Мой любимый десерт

Помпезное шествие, цель которого увековечить наше прибытие и ознаменовать дату очередных соревнований среди школьников со всего Панема. Торжественные мелодии и выкрики толпы слышны с улицы, куда наша колесница выедет уже через три… две… одну… Солнце, властвующее небосводом, тут же бьёт в глаза, заставляя щуриться. Это грозит макияжу слезами, поэтому я опускаю взгляд вниз. Пит стоит рядом со мной, держится одной рукой за колесницу, как и я, чтобы не упасть. Второй рукой он немного нервно потирает переливающуюся огненным мерцанием под солнечным светом ткань, немного волнуясь. Я прекрасно понимаю его, потому что проделываю всё то же самое, когда ладошки покрываются испариной из-за нервов. И проделав этот манёвр в очередной раз, мне вдруг хочется взять его за руку, что я и делаю, не раздумывая. Эмоции скачут от постоянных выкриков и скандирования имён, но всё это уходит на задний план, затухая в сознании, пока сердце бешено бьётся, когда удивлённые голубые глаза смотрят на меня. Я не слышу ни звука, не вижу толпы людей и столба искр, увивающихся за нами, не мчусь на скорости, еле стоя на ногах. Мир просто замирает на какую-то долю секунды. И эта секунда превращается в вечность. Но потом всё так же резко прекращается, как и началось, когда наша колесница останавливается в центре. Мир наполняется шумом, неприятно давя на разум, а странный зрительный контакт, явно наполненный чем-то большим, чем просто удивлением, разрывается. Но я не спешу отпускать руку Пита, как и он, только крепче сжимая мою. Я так сильно волнуюсь. До сегодняшнего утра я ни на миг не сомневалась, что смогу выдержать всё это, весь этот пафос и цирк, но с каждой новой минутой мандраж всё больше равладевал моим телом и разумом. Пит не может меня успокоить. По какой-то причине, сейчас, рядом с ним, мне ещё более волнительно чем прежде. На балкон величественного здания выходит президент Панема — Кориолан Сноу, старикашка, который, вероятно, прожил уже пять моих жизней, но при этом выглядевший максимум на три. Капитолийская медицина творит чудеса. Это в дистриктах жители загибаются от тяжёлой работы к шестидесяти годам, и то таких практически нет, а в Капитолии прожорливые толстосумы беззаботно проживают больше ста, продлевая себе жизнь за счёт лекарст и, возможно, жизней других людей. Президент начинает произносить торжественную речь в честь открытия соревнований, но я его не слушаю, каждый год меняется только число, какими по счёту они следуют. Мне противно смотреть на его пухлые губы, обрамлённые белоснежной бородкой с усами, и змеиные голубые глаза. Не такие голубые, как у Пита. Эти блеклые, острые, колючие, одним словом — неприятные. Поэтому теперь, когда у меня есть возможность, я с удовольствием разглядываю наших будущих соперников, которых мне придётся, как выражается мисс Мейсон, спихнуть с пьедестала. И смотря на самодовольные лица некоторых из них, мне уже и самой действительно хочется это сделать. Каждый дистрикт выглядит в соответствии с деятельностью и отраслью, произрастающей там. Наш дистрикт угольный, обычно наших участников на парад одевают как шахтёров, пытаясь украсить всё это какими-то чёрными или серыми лентами и даже бантами, что выглядит крайне нелепо и глупо. Но в этом году нам с Питом ужасно повезло, ведь у нашего дистрикта появился новый стилист. Признаться честно, напуганная восхвалениями Эффи, я готовилась увидеть перед собой какого-нибудь жеманного дядьку, но наш стилист оказался крайне приятной личностью. Я даже удивилась, что он родом из Капитолия. Не верилось, что живя всю жизнь в мире, который похож на сахарную вату и розовый кукольный домик, можно остаться