Мой любимый десерт

Выходные прекрасны. Выходные — мои любимые дни недели, потому что именно в эти дни можно выбраться в лес с утра пораньше и не переживать, что я могу ещё что-то не успеть, ведь весь день в моём полном распоряжении. Воскресенье единственный день в неделе свободный от школы и от работы. И он прекрасен. Деревья наконец-то начинают набирать цвет, высвобождая из себя жизнь и покрывая свои поверхности почками. На следующей неделе здесь будет ещё ярче, ещё зеленее, ещё живее. Я полной грудью вдыхаю воздух, переполненный кислородом. Вдох настолько глубокий, что на пару секунд кружится голова и подкашиваются ноги. Где-то сверху птица перелетает с ветки на ветку, шебурша крыльями, где-то вдалеке пытается улизнуть как можно дальше кролик, шумно приминая под собой траву. Улыбка сама расползается по моим губам. И тут я слышу звук щелчка. Открываю глаза и застаю Гейла за моим фотографированием. Я хмурюсь на него, но тут же лезу вырывать из рук телефон, чтобы посмотреть. Мы смеёмся, когда у меня не получается это сделать, потому что он значительно выше, но в конечном итоге он сам лично вручает телефон мне в руки. На этой фотографии я и вправду красивая. Глаза прикрыты, на губах нежная улыбка, сзади прекрасный обрамляющий зеленовато-серым отливом лес. Я выгляжу так, будто искренне чем-то наслаждаюсь. Так оно и есть. Поэтому я смело прошу Гейла отправить мне это фото. Мне оно нравится. В нём есть жизнь. Моя жизнь. А затем мы подхватываем наши луки с сумками и идём на охоту. Мы с Гейлом мало разговариваем в лесу. Предпочитаем заниматься делом. Наше занятие приносит нам неплохие деньги, когда мы обмениваем свежее мясо в лавке Рубы или продаём на рынке в Котле. Браконьерство запрещено, но кто не хочет мяса, когда правительство плевать на вас хотело? Так что даже местные власти закрывают на это глаза. Время от времени. В лесу нам удаётся раздобыть несколько индюшек и пару-тройку белок, которых я уже знаю куда следует отнести. Птицы Рубе не очень-то нужны, поэтому мы отправляемся сбывать их в Котёл. После этого Гейл предлагает проводить меня, но я сообщаю, что мне ещё нужно на главную улицу, и мы расходимся. Я шагаю, обходя глубокие лужи. И когда прохожу мимо той самой яблони, что стоит ещё только лишь покрывающаяся новой листвой, невольно останавливаюсь и разглядываю её. Когда задняя дверь пекарни открывается, об этом свидетельствует характерный скрип. Добродушная улыбка мужчины, примерно ровесника моей мамы, направлена на меня. Я подхожу к мистеру Мелларку и вручаю ему связку с белками, а он отдаёт мне деньги. Не знаю за что он так любит белок, как по мне, там одни кости. Да и подобную транзакцию мы проводим уже пару лет всегда на заднем дворе и в определённое время, когда его жена-ведьма не сможет увидеть. — Спасибо, спасибо, — улыбается он. — Не хочешь зайти? Я округляю глаза. — Ну, ты ведь теперь здесь работаешь. Вопросов возникать не должно, — объясняет он. — Работаю за кассой, а не на кухне, — смущённо отвечаю я. — Но нет, спасибо. А его улыбка всё не угасает. — Давай-давай, заходи, — мистер Мелларк буквально вталкивает меня в тёплое и сухое помещение. — Чаю хоть попьёшь, дрожишь вся как осиновый лист. Мне ничего не остаётся, как подчиниться. Потому что он чертовски прав. За прогулку в лесу мои ноги успели жутко промокнуть из-за вчерашнего дождя, и теперь, оказавшись даже всего лишь на пороге тепла, соблазн оказывается слишком велик. — Спасибо, — бубню я, слишком скованная таким дружелюбием. — Какой чай ты будешь? — Мятный, если есть. Он сажает меня за стол у двери, ведущей в торговый зал пекарни, где я обычно и работаю, но сюда никогда не захожу. Но теперь передо мной открывается настоящий мир выпечки. Я вижу все печи, задействованные в процессе, полки с кучей ингредиентов и пряных трав, столы с начинками для пирогов, кремами для украшения тортов и прочее, чему я даже не могу дать названия. Вот он — внутренний мир этого дома. Когда мистер Мелларк приносит мне горячую чашку ароматного чая, по лестнице со второго этажа тяжёлыми шагами спускается другой