ещё сильнее. «ты конченный» глухой удар и хлопок. парни вдвоём поворачиваются в сторону шума, до них доносится злобная ругань и сухой скрип обуви по кафелю — кто-то дерётся. Луна, было, поднимает руку вверх, чтобы что-то сказать, но Солнце с улыбкой и прикрытыми глазами с проблесками чего-то такого странного выдаёт, что плевать вообще и хочет уже стянуть штаны вниз, подосаждать ещё немного, насладиться видом, но нечто с силой врезается об кабинку и они вздрагивают. да что же это такое? — что они творят? — спрашивает Солнце, слегка приоткрывая дверцу и выглядывая. — о! — Луна встрепенулся и даже невысоко подпрыгнул, когда заметил знакомую чёрную макушку с сухими и ломкими волосами, — я его знаю, это мой друг! — друг? — юноша опешил, вскидывает брови вверх и переводит взгляд на кареглазого. — да, его Мун зовут, — Луна машет рукой и говорит громче, — привет! брюнет бросает короткий взгляд и поднимает свою тоже вверх, а Солнце лишь замечает сидящего на нём кудрявого парня, чьи чуть рыжеватые волосы взъерошились. — а это, видимо, его полуночная катастрофа, — констатирует Солнце, наклоняя голову вбок, доводилось перекидываться с тем несколькими словами просто, вот и узнал, только не сразу. вот так встреча.