Вольнодумец

Но ты трепещешь, юный воин. К.Н. Батюшков

      Когда хорошенький, насквозь промерзший кавалергард принес записку от Мишеля, Генрих подумал, что это сводничество. Нельзя было не подумать, глядя (а точнее — старательно не смотря) на прелестнейший из всех мужских подбородков, подпертый черным бархатным воротником; на стройную талию, стянутую красным вицмундиром с серебряными петлицами на груди, рукавах и фалдах; наконец, на сильные кавалерийские ноги в белых лосиных панталонах, втиснуться в которые можно, только предварительно намочив их.       Но когда Евгений сказал условия завтрашней дуэли, Генрих окончательно уверился, что история — увы! — выходит не амурная. Евгений трогательно грел руки о чашку с чаем, задремывал в кресле и вообще, казалось, был в своей тарелке. Ему удивительно шли эти модные слова: трогательный, впечатление, очаровательный.       Немыслимо было гнать его снова на мороз. Хотелось, чтобы он остался в этом кресле. Узнать, отказался ли он от бланманже и пунша от стеснения или потому, что не любит сладкого и спиртного. Итальянскую или французскую оперу предпочитает. Руссо или Вольтера? Жуковского или Батюшкова? На правую или на левую сторону*? Прямой и честный взгляд, мягкий голос, расслабленная поза Евгения и желание познать его лили в сердце Генриха огонь и яд.       Утром напились кофию и поехали. Мороз стал сильнее, вполне оправдывая название крещенского, резал нос и уши, застывал сугробами на бородах извозчиков и заставлял то и дело похлопывать руками в попытках согреть их.       — Эти кавалерийские рединготы, несомненно, очень красивы, — заметил Генрих по поводу шинели Евгения. — Но уж слишком узки в талии. Вы замерзнете, и не спасет ни пелерина, ни бобер.       Евгений удивленно приподнял брови.       — Хотя бобер роскошен, не спорю, — Генрих почти откровенно любовался и мехом воротника, и шириной плеч, и тяжелыми складками пелерины. — Однако под такую шинель фуфайку не надеть. Даже, пожалуй, корсет надобен.       — Да вы, сударь, оказывается франт! — хитро улыбнулся Евгений, и лицо его вдруг осветилось и ожило. — Корсет иногда пригождается во время смотров на плацу. А что вы думаете о цветах этого сезона?       — Bleu Clarence**? У меня шлафлок такого цвета, — рассмеялся Генрих, однако дразнить Евгения перестал. Насколько он мог судить по их короткому знакомству, Евгению была неприятна история с дуэлью, и Генрих меньше всего хотел бы оскорбить его своей развязностью и получить вызов.       Вместо этого Генрих смотрел на панораму замёрзшей Невы в розовой морозной дымке, на катальные горы, на золотой шпиль собора, на мелькающие предместья — и позволял себе мечтать о том, как сладко спал сегодня Евгений на его перине, мягкой, как облако. О, если бы Генрих посмел войти! Если бы Евгений случайным движением обнажил взору белое, как сахар, плечо или снегам подобную грудь. Генрих бы не посмел и вздохнуть; он бы дивился и немел... При дневном свете на подбородке Евгения зазолотились короткие волосы, и Генрих не мог не подумать, что без исподнего, в свете хоть свечи, хоть солнца, по-античному сложенное тело Евгения должно быть окружено божественным золотым сиянием.       В снег были воткнуты сабли, обозначающие барьер, до которого следовало сходиться. Пистолеты были заряжены. Ждать более было нельзя и Алексеев подошел к Звегинцеву.       — Сделав меня своим секундантом, вы оказали мне честь и доверие, которые я не могу не оправдать. – начал он. — Словом, полагаю, дело это не стоит того, чтобы проливать за него кровь…       — Ах, да, глупость ужасная... — сказал Звегинцев.       — Так я переговорю с противниками? — оживился Алексеев. — Уверен, что обиды не было ни с одной стороны. И вы, сознавая ошибку и не доводя до непоправимого, поступаете благородно…       — О чем говорить! — сказал Звегинцев. — Надо начинать.       — Никаких извинений, ничего решительно, — отвечал Волков Шипову вответ на его попытку примирения. – Готово ль?       Звегинцев шел медленно, не поднимая пистолета, он вглядывался в лицо противника с заметной ухмылкой. Волков, взбешенный этим, выстрелил на ходу, не дойдя до барьера. Звегинцев согнулся, держась за живот, и опустился на колени. Алексеев хотел подбежать, но его остановили.       — Нет, — проговорил сквозь зубы Звегинцев, — нет, не кончено, — и, сделав еще несколько ковыляющих шагов до сабли, упал на снег. Левой окровавленной рукой он взял пригоршню снега и обтер ее о грудь.       — К барьеру! — закричал он. Волков остановился у барьера, глядя на Звегинцева с торжеством и злобою.       Звегинцев со злым рычанием сел и начал целить. Лицо его, оскаленное, покрытое снегом и кровью, напоминало маску.       — Боком! — сказал Шипов Волкову.       — Закройтесь пистолетом! — одновременно выкрикнул Алексеев.       Генрих отвернулся. Раздался выстрел. Волков присел, а потом упал. Все бросились к нему. В правом боку дымилась рана, в левом — сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие.       — Убит? — спросил Мишель, и Генрих вскользь про себя отметил, что никогда прежде не видел его испуганным:       — Убит. Отойдите, господа, нужно вынуть пулю. * На правую или на левую сторону — посмотрите на портреты этой эпохи и все поймете. Это о посадке брюк: https://ar.culture.ru/attachments/attachment/preview/5d725733087dd06ed673070a-preview.jpg https://avatars.mds.yandex.net/get-zen_doc/1612125/pub_5d88ee8897b5d400b23f0c53_5d88f10ec7e50c00ae52efd9/scale_1200 https://avatars.mds.yandex.net/get-zen_doc/1860621/pub_5d88ee8897b5d400b23f0c53_5d88f61f97b5d400b23f0c8b/scale_1200 ** Bleu Clarence — глубокий синий цвет. Назван по имени герцогини Кларанс, которая ввела его в моду.