Вольнодумец

О память сердца! ты сильней Рассудка памяти печальной. К.Н. Батюшков Полюбил бы я зиму, Да обуза тяжка... От нее даже дыму Не уйти в облака. И.Ф. Анненский

      Ехать пришлось через весь город, от коломенского Покрова в Соляной переулок. «Ванька», найденный у Калинкина моста, был пьян и потому вез скоро. Колючая снежная пыль, поднимаемая полозьями саней, заставляла Алексеева поглубже забираться в полость саней. За снежной и серой оттепелью пришли бесконечные петербургские ночи, с ледяными звездами в дегтярной черноте, такие, что груди больно вздохнуть и щекочет в переносице — только и успевай оттирать побелевшие щеки. Сани бойко ехали по Садовой, которая к Невскому становилась все более светлой и унавоженной. Чаще замелькали полосатые полицейские будки, показался Ассигнационный банк. Алексеев нарочно отвернулся влево, чтобы не видеть Пажеского корпуса и не бередить воспоминания.       Найдя нужный дом, насилу добудился пьяного швейцара, а поднимаясь в квартиру, загадал, чтобы доктор не уехал в театр или маскарад. Камердинер, забирая рекомендательную записку, заговорил по-французски. И едва расторопный и трезвый лакей успел принять его шинель и шпагу, Алексеева попросили в кабинет.       Попав в тепло, он почувствовал усталость и сонливость, ему было досадно на себя и на всю эту историю и хотелось поскорее покончить с этим. Он одернул вицмундир и намеренно бодро отрекомендовался:       — Поручик кавалергардского полка Алексеев! Евгений Петрович, — хозяин в синем шлафроке, застывший с его записочкой у лампы, удивленно приподнял светлые брови.       — Штаб-лекарь Двенадцатой дивизии. Шмидт. Генрих Карлович, — чуть шепелявя представился он. — Но вы же ко мне, сударь, по личному вопросу? Пожалуйста, давайте без церемоний.       Евгений машинально кивнул.       — Я ничего не понял из записки Мишеля, — продолжал Шмидт и потер переносицу так, как если бы до этого долго читал в очках. — Садитесь вот ближе к печке. Объясните мне все.       Он учтиво пододвинул Евгению хозяйские вольтеровские кресла, а сам расположился на канапе, глядя немного искоса, потирая маленькие белые руки с полированными ногтями и как будто стараясь спрятать за вежливым вниманием любопытство.       — Подпоручик Шипов — секундант другой стороны, он рекомендовал мне вас, — сразу перейдя к сути, сказал Евгений, чтобы Шмидт не беспокоился за своего приятеля.       — Вот как? — по резковатым чертам Шмидта, как отблеск от лампы, скользнула мягкая улыбка. — Почему же он не зашел сам?       Евгений сконфузился. Подпоручика Шипова он знал всего сутки и сейчас не мог решительно ничего сказать в его оправдание. Вызов произошел в театре, и на месте Евгения мог быть любой другой товарищ или сослуживец вызванного. От неловкости их спасла горничная, внесшая чай.       — О, как кстати, — обрадовался Генрих. — Спасибо, Даша! Евгений Петрович, отогревайтесь. Вот чай, сахар, ром. Может быть, приказать пуншу?       — Ну что вы, Генрих Карлович, не стоит, — Евгению чуть было не стало совестно от такого внимания, но горячая чашка в руках, ноги, протянутые к натопленной печке, треск поленьев и какой-то особенный, домашний, запах заставили Евгения почувствовать себя непринужденно.       Он замечал на себе внимательный и мягкий взгляд Генриха и почему-то совершенно не тяготился их молчанием. Казалось, что и Генрих не торопит его с объяснениями, но Евгений все же счел себя обязанным поскорее сказать:       — Поединок будет завтра у Лесного парка.       — На рассвете? — рассеянно, как будто оторвавшись от своих мыслей, спросил Генрих.       — Нет, зачем же... — ответил Евгений, по-свойски охватывая горячую чашку ладонями. — Это летом на рассвете. Зимой после полудня.       — Так это и есть на рассвете! — Евгений улыбнулся и фыркнул. — А каковы условия?       Евгений вздохнул. Он приехал к доктору в неприлично поздний час, потому что противоположная сторона наотрез отказывалась смягчить условия, сколько бы он ни настаивал.       — Стреляться на барьер, дистанция восемь шагов, с расходом по пяти.       — Бог мой... — на секунду прикрыл глаза Генрих.       — Дуэль кончается первою раною при четном выстреле.       Генрих только хмыкнул: при таких условиях точно не обойдется без серьезных ранений.       — Я знаю, что вы сейчас скажете. Не надо. Я понимаю всю серьезность нашего предприятия, и я согласен, — тихо и твердо сказал Генрих. — Пожалуйста, выпейте еще чаю. Вы ужинали?       Евгений торопливо кивнул, а Генрих налил чаю и себе.       — А кто стреляется? — спросил Генрих.       — Поручик семеновского полка Волков и флигель-адъютант Звегинцев.       Генрих нахмурился и утратил свой вальяжный вид, очевидно понимая, что дуэль между такими персонами не останется незамеченной.       — Из-за чего же?       — Мне в точности неизвестно... Но в самых общих чертах это касается дамы, за которую вступается Волков.       — Пистолеты у вас готовы? — деловито расспрашивал Генрих, задумчиво поглаживая край чашки пальцем.       — Да, — кивнул Евгений и отвел взгляд от камеи на перстне Генриха. — Пара у меня на квартире и пара у подпоручика Шипова.       — Хорошо, тогда я проверю свой саквояж и заеду за вами поутру... А впрочем не угодно ли вам остаться здесь? За пистолетами заедем по дороге, тут же недалеко до вашей квартиры?       — Да, рядом с корпусом, перекресток Потемкинской и Шпалерной... — озадаченно отвечал Евгений, — но я, право, не знаю...       — Я вижу, как вы измучены сегодняшними хлопотами. Посидите в тепле, развейтесь болтовней. Или, хотите, партию в преферанс?       — Благодарю, я не играю, — улыбнулся Евгений.       — Вы ничуть меня не стесните, — заверил Генрих, — я даже рад. Пойду распоряжусь, чтобы подали трубки.       И как-то само собой рассказалось Генриху, как двенадцати лет был записан в Пажеский корпус, выпущен корнетом и как в первом бою его, растерявшегося мальчика, отбил от французов знаменитый Михаил Лунин. Слово за слово, свободно, как рассказывается старому другу случившееся с последней встречи. Генрих в свой черед говорил о детстве в Ревеле и в Москве, о медико-хирургической академии. И обоим казалось странно, что не встретились ранее: в походе, в Париже или хоть на Литейном проспекте, по которому ходили ежедневно.       Когда Яков принес для него перину на диван в кабинете и помог стянуть сапоги, Евгений вдруг понял, что непривычно в слугах Генриха, и спросил:       — Ты оброчный* что ли?       — Так точно, вашбродь.       И Евгений уснул, довольный и успокоенный теплой, мягкой постелью и своей неожиданной догадкой. * Оброчные — помещичьи крестьяне, платившие оброк. С разрешения барина могли быть наемными работниками.