Кофейная гуща

Your stare was holding Ripped jeans, skin was showin' Hot night, wind was blowin' Where you think you're going, baby?

— Ну, за что выпьем дальше? — Бруно чувствовал себя немного виноватым в спаивании школьника. Но только чуть-чуть, потому что всё остальное его вполне устраивало. Он давно не развлекался вот так со своими друзьями, будь у него друзья; употреблял только в одиночку и из-за этого становился всё больше похожим на сальноволосого алкоголика с хорошими такими сумочками клёш под глазами. — Не за что, а за кого. За нас! — Камило неловкой рукой стукнул свою кружку о кружку собеседника, немного расплескав содержимое, и дерябнул, растянул на хмельной морде довольную лыбу, чем очень повеселил Сандмана. Да, Камило ему нравился. Солнечный, быстрый и совершенно не похожий ни на что им ранее виденное. Ни на кого, что удивительно для него, как метаморфа. Иногда, когда Камило устраивал шалости, обращаясь кем-нибудь из студентов, и случайно проходил мимо профессора, не заметив того в толпе, он всё равно узнавал его. И вовсе не потому, что его пародии не были правдоподобными — как раз наоборот, парень был самым талантливым актёром, какого Бруно встречал. Скорее из-за какого-то внутреннего ощущения, что это именно Камило, а не кто-либо другой из разношерстного океана подростков. Пора отрицания прошла, и Бруно решил отказаться от избегания этих своих эмоций, решив переждать, покуда они пройдут. Когда он понял, что пропадать они не хотят, нервно залез в книгу с толкованием предсказаний и начал гадать, что из этого всего получится. Не удовлетворившись результатом, потому что и чашки, и шары, и чаинки говорили ему о взаимности и прекрасной совместной жизни, он полез в карты. Карты вредничали и не хотели ему отвечать ничего путного, и Бруно разозлился, снова приняв решение переждать и спрятаться от греха подальше, то есть от Камило. Его плохое настроение начали замечать ученики, в особенности этот самый Уэдер, отчего мужчина нервно смеялся и шутил, что над ним навис грим, и он скоро умрёт. Студенты неловко посмеивались, как всегда не зная, что из его слов правда, но вопросов больше лишних не задавали. А потом Камило предложил ему пойти в Хогсмид. — За нас, — он пробубнил, мило улыбнувшись в кружку, хотя взгляд его всё ещё был сосредоточенным и чрезмерно контролирующим ситуацию. — Профессор, — когда Уэдеру хотелось пококетничать с Бруно, он обращался к нему на «вы». Из-за этого Сандман смущался, что приносило парню неимоверное удовольствие, — вы сегодня о-очень напряжены. Что стряслось? Плохое видение? Хоть тон Камило и был игривым, лицо слегка пьяненького преподавателя омрачилось. «Он читает мысли, я точно вам говорю. Этот… мальчишка всё знает! Что мне делать, не могу же я всё разбалтывать, тем более… Нет, Эрнандо, не время. Ну и что, что я сейчас выгляжу странно! Камило всё равно читает мысли, какая нам уже разница…» Бруно откашлялся и отвёл взгляд. К своей голове он всегда обращался во множественном числе. Иногда давал голосам имена. За время пребывания в Отделе тайн мужчина закрылся, десоциализировался и в какой-то момент начал сходить с ума. Бесконечные коридоры, страшные предметы, голоса из-за занавеса и прочие жуткие вещи великолепно и очень действенно влияют на психику любого человека. Потому он и начал общаться хоть с кем-то — с Эрнандо и Джорджем, к примеру. Затем Бруно стал говорить вслух, чтобы не забыть, как говорить. А дальше и вовсе превратился в хрен пойми кого, сидящего за столом ночами и днями, питаясь чичей и закусывая сухими пайками в виде непонятных сырников. Он бы так и спятил, если бы его в один прекрасный запой не навестила директор Макгонагалл. Женщина, не ожидавшая увидеть одного из самых выдающихся выпускников Прорицаний в таком состоянии да ещё и в пустующем Зале пророчеств, в который пришла по личному делу, чуть не разнесла всё Министерство, пока не выяснила, какая гадина оставила парня