Вольнодумец

Когда ты предо мной, - в душе моей волненье,  В крови палящий огнь! в очах померкнул свет! В трепещущей груди и скорбь и наслажденье! Ни слов, ни чувства нет! В.А. Жуковский 

      "Мой милый,        я заходил к вам, но вы спали. Стоило ли будить вас из-за такой безделицы. Г."       Я хотел было переписать, но разволновался и ушел. Ждал два длинных дня (даже скорее две длинных ночи, учитывая время года), срываясь на каждый звонок в передней и черкая на карточках и письмах: «Болен, никак не могу». Я тосковал, и у тоски моей было имя, которое я твердил в бессоннице.       Наконец услышал торопливые шаги в передней, бряцание шпор и довольное егорово: «Конечно-с, дома,» которое он выговаривал, чеканя «ч». Я затаился, прижался к стене, чтобы унять дыхание и слишком пылкую радость. Евгения как человека домашнего Егор проводил в кабинет и весело отрапортовал мне:       — Штабс-ротмистр Алексеев ожидают в кабинете, — как будто это его, Егора, заслуга, что Евгений восстановлен в полку и повышен в чине.        «Все-то шельмецы знают о господах больше самих господ,» — подумал я о людях.        Вероятно, он взял не глядя с полки книгу и разглядывал морозные узоры на стекле. Подойдя, я увидел на наружном откосе окна двух голубей и рассердился, что миловались не мы, а голуби. Я хотел бы держать его в объятиях, чувствовать каждый его вздох, знать, что он — мой, полностью, всегда. Впрочем, я был рад уже тому, что он здесь.       Он обернулся на мои шаги. Я не мог перестать улыбаться. Он был, должно быть, с построения, в парадном мундире, беленький и миленький, как фарфоровая фигурка.       — Вы уже прочли новый перевод из Шиллера господина Жуковского? — спросил я, указывая на книжку в его руке.       Он перевернул ее обложкой к себе и прочел:       — «Für Wenige. Для немногих», — один звук его голоса мертвил и оживлял меня.       Он принялся читать про себя и затих на несколько минут. Только поглаживал корешок и иногда касался пальцем губы. «Утонченный», — вспомнил я еще одно слово для него.       —В ожиданье, с мукой страстной,            Он один сидел.       И душе его унылой            Счастье там одно:       Дожидаться, чтоб у милой            Стукнуло окно*.— — повторил он, задумчиво. — Какие прекрасные стихи. Спасибо, Генрих Карлович. Я виноват перед вами, что не пришел ранее.        — Пустое, — я избегал его взгляда, забирая книжку. — Прекрасные, да. Жуковский — величайший из русских поэтов.        — Завораживают эти женихи-мертвецы и вечное томление духа, — с мягкой полуулыбкой сказал Евгений и вдруг посмотрел прямо и пристально. Я и не замечал, что глаза у него настолько зеленые, и вдруг подумал, что такой взгляд был у рыцаря Тогенбурга, когда он смотрел на окно своей дамы.       — Зензухт**, — завороженно произнес я.        На миг он обеспокоено нахмурился. Несколько секунд мы молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным. Я обнял его, больно вдался щекой в серебряный эполет. Мне было страшно и радостно почти до слез. Он притиснул меня за плечи, чуть не повалил на себя и замер, жарко задышал в висок. От него пахло морозом, мокрым сукном, помадой для волос и чем-то еще очень приятным, успокаивающим и будоражащим одновременно.       — Майн херцхен, — прошептал я, едва дыша от счастья. Мать звала так меня в самом раннем детстве, а я — никого. — Мое сердечко, милый мой, мой Женечка.       Он не отвечал на мой заполошный шепот, только прижимая к себе сильнее.       — Вы не возненавидите меня? — не открывая глаз и не разнимая рук, шепотом спросил я. — За то, что я сделаю?       — Я буду любить вас еще крепче, — так же шепотом ответил он, ласково перебирая мои волосы.       Сердце мое сладко ныло. Желто-абрикосовый зимний свет делал его фигуру в белом мундире похожей на ангела, на рафаэлеву мадонну, ступающую по облакам. Я увлек его на диван, не мог налюбоваться. Он робко улыбался, бросал на меня короткие, полные неги и радостной надежды взгляды и все не выпускал моих рук, оглаживая каждый палец.        — Я расставлял на тебя капканы с нашей первой встречи, — признался я.        — Я тоже, — зарделся Евгений.       — Напрасно. Я был пойман в четверть часа. Но как ты понял?       — Шипов намекнул. Жестом, я бы и не понял, если бы не...       — Что?       Евгений как-то кисло усмехнулся:       — Здесь будет объяснить уместно, Что корпусные все пажи В столице севера известны Как бугры*** или бардаши****.       Лицо его потеряло свою обычную живость, он отвернулся от меня, ссутулился, не отняв, однако, своей руки. Мне сделалось бесконечно жаль того домашнего мальчика, проведшего свое отрочество в омерзительной казарме, и его теперешнего, блистательного кавалергарда, стыдливого, как дева.       — Если не знаешь о порядках Пажеского корпуса, то не узнавай, — сказал Евгений. — Такая гнусность, такой разврат... Если бы не Владимир, я бы там погиб, — видимо, он прочитал что-то в моем взгляде и осекся. — Нет-нет, Генрих, я не про то. Но у меня нет иного примера...        «Будет», — мысленно пообещал я и вдруг вспомнил, что давно не посещал могилы родителей. Вместо ответа я подался к нему, и он жарко обнял меня.       Когда я прильнул к пылающим устам его, душа моя исчезла в этом прикосновении. Не умею описать, что со мной сталось, когда, обвивая сильный и тонкий стан его рукой, трепетной от наслаждения, я пожимал другой его прелестную руку, загрубевшую и загоревшую там, вдали от бальных залов, но оттого только более милую. Густые синие сумерки заполняли комнату, но мы долго не зажигали свечей, прижавшиеся друг к другу, как недавно — птицы за окном. Он сладко вздыхал и, обнимая меня, казалось, выпускал когти в мои бока, подобно ласкающемуся коту. Мне чудилось, будто я претворился в молнию: так быстро, так воздушно, так пылко было мое чувство.      * Из баллады «Рыцарь Тогенбург» ** Тоска, желание, томление (нем.) *** bourge — фр. «содомит», любитель юношей; бардаш - здесь: мужчина в женской роли. **** Из поэмы «Похождения пажа», приписываемой А.Ф. Шеншину.