мужчина. Я узнаю его. Это старший сын мистера Мелларка Бейгл. Он закончил школу два года назад и теперь помогает семье с бизнесом. Когда я исследовала страницу Пита, то заглядывала и на страницы его братьев. Этот действительно обожает своё дело. Каждое второе фото сделано в пекарне, на этой самой кухне, видно, что он гордится тем, что делает. И за этим приятно наблюдать. Его внешность немного отличается от Пита, он выше, мужественнее, и выглядит, само собой, взрослее, чем его братья. — Кто это? — спрашивает он у отца, по пути собирая свои длинные светлые волосы в пучок, чтобы ни один из них случайно не оказался в выпечке.  — Ах, это Китнисс, ты бы знал её, если бы хоть иногда выбирался из кухни, она работает у нас в зале. — Китнисс, — задумчиво произносит он, разглядывая меня, — мне не нужно выходить в зал, чтобы знать её. — Я хмурюсь на его слова, ничего не понимая. Хотя… возможно, он имеет в виду то видео. Не важно. Он протягивает мне руку для рукопожатия и добродушно, как истинный Мелларк, улыбается так, что хочется ему верить. — Бейгл. Я неуверенно пожимаю её, и он отправляется в дальний угол кухни, где надевает фартук, тщательно моет руки и принимается замешивать тесто. — Как там Сейдж? — заботливо интересуется мистер Мелларк, и я даже не сразу соображаю, что он говорит о моей маме, так давно никто не называл её по имени. Поэтому я просто немного растерянно хлопаю ресницами. — Хорошо. Всё ещё работает сиделкой. После того, как моя мать решила выйти замуж за моего отца, её семья, владеющая городской аптекой, отказалась от неё, просто отвергла. Но моя мама слишком хорошо разбирается во всём этом, что пропадать знаниям было просто жалко. Она долго пыталась найти работу какой-нибудь медсестрой в местной больнице, но из-за связей её родителей ей отказывали. Тогда ей повезло найти одного относительно небедного старичка, которому требовалась сиделка. Потом ещё какую-то пожилую даму, за которой не хотели ухаживать её внуки и дети. Работа не самая постоянная и прибыльная, но какая есть. Поэтому и я пошла на работу, как только мне исполнилось четырнадцать лет и я перестала выглядеть как задохлик. — А твоя сестрёнка? Мистер Мелларк всегда так любезен. Он спрашивает о Прим почти каждую нашу встречу. Люди любят Прим. О маме он спрашивал редко, только когда поблизости точно не было его жены, и то никогда не называл её по имени, обходясь простым «как здоровье у твоей мамы». — Замечательно, подтянулась по учёбе, говорит, что ей нравится биология. — Биология это хорошо. Возможно, она пойдёт по стопам вашей мамы. Я киваю головой и отхлёбываю согревающий напиток. Разговор у нас, конечно, весьма странный и какой-то скомканный, но здесь есть горячее питьё, которым меня угощают, поэтому я не против. Я точно знаю, что человек, сидящий напротив меня и уставивший свой взгляд куда-то вдаль, будто что-то вспоминая, хороший, и мне нечего здесь бояться. Вдруг мистер Мелларк хватается за голову, когда глядит, как я пью чай. Он встаёт и шагает куда-то вглубь кухни, спрашивает что-то у Бейгла, а затем возвращается и проходит сквозь дверь в зал. И пока та колышется от его стремительности, сквозь щель я замечаю стоящего у прилавка Пита. Этой доли секунды хватает и ему, чтобы заметить меня. Но когда мистер Мелларк возвращается из зала с булочками в пакете, я уже сижу вся подобравшаяся и раскрасневшаяся, а изумлённое лицо Пита не выходит у меня из головы. Что я вообще здесь делаю? Вероятно, этот вопрос задаёт сейчас себе и он. — Вот. Держи. Нечего чай впустую хлебать. — Спасибо, но это уже как-то слишком, — отвечаю я. — Считай, что это премия, — мужчина улыбается и морщинки собираются вокруг его добрых голубых глаз. — Я работаю у вас всего пару недель, до премии ещё далеко. — Это авансом, ешь давай. Он настаивает, а пряный аромат так и заманивает меня заглянуть в этот пакет. Наверное, он обидится, если я опять откажусь, поэтому я достаю одну булку, а остальное обещаю забрать домой к Прим, и лицо мужчины снова сияет. Но уже через пару мгновений он снова встаёт и приносит мне небольшую баночку