Мой любимый десерт

Когда ранним утром поезд останавливается на дозаправку, я уже не сплю. Слишком привыкла вставать рано, обычно с первыми лучами солнца. Я думала, что спать в таком незнакомом, чужом и отстранённом месте будет сложно и некомфортно. Но сон оказывается крепким и глубоким, не впускающим сквозь свои двойные пуленепробиваемые окна вагона ни один кошмар. Мне разрешают выйти на станции, пока поезд стоит, и я пользуюсь этой маленькой привилегий. Сейчас мы где-то в Дистрикте-9. Местность мне совсем незнакомая. Но воздух влажный и душный, даже в такое раннее время суток. Я прогуливаюсь, не желая возвращаться в замкнутое пространство, из которого нельзя выбраться, когда пожелаешь. Но уже через несколько минут меня окликает служащая женщина и просит вернуться в вагон. Я решаю позавтракать сразу, как только в общее купе приносят еду. Только во время обеда и ужина за нами ухаживают, так что в этот раз нужно накладывать себе самой. Зато с утра нас удостаивают куда более разнообразным выбором явств. Я подхожу к стойке и выбираю себе блюда. Так даже удачнее. Не придётся ни с кем пересекаться, пока они все спят или готовятся к выходу. После приёма пищи, когда я возвращаюсь в свою комнату, меня начинают одолевать ранними звонками. В Двенадцатом все проснулись. Я отвечаю на каждый вопрос и благодарю за каждое наставление и пожелание. Время тянется невыносимо медленно. Я пытаюсь занять себя всем и ничем одновременно. Я взяла книги по математике и некоторым другим предметам, чтобы за время моего отсутствия не отставать даже от отстающих. Но решение задач никак не идёт, а сконцентрироваться на тексте практически невозможно. С обычным чтением какой-нибудь из книг та же проблема, поэтому я бесцельно возвращаюсь к своему телефону каждые пять минут, обновляя странички и листая меню, будто бы что-то может вдруг измениться. Приближается время обеда, и я уже не могу избегать своей компании. В животе предательски урчит, значит, пропускать приём пищи не вариант. Да и бессмысленно. Перед самым нашим приездом будет ещё ужин. За столом я оказываюсь первой и одинокой, и какое-то время я даже надеюсь, что так оно и останется, а я успею спокойно доесть и уйти. Но мисс Мейсон рушит эту мою фантазию своим появлением. — Какие люди решили почтить нас своим присутствием, — она вальяжно обходит стул и присаживается на него. Служащий ставит перед ней тарелку. — Просто я встала и позавтракала раньше, — отвечаю я, утыкая взгляд в кружевную салфетку. — Да, знаю, мне сообщили. — Вас тоже вчера не было на ужине, — я поднимаю на неё свои глаза. Женщина двадцати с лишним лет, тёмные волосы по плечи, косая чёлка с малиновыми прядями. Её глаза всегда хватко цепляются в тебя, если она этого хочет. Вот как сейчас, щурит взгляд, проникая куда-то за подкорки сознания, выискивая там что-то, что можно использовать. Иногда я боюсь её. Наша учительница физкультуры симпатичная, и, наверное, для многих парней даже горячая, но пугающая до чёртиков, так что никто не смеет даже отпускать шуточки на её счёт. — Давай-ка договоримся вот о чём. На время этой поездки я тебе не «мисс Мейсон», не «Вы, Вам и Вас», а просто Джоанна. Но не Джо, не смей так наглеть, мы не подружки. — Зачем же тогда это всё? — Чтобы вы, детишки, чувствовали себя комфортнее, — доносится чуть хрипловатый голос из дверного проёма. Директор Эбернети одет в то же самое, в чём был и вчера, только сегодня без пиджака и рубашка намного более мятая. Наверняка он так и уснул. — Так что теперь, когда мы одна дружная команда, для вас мы просто Джоанна и Хеймитч, которые всегда вам помогут. Очень сильно сомневаюсь в этом, и эта недовольная мысль отражается на моём лице, когда я непроизвольно кривлю его. Но стараюсь быстро одёрнуть себя и натянуть улыбку. — Кстати о команде, где Пит? — спрашивает мисс Мейсон, хмуря брови. Я лишь пожимаю плечами, когда учителя наконец принимаются за обед. Вскоре разговор заходит о стратегии нашего продвижения, и между ними загорается спор. Мисс Мейсон довольно вспыльчива, так