простым и невычурным человеком. Цинна сотворил с нами настоящее волшебство. Его команда привела нас в порядок, а он одел нас в роскошные одеяния, так или иначе кричащие о том, откуда мы родом. Но вместо робы и каски, на нас элегантные чёрные наряды, обтягивающие наши подтянутые тела, по которым словно волнами маленьких молний протекает жидкий огонь. Это похоже на раскалённую лаву, бегущую мелким узором, или на тлеющий и разгорающийся снова и снова уголёк. А потом этот огонёк вырывается искрами, оставляя после нас действительно видимый всем шлейф. Нам обоим уложили волосы, сделали макияж и маникюр. Глаза Пита просто подведены чёрным карандашом, надо мной же поиздевались побольше. Но я видела нас в зеркале перед выездом. Мы оба выглядим слишком роскошно, чтобы жаловаться хоть на что-то. Даже учитывая мою сдержанность и врождённую скромность, я уверенно и ни капли не лукавя могу заявить, что мы выглядим эффектнее всех присутствующих здесь участников. Первый дистрикт по привычке осыпан драгоценностями и блистает, но это уже ни у кого не вызывает никакого удивления и восторга. Участники из Четвёртого в роскошных нарядах, невероятным отливом переливающихся на солнце, словно в воде плещется какая-то сказочная рыбка, но их лица настолько мрачные и непоколебимые, что это портит весь антураж и они полностью блекнут на фоне улыбающихся и лучезарных нас. Я обращаю внимание на совсем юную девочку и парня примерно моего возраста — может быть, старше — из Одиннадцатого. Они тоже с интересом разглядывают нас, впрочем, как и все остальные, никому нет дела до речи президента. Но в их взгляде злобы, направленной по отношению к нам, меньше всего, по сравнению с другими-то. Скорее, здоровый интерес и любопытство. Я даже улыбаюсь им, и хотя от темнокожего парня, выглядящего сурово, я не получаю ответа, девочка улыбается. В её глазах загорается огонь, а щёчки розовеют, и внутри у меня что-то резко колит от тоски по дому и Прим. Речь президента Сноу заканчивается, и публика взрывается овациями. Чему же они так радуются? Неужели так здесь постоянно? Что ни событие, то праздник. Сменилось руководство региона — закатим пирушку; у президента родилась внучка — устроим грандиозный приём во дворце; среди учеников всех сословий проводят какой-то глупый абсурдный конкурс — устроим им парад, пусть посмотрят, каково это — жить в столице. Лошади немного беснуются, увозя нас обратно туда, откуда мы выехали, и когда наконец мы оказываемся в довольно тёмном, по сравнению с улицей, и прохладном помещении, на подобии ангара, я могу вздохнуть спокойно. Только лишь когда нам приходится слезть, я разлепляю наши с Питом руки и осознаю, насколько крепко сжимала, отчего мне становится даже как-то немного неловко. — Вы были просто великолепны, — подлетает к нам Эффи, бодрым семенящим шагом опережая всю нашу компашку. — Всё внимание было только на вас! Никакой Первый дистрикт не сможет похвастаться такими бриллиантами. А как вы держались! Я рдею от её слов и смущённо улыбаюсь, посылая ментальную благодарность присоединившемуся Цинне. Это всё его заслуга. Уверена на все сто процентов, наряди нас кто-нибудь в шахтёрскую робу, я бы вряд ли смогла даже под угрозой смерти выдавить из себя улыбку, не говоря уже о хоть капли искренности в ней. — Огонь очень идёт тебе, Китнисс, — говорит Цинна, а затем ещё что-то сообщает Питу. — Да-да, весьма неплохо, детка, — развязной походкой приближается к нам Хеймитч. — А Вам ко мне-то подходить не опасно? — язвлю я и тут же затыкаюсь. Он же мой директор, с чего я так с ним разговариваю? Я ожидаю праведного гнева, готового обрушиться на меня, но серые глаза напротив лишь щурятся всего