Вольнодумец

Жизнь есть небес мгновенный дар; Устрой ее себе к покою, И с чистою твоей душою Благословляй судеб удар. Г.Р. Державин 

      Забавным образом все слова Генриха о Евгении были оттуда, из далекой молодости, с берегов Невы, из «Московского журнала», «Полярной звезды» и «Северных цветов»*:       Вольнодумство       В марте 1826 года некоторые из заговорщиков были спрошены Следственным комитетом о том, когда, где и кем был принят в тайное общество Алексеев? В каких отношениях с кем из членов находился и какое принимал участие в действиях общества? Оставался ли он в обществе после уничтожения оного в 1821 году? Евгений был вызван для дачи ответов военному губернатору Бенкендорфу. Между Евгением и Генрихом произошла неприятная сцена с упреками, криками, отчаянными поцелуями и даже оплеухой. Однако благодаря показаниям заговорщиков, что Алексеев, если и был членом общества, то никак не после 1821 года; благодаря тому, что Никита Муравьев и Владимир Красильников успели уничтожить многие бумаги и письма; благодаря Генриху, умолявшему Евгения не доносить на себя, — 24 марта Комитет постановил ротмистра Алексеева внести в список отставших членов „Союза благоденствия“, кои оставлены без внимания.        Генрих по собственному почину стал доктором Екатерины Федоровны Муравьевой, проводившей в Сибирь обоих своих сыновей. Много лет он лечил ее, не беря платы и отговариваясь, что многим обязан ее сыну.       В июне 1826 года Евгений отказался вывести свой эскадрон на место казни декабристов, из-за чего попал в опалу. Он был из поколения молодых безусых генералов, но сам стал только подполковником, выйдя в отставку в январе 1827 года.       Энтузиазм       Дом Алексеевых в Москве к моменту отставки Евгения уже отстроили после пожара: помогли доходы от приданого матери, трех деревень в Симбирской губернии. Побывав в Скугореве, Смоленском имении Евгения, Генрих понял, что как ни пострадало оно от французской армии, Евгений поступил человечно, освободив людей, которые лично били француза и из числа которых была знаменитая старостиха Василиса**. В Скугореве Генрих устроил больницу для крестьян и выписал ученую бабку для помощи родильницам, а священник за жалованье обучал крестьянских и дворовых детей грамоте. Несмотря на высказываемое Евгением равнодушие ко всем внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг, и к удивлению своему замечал, что когда к нему или к Генриху приезжали люди из Петербурга, из самого водоворота жизни, эти люди далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне, в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике.       В 1856 году из Сибири вернулся Владимир и гостил продолжительное время в Скугореве. Евгений встрепенулся, стряхнул себя свои обычные задумчивость и сдержанность, доходящие в последние годы до унылости. Владимир привез толстые тетради стихов, и помолодевший Евгений неожиданно открыл в себе талант к сочинению романсов.       Сладострастие Из-за маневров кавалергардского полка Генрих и Евгений иногда расставались на месяцы, но, поселившись в Скугореве, не проводили врозь и дня. Любили друг друга, как супруги: без свечей, ощупью и нередко и не снимая исподнего. Хотя возможно, причины последнего — юношеские нетерпение и пылкость, которые они сохранили на годы. Пылкость, за которую Генрих не раз упрекал и себя, и Евгения, видя бессонные тени под глазами и синие следы от пальцев на бедрах и плечах. Но все упреки забывались, стоило поймать в глазах Евгения сияние темных страстей и услышать его тихий вздох, сопровождаемый жарким румянцем. Эти приметы любви, эта сладкая скорбь теснили грудь Генриха желанием, доходящим до упоения от манеры Евгения в такие моменты выражаться убийственными конногвардейскими словами.        Генриху радостно чувствовать в сердце томление, а в крови — пламень и восторги, вовсе не считающиеся с его годами. Но так же сладко ему и ровное биение сердца, согреваемого родным мягким взглядом и ласковыми объятиями, которые нет ни мочи, ни желания разомкнуть. Когда Евгений засыпает у него на руках и когда они пасторально валяются на займище*** у стога, разглядывая облака и болтая о милых пустяках, пока солнце не закатится в реку. Когда они не спят до первых петухов, ласкаясь и нежась в тёплых перинах, и когда Евгений седлает ему коня, которого сам вырастил и объездил. Когда Генрих зовет уже седеющего Евгения маленьким и своим мальчиком. И сладость эта наполняет каждую минуту жизни Генриха, превращая всю ее —       в гармонию.       * Журналы и альманахи эпохи сентиментализма и романтизма. ** Василиса Кожина — крестьянка, организовавшая партизанский отряд во время Войны 1812 года. *** Займище — заливной луг. Авторская шалость: «валяться» в XIX веке значило еще и «Заниматься сексом».