что даже не участвуя в разговоре, я чувствую себя так, будто сейчас попаду под её горячую руку. Это заставляет меня сильнее вжиматься в стул и есть еду быстрее. А Пита всё нет. Он мог бы как-то отвлечь их и даже успокоить. У него бы это получилось. — Нет, нужно рубить на корню. В прошлом году твои неторопливые завоевания сердец ничего не дали. Средний мальчишка Мелларк продержался немногим дольше девчонки, — громким голосом возмущается учительница. — Заинтересовать зрителя нужно в самом начале! — Да, в том году у нас не получилось. Но ты говоришь не о заинтересованности зрителя, а о показном устранении врагов. Ни один из этих ребят не способен на подлость, — директор указывает рукой на места, где сижу я и должен сидеть Пит. Мисс Мейсон бросает взгляд на меня и задерживает его. — Китнисс, вот насколько сильно ты хочешь победить? Я застываю, смотря то на неё, то на директора. Он-то знает, что я даже находиться здесь не хотела и что заявление не подавала. Но теперь мне нельзя сдаваться, если я решила идти до конца и осуществить задуманное. И мне нужно, чтобы они помогли мне продержаться. Поэтому я поспешно отвечаю: — Очень сильно хочу. Брови директора Эбернети взлетают вверх от удивления, а лицо мисс Мейсон рассекает довольная улыбка. — И пойдёшь на всё ради своей победы?  Ради победы Пита. Чтобы вернуть ему долг. И я не знаю, что значит её «всё», но я неуверенно киваю. — Видишь, Хеймитч. У тебя здесь прекрасное свеженькое тесто, лепи из него что хочешь, — а потом она заливается смехом, отпущенной ею шутке. Точно. Мы же оба работаем в пекарне. Ха-ха. — Ты вообще меня не слушаешь? Ты говоришь не только о привлечении внимания. Что ты сказала насчёт того, чтобы спихнуть с пьедестала пару человек? — А что я такого сказала? Это жестокое соревнование. Если этого не сделают Китнисс и Пит с другими, другие сделают это с ними. Или ты не помнишь события трёхлетней давности? — О, я прекрасно помню события трёхлетней давности. И прекрасно помню, что это ты запудрила тому парню мозги, девчонку в итоге увезли в реанимацию, а его в участок. От таких непонятных мне обрывистых подробностей мне становится не по себе. Я смутно помню тот случай три года назад. Парень из Седьмого хотел привлечь на свою сторону девочку из Второго, чтобы они могли объединиться и выйти в лидеры. Дальше бы, конечно, пришлось разойтись, но до того ещё было много времени. Они вроде немного сдружились и в один из свободных вечеров небольшой компанией отправились в бар. Я не знаю подробностей, но на утро по телевизору сообщили, что девочка из Второго и этот парень выбыли. Про реанимацию и полицию не было ни слова, и никто не знает, что случилось. Кроме, судя по всему, наших учителей. Теперь это всё не кажется мне какой-то глупой детской забавой ради стипендии. Слова про перегрызания глоток и мои собственные намеренные преувеличения становятся явью. Между учителями разгорается горячий спор, когда мисс Мейсон шикает на директора за упоминание об этом случае при мне и пытается отвлечь внимание, а он повышает голос, пытаясь всё же настоять на своём. Я не могу это выносить, поэтому встаю из-за стола. — Пойду найду Пита, — сообщаю я, хватаясь за мелькнувшую в сознании идею, как за спасительную соломинку. Его купе не так далеко от моего. Вообще-то они по соседству. Когда я подхожу к двери, она оказывается не заперта и автоматически открывается передо мной. Я вхожу и застываю на пороге, потому что в комнате пусто. Прислушавшись к звуку, я понимаю, что за дверью слева льётся вода. Планировка такая же как у меня, поэтому я знаю, что это ванна. Наверное, Пит моется, и я могу подождать его здесь. Мне почему-то не хочется идти в свою комнату. Воспоминания, которые оживили мистер Эбернети и мисс Мейсон как-то странно повлияли на меня и теперь мне неспокойно. На кровати Пита лежит альбом с немного торчащими из него в разные стороны выдернутыми листами, и я уже заранее знаю что это. Я подхожу к кровати, потому что любопытство оказывается сильнее контроля, но моё внимание