секунду, а затем он разражается громким хохотом, что вводит меня в замешательство. — Неплохо, солнышко. Но я же просил, обращайся на Ты. Я облегчённо выдыхаю и бубню что-то про то, что мне просто нужно привыкнуть. Джоанна по большей части ведёт себя молчаливо, пристально следя за нашими будущими противниками. Словно зверь, она изучает повадки других животных, чтобы в нужный момент знать, по каким местам бить. Иногда она перешёптывается об этом с директором, но мы с Питом в целом остаёмся всё в том же неведении. — Сегодня вечером в вашу честь пройдёт вечеринка! — предупреждает Эффи. — Причёски распустить, макияжи смыть, ждать команду подготовки, а вот ваши новые наряды уже ждут вас в ваших спальнях, давайте, идите переодеваться, топ-топ, — подгоняет она нас как малых детей, когда мы оказываемся на двенадцатом этаже нашего временного дома. В комнате на постели оказывается оранжевое платье, от которого я прихожу в ужас. Но вспоминая, что его сделал Цинна, я немного успокаиваюсь и решаю всё-таки натянуть его на себя. На моё удивление, я действительно не выгляжу как клоунесса. До этого момента я и не знала, что этот цвет мне идёт. Платье-футляр хорошо сидит по фигуре, а накидка с непривычным для меня рукавом, прикрывающая плечи, обеспечит хоть какую-то защиту от вечерней прохлады. Мой макияж уже смыт, а волосы распущены из высокого хвоста, в котором они были, когда в комнату врывается команда подготовки. Три странных пёстрых личности, к которым я до сих пор не могу привыкнуть. У Флавия оранжевые, даже ярче, чем моё платье, кудряшки, у Вении красивые золотые татуировки под бровями, а Октавия при первой встрече удивила меня своей бледно-зелёной кожей. Я тогда даже решила, что она чем-то больна и так жалобно смотрела на неё, пока она не объяснила, что это просто издержки местной моды, и тогда напряжение отпустило меня. — Цинна как всегда на высоте, — восторженно, складывая губы уточкой и выпучивая глаза, заявляет Флавий. Они быстро приводят меня в «нормальный» вид. Лёгкий макияж, прямые волосы. В ожидании Цинны я прикалываю к накидке свою брошь, просто потому, что знаю, что сегодня нас будут много фотографировать и Мадж будет приятно её увидеть. Цинна приходит под самый конец и подвязывает мои волосы золотой лентой. — Вы сегодня были роскошны. — Только благодаря тебе, — улыбаюсь я. — Сомневаюсь в этом, — подмигивает стилист. Затем он отправляется к Питу, чтобы завершить последние штрихи у него. Я какое-то время разглядываю себя в зеркале и с изумлением понимаю, что действительно нравлюсь себе. А мой образ — этакая наивность, хорошо сыграет, если я всё же решу действовать по наставлениям Хеймитча, но с тактикой ещё совсем ничего неизвестно, вдруг они придумают что-нибудь похуже. Выйдя в гостиную, я обнаруживаю сидящих на диване Джоанну и Эффи. Обе они обращают свой взор на меня, когда я появляюсь, и резко замолкают, погружая комнату и всё пространство в звенящую тишину. — Ты просто, — произносит Эффи, смахивая вдруг навернувшуюся слезу с глаза, — просто невероятна. Слишком красивая. — В нашем случае «слишком» не существует, — довольно хмыкает Джоанна, но затем более ласково — что, видно, даётся ей с трудом — добавляет: — Но выглядишь ты прекрасно. Тут появляются Хеймитч, Цинна и Пит. Теперь я понимаю чувства, которые испытали эти женщины при виде меня, потому что теперь мы втроём погружаемся в это же состояние. Пит всегда был красив. Многие девочки в школе тайно или не очень тайно влюблены в него. Я никогда не задумывалась над этим, считая его внешность такой же обыкновенной, как и у всех остальных, но сейчас я будто бы вижу в нём что-то новое. Подводка смыта, волосы больше не