какого-то варенья. — Его когда-то любила твоя мама, — говорит он, и я снова изумляюсь, но молчу. — Семейный рецепт. Теперь мне ещё более неловко сидеть здесь. На кухне пекарни Мелларков и уплетать их булочки бесплатно, зная, что за этой стеной стоит Пит, который не может покинуть прилавок. Хотя, он бы со мной и не заговорил. Как обычно. — Ты же помнишь, что твою смену переставили на завтра? — спрашивает мистер Мелларк. Я киваю, запивая нежнейшее тесто чуть терпким чаем. Выпечка так и тает во рту, обволакивая вкусом. Мне хочется спросить его о причине, но я молчу, в любом случае, меня это никак не касается. Я покидаю тёплое здание согретая и накормленная, с пакетом булок и баночкой варенья в руках и деньгами за белок в кармане. Мистер Мелларк ещё долго не желал меня отпускать, пытаясь заводить какие-то разговоры касательно школы. Но всё это было так неловко, казалось, даже не мне одной. Мне кажется, он всегда хотел дочь. Потому что сколько бы раз я ни обращала на это внимание, когда мы с Прим заходили в пекарню, он всегда был с нами максимально приветлив и добр. Наверняка у мужчины обостряется потребность в чьей-то нежной и трепетной любви, такой как дочерней, когда ты живёшь в семье с тремя сыновьями и женой ведьмой, которая вечно всем недовольна. Поэтому и я стараюсь быть с ним ласковее и общительнее, он правда приятный человек. Когда рядом нет миссис Мелларк.

××××

Я возвращаюсь в пекарню на следующий день после школы. В понедельник людей немного, но от этого даже лучше. Сидя за прилавком, я достаю учебник по математике, чтобы наверстать всё то, что мы сегодня благополучно не успели изучить на уроке. Временами заходят посетители. Покупают выпечку, сидят за столиками, распивая чаи, кофе или другие пряные напитки, мне время от времени приходится выходить из-за стойки, чтобы прибраться за ними. Ближе к вечеру я замечаю, что один прилавок с булочками пустеет, и потому стучу в дверь, всё ещё не осмеливаясь зайти на кухню, хотя уже и была там вчера. Я и так знаю, что мистер Мелларк выйдет ко мне и поинтересуется что не так. Однако я роняю из рук свою тетрадь по математике, когда вместо него из кухни ко мне выходит Пит. Он тут же ныряет вниз, чтобы поднять упавшее, и, быстро — и, наверное, решив, что незаметно — заглянув в содержимое тетради, вручает её мне. — Прости, если напугал, — говорит он мне как-то неуверенно, и у него проступают ямочки на щеках. — Я… я просто ожидала увидеть мистера Мелларка, — запинаясь, произношу я, всё ещё шокированная и его появлением и его разговором со мной. — Ты можешь называть его Ролс, я уверен, он не будет против. — Я… — я не знаю, что сказать, поэтому просто мямлю. — Булочки почти кончились. — Да? Обычно по понедельникам такого не случается. — Он чешет затылок. Пит Мелларк явно владеет ситуацией лучше, потому что он уже совсем непринуждёнен и лёгок, в то время как я всё ещё не могу сложить разбежавшиеся мысли в единую кучу. — Какие? — Сырные, — тупо отвечаю я. — Хорошо, я сейчас приготовлю, — отвечает Пит и разворачивается, чтобы уйти. — Стой, ты? — доходит до меня. — А где мистер Мелларк? Пит останавливается в проходе и задумчиво смотрит на меня. Он некоторое время молчит, прежде чем ответить. — Они навещают мать сегодня вечером. В больнице определённые часы для посещений. Я ничего не понимаю, поэтому только хмурюсь. Пит, видимо, понимая, что мне больше нечего сказать, исчезает за порогом кухни. В смысле в больнице? Что миссис Мелларк делает в больнице? Она больна? Почему мистер Мелларк… Ролс не упомянул это вчера? И поэтому ли в доме было так тихо? Я больше не могу пытаться понимать математику. Мысли не цепляются ни за какие квадратные уравнения, всё идёт прахом, я не запоминаю лица покупателей и не уверена, что выдаю им правильную сдачу. Проходит полчаса, и к этому времени я уже чувствую себя совсем не в своей тарелке. В моей голове уже складывается тысяча теорий и предположений, не подкреплённых никакими фактами. Пит возвращается с корзиной свежей выпечки. Он передаёт её мне, и когда я забираю, мои ледяные пальцы случайно касаются