вдруг привлекает нечто другое. На тумбочке стоит прозрачный стакан, наполовину наполненный водой, которая лишь едва дребезжит из-за движения поезда. А в воде стоит мой одуванчик, который я думала, что потеряла вчера. Должно быть, Пит нашёл его, но зачем ему ставить его в воду, да ещё у своей кровати? Пальцами я касаюсь цветка. Ещё не завядший, но это ненадолго. Одуванчик один из самых живучих сорняков. Но только пока он растёт в земле. Если сорвать его, то от гибели не спасёт даже вода. Надеюсь, я не такая же как он. Я оставляю цветок в покое и возвращаю своё внимание к альбому. Руки тянутся взглянуть, что там. Может быть, поездка вдохновила Пита на что-то новое, что он ещё не выложил на свою страничку в инстапанеме из-за паршивого интернета. Но я успеваю только коснуться обложки и случайно оставить на ней жёлтый след от пыльцы одуванчика, когда дверь ванной открывается, а я отскакиваю от кровати. Пит удивлён не меньше меня. Он — моим бесцеремонным вторжением в его комнату, я — его внешним видом. На нём нет ничего, кроме полотенца, повязанного на талии. Вода с его мокрых белокурых волос стекает по рельефным широким плечам, ручейками опускаясь ниже по голому торсу. Его светлая кожа переливается и каждое очертание становится особенно подчёркнутым. Всё это я успеваю разглядеть в мельчайших подробностях до того, как догадаться отвернуться. — Прости, — бормочу я. Чёрт, а он ведь мог выйти и вовсе без полотенца. Это же его купе, кто здесь мог быть? Кто знает, может, дома Мелларк так и делает? — Что ты здесь делаешь, Китнисс? — его голос уже не удивлённый, просто заинтересованный. — Тебя не было на обеде, и я… Мисс Мейсон и директор… — Разве они не просили называть их по именам? Я резко поворачиваю голову и бросаю на него недоверчивый взгляд. — Серьёзно? Ты будешь называть их просто Хеймитч и Джоанна? — Да, — Пит пожимает плечами и вторым полотенцем поменьше принимается вытирать волосы, промакивая их, а те в свою очередь закручиваются в обворожительные кудряшки. — Это, конечно, немного странно, но это должно ослабить напряжение между всеми нами. — Вряд ли это поможет с напряжением, — вздыхаю я, полностью разворачивая к нему корпус и скрещивая руки под грудью. Однако на Пита и его тело я всё равно не могу смотреть. — Они там всё время собачатся. — Не обращай внимания, я уже успел понять, что это их обычная манера общения. Так что ты здесь делаешь? — Я… Как я уже сказала, тебя не было на обеде, и я хотела оттуда уйти, поэтому… Ты не мог бы одеться? — произношу я, когда мне надоедает пытаться вести диалог с потолком. Пит хмыкает, но удаляется в ванную. Перед тем как исчезнуть за дверью, я бросаю последний взгляд на его сильную спину и закусываю губу. Я никогда не была ценительницей мужских тел. Мне это просто было не нужно и неинтересно, но тело Пита кажется невероятно красивым, особенно для его возраста. Вот как сказывается работа в пекарне с самого детства и занятия борьбой. Он выглядит старше и крепче многих наших ровесников, это должно понравиться капитолийцам. Хотя я и так не сомневаюсь, что он понравится им. Даже если будет скрывать своё тело под мешковатым худи, как обычно делает дома, или держать все свои умения при себе, черезчур скромничая. Он возвращается быстро. Уже переодевшись в обычные чёрные трико и серую хлопковую футболку. Теперь мне намного легче смотреть ему в глаза. Хорошо. — Значит, ты хотела от них слинять? — Да, они… — я опускаю глаза и присаживаюсь на край кровати Пита рядом с заляпанным мной альбомом. — Они кое-что упомянули. Помнишь, три года назад был довольно непонятный случай, когда несколько ребят выбыли просто так? Пит сосредоточенно смотрит на меня, сжимая в руках своё полотенце для волос, и садится рядом, поэтому я продолжаю. — Я никогда не воспринимала конкуренцию здесь как что-то серьёзное, обычно я шутила о жестокости этих «игр», но сегодня они упомянули про девушку и реанимацию и… теперь я совсем не знаю, что думать об этом месте. Пит громко вздыхает, и я поднимаю на него глаза. На его