приглажены, а лёгкими волнами распадаются в стороны. На нём чёрный костюм с золотыми пуговицами в тон моей броши и ленты на голове, а под ним лёгкий оранжевый свитер, точно так же соответствующий оттенку моего платья. Он выглядит таким взрослым и уверенным, что в какой-то момент я решаю, что теперь Брец на его фоне выглядел бы младшим из братьев Мелларк. — Как тебе наши наряды? — непринуждённо интересуется у меня Пит, поправляя манжет. — Я в восторге, — искренне отвечаю я. — Не думала, что мне идёт оранжевый. Никогда не носила его. — Очень зря. Люблю оранжевый, — просто говорит он, оставляя после этой фразы какой-то шлейф недосказанности. — Ну, все готовы? — спрашивает Хеймитч, которому явно не терпится прочесть карту бара на предстоящем мероприятии. Благо, ехать далеко не надо, да даже идти, потому что всё происходит прямо на заднем дворе здания, в котором мы проживаем. За те пару часов, что мы провели в подготовке, холл, ведущий на улицу, заметно изменился. Кресла сменили своё расположение, включилась цветная подсветка, вместо привычной общей. На улице в заднем дворике появились столы с роскошными закусками, из угла территории под такой редкостью здесь, как дерево, льётся живая музыка, а вокруг небольшого фантанчика, что прежде ограждали скамейки, толпится свора журналистов. Помимо них здесь ещё много совершенно незнакомых и ни о чём не говорящих мне лиц. Идея сегодняшнего вечера — знакомство участников. Но по истечении времени я лишь замечаю, как некоторые из них уже образовали свои группировки. Мне сложно просто взять и подойти к кому-то из них, завязав непринуждённый диалог. Для меня каждый из них окажется принуждённым. Я настроена слишком враждебно, словно нам предстоит убивать друг друга, а в конце остаться в живых сможет лишь один. Ощущения и мысли не из приятных. А вот Пит не такой. Сидя на краю фантанчика и попивая безалкогольный пунш, когда журналисты, — которых я кстати тоже избегаю, — наконец разбежались по разным углам территории, я наблюдаю за ним. Он легко подходит к другим ребятам и заводит дружеские беседы. Иногда обрывками я слышу их имена: Марвел, Катон, Цеп, Клов, хотя совсем и не запоминаю кто из них кем является. Единственный человек здесь, чьё имя мне действительно было бы интересно узнать, это маленькая, немного даже напуганная девочка, что улыбнулась мне на параде. Она стоит возле музыкантов и слушает музыку в своём пышной, словно облачко, платье. — Красивая музыка, — говорю я, наконец решившись и подойдя к ней. В руках я верчу пустой бокал из-под напитка, просто потому что мне крайне необходимо занять чем-нибудь руки. Девочка поднимает на меня глаза и улыбается самой искренней и наивной улыбкой. — Да, её мотивы слегка напоминают мне о доме. — Правда? — удивляюсь я, потирая одной рукой локоть другой. — У нас дома музыка не такая. — А какая музыка у вас дома? — спрашивает она, хлопая густыми пушистыми ресницами. — Ну, в ней больше слов, чем самой музыки, помимо угля, наш дистрикт славится отличными балладами. — Это правда, — отвечает она. — Меня зовут Рута, приятно познакомиться, — и протягивает мне маленькую ладошку. С её стороны это кажется таким доверительным жестом. Почти весь вечер помимо Пита я наблюдала за ней и не заметила, чтобы она тоже заводила множество новых знакомств. — Китнисс, — я отвечаю на её рукопожатие. — Мне, на самом деле, тоже очень приятно. Здесь маловато личностей, с которыми захотелось бы просто познакомиться, не то что завести дружбу. Рута слабо хихикает и бросает взгляд куда-то в сторону. — Ну, кажется парни из наших дистриктов тоже неплохо сдружились. Я слежу за её взглядом и тут же обнаруживаю Пита рядом с тем самым грозным