его тёплых. Мне будто нужно что-то сказать. И я правда хочу что-нибудь сказать, просто не знаю что именно. Он снова собирается уйти, скрыться от меня в темноте своего дома, но в последний момент я, прикусив губу до боли, произношу: — Пит? Он навостряется, его мягкий взгляд голубых, как у отца, глаз скользит по мне с лаской, которая пугает, и я снова теряю нить. Но он продолжает стоять в проходе. Стоять и ждать. — Мне жаль. Надеюсь, она поправится. Пит уводит взгляд от меня куда-то в сторону и неуверенно качает головой. — Это вряд ли, но спасибо, Китнисс. Моё имя на его устах звучит слишком трепетно. Слишком неожиданно. Он никогда не обращался ко мне. И отчего-то его мягкий тон заставляет меня чувствовать нас немного ближе. И я смелею под этим приятным натиском. — Расскажешь? Пит вздыхает, бросая грустный взгляд на кухню, но закрывает дверь и медленно подходит ко мне. — Особо нечего рассказывать. Сердце. Мне хочется пошутить, что оно у неё всё-таки, оказывается, есть, но я молчу. Не потому что это неуместно при Пите, а потому что всё серьёзно. Его мать, каким бы отвратительным человек она ни была, может умереть в любой момент. — Почему ты не с ними? — Кому-то нужно было остаться. Он произносит это и замолкает. Руками он всё продолжает перебирать маленькие чайные шоколадки на прилавке и не смотреть на меня. — И почему это должен был быть ты? — продолжаю допытываться я. — Потому что я так захотел, — отвечает он, наконец поднимая на меня глаза. В них грусть. Печаль. Немного злости. На меня? Нет. Нет, его злость направлена не на меня, я это вижу и чувствую. — Это всё из-за… — я не осмеливаюсь произнести то, о чём мы оба знаем. Мать била Пита. Даже в тот злополучный день, когда Пит был так добр ко мне, за эту доброту он поплатился красной отметиной на своём лице. Я видела это и знаю. Наверное, ещё и поэтому чувствую себя перед ним в таком долгу. Он не отвечает, просто пожимает плечами. Странный порыв обнять его заставляет холодок пробежаться по позвоночнику. Я знаю каково это — потерять родителя… Можно даже сказать, что я знаю каково это потерять двух, потому что после смерти отца в шахтах, моя мать впала в депрессию, и кормить семью — то, что от неё осталось — пришлось мне. Но как одиннадцатилетний ребёнок может прокормить мать, которая словно зомби слоняется по дому, и семилетнюю сестру, которую помимо еды, нужно обеспечивать одеждой, учебниками и любовью? Государственных денег, которые мы получили из-за потери кормильца не хватало. Было сложно. Настолько, что однажды я была готова сдаться. И я почти сделала это, если бы не Пит и его горячий хлеб, за который он получил сполна. Этого хватило мне для того, чтобы в тот день накормить сестру и мать. А на следующий день в школьном дворе, наткнувшись на его взгляд, я сразу же отвела его в сторону. Мне хотелось отблагодарить его, но какая-то неловкая пропасть не давала мне это сделать. Тогда мой взгляд упал на одуванчик посреди зелёной поляны. Первый одуванчик в том году, который я увидела. И он подарил мне надежду. Тем же днём мы с Прим отправились на луговину и собрали целую корзину жёлтых цветов. Мы могли питаться салатом целую неделю до тех пор пока мне не исполнилось двенадцать, и я встала на стандартный учёт в школе. Тогда я имела право получать субсидии от школы. У нас появилась крупа, масло и другие необходимые жизни вещи. Тогда мы по-настоящему начали выживать. А позже я решилась выбраться в лес, но это совсем другая история. Но началась она именно с Пита. И сейчас дело в нём. Если бы не он тогда под дождём. Не его хлеб. И не его жертва, всего этого могло бы и не быть. Я могла сгинуть в иной мир прямо под той яблоней, что он так искусно разрисовал. Но этого не произошло. И как бы сильно неловко я себя сейчас ни чувствовала, я переступаю через это дурацкое, рушащее столь многое, чувство и обнимаю крепкое тело Пита. Он ошеломлён не меньше меня. Но я не разжимаю рук. Просто хочу дать понять ему, что я понимаю. И, наконец, через пару мгновений я чувствую его тёплые руки на своей спине, и вдруг весь мир исчезает.