лице странное выражение, и я понимаю, что он что-то знает. — Ты же знаешь, что каждый из моих братьев оказывался здесь, так? — спрашивает он. Ну как же я могла забыть? Каждый из Мелларков это достояние нашей школы. — В том году, когда это случилось, Бейгл был здесь. Он даже был в том клубе, в который они отправились тем вечером. Я слушаю его как заворожённая. Я совсем не помнила в каком из годов в Капитолий поехал старший брат Пита. — Та девушка, Энорабия, их тогда осталось всего около десяти или примерно около того — многие выбыли очень рано. Некоторые ребята из дистриктов вроде Первого, Второго и Четвёртого объединились втихомолку и хотели избавиться от других конкурентов. Но Энорабия совершила ошибку. Она связалась с кое-кем не из их круга. — Парень из Седьмого, — вставляю я, кивая головой. Пит подтверждает. — Да. Брат сказал мне, что между ними было что-то. Может, любовь, не знаю, может, банальный сговор. Но её дружки узнали об этом и решили наказать их обоих. В клубе они накачали Энорабию наркотиками до передоза, а затем дали показания против того парня из Седьмого. Я сижу, словно в остолбенении, с открытым от ошеломления ртом. Накачали наркотиками школьницу. Другие школьники. И дали показания против ещё одного. Что это ещё за игры такие? Я всегда думала, что здесь оказываются в основном только ботаники, желающие получить стипендию, но никак не те, кто… Они же могли её убить! — Здесь всё немного не так, как показывают по телевизору, — виновато произносит Пит. — Но зачем они это скрывают? Разве капитолийцам бы не понравилось смотреть на такое дерьмо? — недоумеваю я. — Это вполне в их стиле. — Им бы понравилось, а вот дистриктам нет, иначе родители не пускали бы своих детей. Наше счастье, что вся эта чушь на добровольной основе. Дело замяли в глазах общественности, но Энорабия с тех пор в коме, а парень сидит, хотя ему даже не могут выдвинуть нормальные обвинения, пока она не очнётся или умрёт. У меня отвисает челюсть. — Но… А как же остальные? Твой брат, например, они же знают, что парень не виноват? — Знают, и они говорили об этом. Но кому поверят больше? Детишкам элиты из богатых дистриктов или оборванцам из Одиннадцатого и Двенадцатого? От несправедливости я до боли прикусываю щеку, а мои ногти впиваются в ладонь. — Но… почему же тогда ты так хотел попасть сюда, если знаешь, что тут творится? — Заявку меня уговорила подать Делли, а она не знает этих подробностей. Да и мать всё питала надежды, что хоть один из нас сможет достичь чего-то. А Брец, который ездил в прошлом году, сказал, что ребята из «профи» были вполне нормальными и не было никаких инцидентов. Возможно, тот случай был единичным. Однако теперь мне всё равно не по себе. Во что я ввязалась? И неужели про этот случай ничего не знала даже Мадж, которая буквально и отправила меня сюда. А учителя? Почему они продолжают подбивать нас на это? — Почему они делают это? — я вглядываюсь в лицо Пита. — Учителя, правительство, все. — Потому что надежда сильнее страха, — отвечает он, кладя свою руку поверх моей и заставляя меня перестать калечить себя. Требуется пара минут на переосмысление всего, что я узнала. Я знала о конкуренции, подставах с баллами, фальсификации, сливах, публичных унижениях, но не о таком. Не о попытках обвинения в убийстве или наркотиках. Несколько детей просто взяли и сломали жизнь двоим другим, просто потому что им не понравилась их связь. И теперь, смотря в эти голубые глубокие глаза, я не знаю, что делать. Одна часть меня хочет защитить его ещё больше, а другая боится, хочет развернуть чёртов поезд и вернуть нас обоих домой. Но есть и третья часть, что прячется за спинами остальных. Совсем крохотная, едва заметная, но такая тёмная. Часть, что хочет побороться с этой системой, если кто-то вновь захочет провернуть нечто подобное. Такое ведь нельзя спускать с рук. И кто знает, насколько повезёт с соперниками нам. — Просто, Китнисс, будь осторожна. Не доверяй никому, и ты не пострадаешь, — шепчет он. Мысли вдруг вихрем уносятся из моей