там помирать. Естественно, волоча щурящегося от яркого света Бруно за шкирку. Оказалось, что поставили его туда, потому что кому-то надо было охранять Зал, предыдущий охранник уволился со скандалом, а Сандман всех конкретно достал. После этого в Министерстве Бруно никто не видел. — Да, плохое пророчество, — воспоминания оставили Бруно в холодном поту, и он неловко стёр ладонью капли со лба, — да… — О чём оно было? — Ты… такие вещи тебе знать не нужно, маленький ещё, — он посмеялся, слегка расслабившись. Действительно ведь мелкий. Хотя возраста согласия достиг. Эту мысль Бруно проглотил, так и не произнеся её в своей же голове. — Да ладно тебе, — Камило прыснул, — маленький. Через два года я уже очень большой, а два года — песчинка, маленькая и незаметная в огромном бытие бесконечного космоса. — Два года назад ты наверняка ещё не знал, откуда дети появляются, — Бруно разошелся и засмеялся, — а сейчас о космосе размышляешь. Представляешь, насколько ты мал в сравнении со своей будущей семнадцатилетней версией? — Как ты смеешь думать, что я в тринадцать мог быть таким дутым идиотом? — парень улыбался, вспоминая свои лихие похождения, — да я был дамский угодник! Ну, не только дамский, любой угодник! По мне тащились даже некоторые преподаватели, — он хитренько подмигнул, сам не заметив этого своего фривольства. Бруно, впечатлившись, закивал, стараясь не раскраснеться. Ухмыльнулся, что-то про себя подумав. Гаденыш. — Значит, уже взрослый, если в тринадцать ухаживал за всем Хогвартсом. Уговорил, — Сандман попросил счёт, краем глаза заметив, что Камило лезет в сумку за блестящими монетками и растерялся, — нет, нет, ты что! Я заплачу! — Профессор, — парень вздохнул, — это я вас пригласил выпить, а значит, плачу я. Тем более, мне это будет очень и очень приятно, — Бруно неловко пожал плечами, смотря во все глаза куда-то на дверь. В его голове вертелось очень много мыслей совершенно разного содержания. Галантный маленький чёрт. *** Кабинет в Хогвартсе нравился Бруно куда больше его старого, в Министерстве. Тот был холодным, мрачным и черным, давящим, пустым. В этом были ковры. Он сам их развесил, найдя свёрнутыми в одном из шкафов. Потом увлёкся и купил ещё больше. А потом завёл себе друзей. Только одна из крыс была настоящей, остальные в самом деле являлись трансфигурированными старыми кружками из-под кофе для занятий. Они были уже треснутыми или пожелтевшими от времени и бесполезными, да и живая крыска скучала без друзей. Как в Хогвартсе оказалась всего одна крыса, Бруно понятия не имел, но чувствовал с ней духовное родство, оттого и решил её не сдавать. Хоть у неё по волшебству появились существа, с которыми можно было побеседовать. — Да, дела плохи, Альберта, — он взял на руки податливую мягкую тушку, начав её поглаживать, — и что мне с ним делать, м? Эрнандо говорит, мол, действовать надо, а мне кажется это очень плохой идеей. Тем более, что значит — действовать, м? Это ерунда какая-то, что я могу вообще сделать? Как думаешь, Альберта? Альберта молчала. Он вздохнул. Положил животное на пол, и Альберта убежала к своим товарищам. — Тьфу, напасть. Идиотизм, Бруно, идиотизм! Тьфу-тьфу-тьфу! Соль… надо, надо соль, — по привычке он зашарил по карманам, но через пять секунд тщетных поисков хлопнул себя по голове, заодно постучав по ней. На всякий случай. «Черт, я думал, что смог отвыкнуть, — Бруно обреченно уселся на напольный ковер, — ну что я за дурак, а, Эрнандо? Что за дурак…» Он действительно давил эти свои привычки всё лето. В Отделе тайн он стал слишком суеверным из-за постоянных шорохов и странностей даже для прорицателя, и теперь постепенно пытался уверить себя же, что ничего страшного не произойдёт, если он лишний раз не постучит по деревяшке. Иногда он пугался эха от своих же постукиваний, после чего стучал ещё чаще, чтобы его заглушить. — Какой же ты жалкий, жалкий придурок — Сандман тяжело вздохнул и уснул на полу.