темнокожим парнем. Если уж Пит не выглядит на свой возраст среди наших сверстников в Двенадцатом, то этот парень тем более. Они просто стоят в небольшом отдалении от всех и вполне заинтересованно о чём-то беседуют. — Он выглядит довольно сурово. Этот парень. — Цеп? Брось, он лапочка. Я смотрю на Руту во все глаза, и мы одновременно начинаем смеяться. Да уж, вот это лапочка. Остальную часть вечера я провожу уже менее скучно, мы с Рутой говорим о наших дистриктах, о семьях, я узнаю, что у неё много братьев и сестёр, я рассказываю ей о Прим, даже показываю её страничку в инстрапанеме. Как-то так получается, что мы записываем несколько забавных видео, делаем фото. В один момент Рута даже уговаривает сфотографировать меня с Питом. Наше веселье влияет на всех остальных по-разному. Уже явные «профи» негодующе смотрят на нас, словно мы поленца, которые вот-вот должны обратиться в пепел и рассеяться в воздухе, ничего после себя не оставив. Кто-то просто молча изучает, как, например, девушка из Пятого с копной рыжих волос, что держится от всех особняком. Однако кого оно явно радует, так это Эффи, которая суетится то тут, то там, незаметно подглядывая за нами, будто бы мы её не замечаем. К полуночи гости расходятся, а завтра нас ждёт интервью в научном комплексе, где Цезарь Фликермен будет донимать нас. Оказавшись на нашем этаже, я тут же скидываю туфли и ступаю босыми ногами на кафельный пол, испытывая самое настоящее блаженство. — Так лучше? — смеётся Пит, стягивая верхнюю часть своего костюма. — Намного, — почти стону я. Глаза слипаются, мне ужасно хочется спать. Завалиться в постель, как только я окажусь в комнате. — А так? — Пит вдруг неожиданно подхватывает меня на руках в воздух, и я чувствую себя здесь и сейчас, в этот самый момент, так расслабленно, так хорошо. Он кружит меня, а я смеюсь, не зная откуда находя на это силы. — Сейчас вообще вершина блаженства, — констатирую я, когда он проносит меня на руках в гостиную, где нас ждали, пока мы попрощаемся внизу в новообретёнными знакомыми, наши наставники. Эффи ахает от увиденной картины, и мы с Питом заглушаем смешки. Он ставит меня на пол, и мы опускаем головы, словно провинившиеся дети, хотя всё равно так и тянет смеяться. Знакомство с Эффи не оказалось длительным, чтобы понять, для этой женщины есть всего две важные вещи — расписание, которому чётко нужно следовать, и хорошие манеры, которые стоит соблюдать даже тогда, когда никто не видит. И сейчас мы наглым образом нарушили обе из ипостасей её жизни. — Какие же вы… — произносит она своеобразным тоном, подбирая подходящие слова. Я уже готова услышать любой максимально культурный, но укоризненный термин. — Какая же вы красивая пара. — А затем она пускает сентиментальную слезу и, умиляясь, утирает её. Я как ошпаренная поднимаю на неё распахнутые глаза. И следа улыбки не остаётся на моём лице. С чего она вообще так решила? — Мы не пара, — первым находит слова Пит, отчего я ещё более удивлённым взглядом смотрю на него. В его глазах я вижу какую-то смесь непонятных мне эмоций. Но всё равно решаю, что он просто увидел моё смятение и невозможность сказать что-то по этому поводу от ошеломления и решил не заставлять меня делать этого. Просто как всегда оказался куда более подкованным в этом деле. — Разве? — хмурится Эффи. Она непринуждённо пожимает плечами, будто ни капли не верит нам, что пугает меня. И коротко сообщив планы на завтрашнее утро, отправляется в свою спальню. И что пугает меня ещё больше, так это ошарашенный несомненно гениальной идеей взгляд Джоанны Мейсон и такой же, но куда более самодовольный взгляд директора Эбернети. И тут-то я понимаю, что, кажется, влипла.