головы, когда я осознаю, как тяжело дышу. Грудь вздымается вверх при каждом обрывистом вдохе, а в горле пересыхает. Всё, что я вижу перед собой, это взволнованное лицо. Чувствую запах мыла, который не смог перебить уже привычный для него аромат корицы. Это заставляет меня ухмыльнуться, и лицо Пита тоже расслабляется. Но мы оказываемся слишком близко друг к другу. Его губы всего в нескольких сантиметрах от моих. И я вырываю свою руку из-под его. — Ты… ты рисуешь в дороге? — спрашиваю я, хватая его альбом в руки. — Так, немного, — отвечает он, напрягаясь. — Я могу посмотреть? — спрашиваю я. Пит опускает свой взгляд на альбом, а затем снова на меня и вниз. — Нет, — произносит он с улыбкой. — Но я вижу, ты уже пыталась сделать это и без моего разрешения. Мои щёки начинают гореть, а пальцем я принимаюсь оттирать жёлтое пятно с обложки, но только лишь размазываю его в ещё большую кляксу, и Пит смеётся. — Дай сюда, — он забирает альбом и берёт карандаш с тумбочки. — Это уже не исправить. — Я не хотела портить его, — бурчу я, перебирая свои пальцы. — Ты не испортила. Вот, смотри. Пит делает на обложке несколько штрихов, овал, а затем снова штрихи, но поменьше. У меня на глазах прорисовывается настоящий рисунок. Этот цветок. Тот самый одуванчик, что стоит в стакане. Теперь это жёлтое пятно превратилось в нечто красивое и яркое. — У тебя талант, — произношу я, касаясь его плеча своим. — Это ерунда. Я просто с детства украшал торты в пекарне. — Вряд ли твои торты были похожи на это или на то, что ты обычно выкладываешь в свой аккаунт. Так что хватит скромничать, — улыбаюсь я, когда его глаза встречаются с моими. — Ладно, подловила. Воцаряется неловкое молчание, и я уже подумываю уйти, поэтому встаю, но Пит вдруг берёт свой стакан с моим одуванчиком и протягивает его мне. — Ты, кстати, потеряла. Я решаю подыграть ему. — Серьёзно? Я думала, это ты решил взять с собой что-то из дома. — Со мной много чего из дома, — мягко улыбается он, пока ласка плещется в его взгляде. Странное чувство зарождается в животе, когда я запоздало понимаю, что уже приняла стакан и просто продолжаю пялиться на Пита. Я сглатываю и разворачиваюсь. Но на пороге его голос снова окликает меня. — Китнисс? Я поворачиваю голову и смотрю на него. Пит встаёт, кладёт свой альбом на кровать и, пока я жду, вырывает оттуда одну из страниц. Он подходит ко мне, сворачивая листок. — Надеюсь, ты не будешь сильно на меня за это ругаться. — Он протягивает лист, и я принимаю и его. — С днём рождения. Моя рука замирает на весу, а глаза расширяются. Не сразу, но я начинаю хлопать ресницами, словно идиотка. Мне хочется задать тысячу интересующих меня вопросов, но я лишь говорю монотонное «спасибо» и выскальзываю за дверь. Оказавшись в своей комнате, я сразу прислоняюсь к стене и скатываюсь по ней вниз. Отставляю стакан с цветком в сторону и крепко сжимаю бумажку, боясь раскрыть и посмотреть. Откуда Пит Мелларк знает, что у меня сегодня день рождения? Об этом дне знают не так много людей, и Пит точно не входит в их число. Но он откуда-то узнал. Я раскрываю листок и смотрю на его содержимое. Я никогда не считала себя сентиментальной, но глаза вдруг щиплет от слёз, и я прижимаю листок к груди. Очевидно, что это рисунок. Быстрая, но искусная зарисовка меня и Прим, сделанная Питом. Я уехала из дома только вчера, а разговаривала с сестрой и мамой сегодняшним утром, но уже так ужасно скучаю по ним и по дому. Я абсолютно точно решаю, что этот рисунок теперь является моим любимым рисунком Пита, как бы сильно мне ни нравились другие его работы. И моё скудное «спасибо» теперь кажется мне ужасно жалким. Он подарил мне не просто картинку, а ещё один кусочек моего дома, который не завянет и сможет быть со мной на протяжении всего этого пути. То тепло в груди, что слабо тлело по отношению к этому парню, сейчас неистово жжёт. И я не знаю, что это значит, снова моё вездесущее чувство долга или обычная благодарность, но я действительно чувствую потребность поблагодарить его за это как следует.