Calma
29 июля 2023 г., 19:56
Глава 9. Затишье
Раннее утро в лесу было прохладным и туманным. Воздух, густой от влаги и запаха хвои, обжигал лёгкие при каждом вдохе. Эмма Свон, одетая в практичную походную экипировку, проделала свой привычный маршрут, пройдя несколько километров по едва заметным тропинкам. Она вернулась к своей хижине, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь густую листву, окрашивая туман в золотистые тона. Вместе с Кексиком они поднялись ещё затемно, в четыре утра, чтобы совершить первый обход вверенной ей территории. С тех пор, как она обнаружила следы браконьерства, её профессиональное чутьё не давало ей покоя. Внешне в лесу царило спокойствие: за последние дни она не слышала выстрелов, не находила новых следов или свежих гильз. Но внутренний голос, тот самый, что не раз спасал ей жизнь во время опасных операций, настойчиво твердил, что это затишье – обманчиво. Эти парни почуяли опасность и затаились, но они обязательно вернутся. Уверенность в этом заставляла её выходить на проверку по нескольку раз в день, внимательно вглядываясь в каждую ветку, в каждый след на влажной земле. Переступив порог уютной, пахнущей деревом и дымом хижины, Эмма с облегчением сбросила с плеч небольшой, но увесистый рюкзак. Его содержимое было стандартным для лесника: подробная карта местности, острый охотничий нож в кожаных ножнах, алюминиевая фляга с холодной водой, мощный тактический фонарь, флакон со средством от насекомых и аптечка первой помощи. С привычным, почти ритуальным движением она повесила своё служебное ружьё на специальный гвоздь у входа, убедившись, что оно разряжено и поставлено на предохранитель. Кексик, измученный долгой прогулкой, тяжко вздохнул и растянулся на прохладном полу возле дивана, высунув язык и закрыв глаза. Его бока поднимались и опускались в такт размеренному дыханию. Подступившее чувство голода заставило Свон подойти к небольшому холодильнику. Она открыла дверцу, и её встретил удручающе пустоватый вид: на полке одиноко ютился полупустой пакет молока, а на тарелке лежал забытый и затвердевший бутерброд с сыром, оставшийся со вчерашнего дня. – Ну что ж, пацан, есть две новости, – с горьковатой усмешкой обратилась она к своему спящему псу, который приоткрыл один глаз, услышав её голос. – Первая, и она же плохая: еды у нас ноль. Холодильник пуст, как космос. А вторая, которая логично вытекает из первой: придётся наворачивать круги и ехать в город за провизией. Заодно заедем в закусочную, нормально пообедаем. Как тебе такой план? Пёс, услышав знакомое слово «закусочная», мгновенно преобразился. Он вскочил на лапы, радостно завилял хвостом и издал одобрительное повизгивание, всем своим видом показывая полное согласие. – Вот и договорились, – кивнула Эмма. – Тогда я быстренько в душ, и двигаем. Ждать тут больше нечего. *** Жёлтый «Фольксваген-Жук» припарковался на привычном месте напротив закусочной. День выдался на удивление тёплым и ясным. Солнце, поднявшееся уже высоко, ярко светило, озаряя улицы Сторибрука своим живительным теплом. Лёгкий, почти невесомый ветерок ласкал кожу, принося с собой ощущение свежести и комфорта. Воздух был наполнен сладковатыми ароматами цветущих яблонь и сирени, создавая идиллическую, почти открыточную атмосферу маленького американского городка. Парки и скверы, ухоженные и зелёные, манили горожан устроить пикники, а вечером, несомненно, многие будут наслаждаться живописными закатами и дымящимся барбекю на своих задних двориках. Казалось, сама природа способствовала миру и покою. Эмма вышла из машины, а за ней последовал Кексик, на котором был надет прочный кожаный намордник — урок с прошлого раза был усвоен. Но как только они переступили порог закусочной, идиллическая картина мгновенно рассыпалась. Вместо привычного гула голосов и звона посуды их встретила гробовая тишина, которая наступила сразу же, как только дверь закрылась за их спинами. Свон почувствовала, как на неё уставились десятки глаз. Взгляды сидящих за столиками посетителей были не просто любопытными – в них читалось откровенное осуждение, неприкрытая неприязнь, а местами и откровенная ненависть. Некоторые люди, не стесняясь, начали перешёптываться, указывая в её сторону пальцами. По спине блондинки пробежала ледяная волна. Ей стало душно и не по себе в этом внезапно ставшем враждебным помещении. Пытаясь сохранить остатки самообладания, она направилась к барной стойке, надеясь увидеть знакомое улыбающееся лицо Руби и получить хотя бы моральную поддержку. Однако за стойкой её ждал неприятный сюрприз: сегодня приём заказов вела сама Бабуля. Лицо пожилой женщины было суровым и непроницаемым. – Добрый день, Бабуля, – осторожно, почти шёпотом, произнесла Эмма. – А где сегодня Руби? Женщина медленно подняла на неё взгляд. Её глаза, обычно добрые, сейчас смотрели холодно и осуждающе. –Я не знаю, где она. И настоятельно прошу тебя, девочка, к ней не приближаться. И вообще – держаться от нас подальше. Свон почувствовала, как земля уходит из-под ног. –А что, собственно, произошло? – с искренним недоумением спросила она, оглядываясь на окружающих, которые тут же отвели глаза, но не прекратили шушукаться. – Ты прекрасно знаешь, что произошло, – выплюнула Бабуля, и её голос зазвенел сталью. – Теперь покинь моё заведение, будь добра. И больше не приходи. Эмма стояла, словно оглушённая. Она чувствовала себя загнанной, беспомощной овцой, окружённой стаей волков. Не в силах вынести больше этого унижения, она развернулась и, почти бегом, выскочила на улицу, за ней послушно последовал настороженный Кексик. Яркий солнечный свет ударил ей в глаза. Она прислонилась спиной к стене кафе, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Она не могла понять, что могло произойти за эти несколько дней, что вызвало такую радикальную перемену в отношении к ней. Мысли путались, не находя ответа. Не в силах держаться на ногах, она медленно опустилась на асфальт рядом со своим «Жуком», не обращая внимания на прохожих. Голова упала на колени. Древнее, знакомое чувство вины, которое она годами пыталась загнать в самый дальний угол своей души, накрыло её с новой, сокрушительной силой. «Мне нет места в этом мире. Никогда и не было», – пронеслось в её голове. Восемь лет. Восемь долгих лет, прошедших с того дня, когда погибла Камилла, их нерождённый ребенок и маленькая Трейси, её душевное равновесие было разрушено. Эмма постоянно погружалась в те роковые воспоминания, испытывая всепоглощающее, тотальное чувство вины, которое съедало её изнутри. Тихо, почти беззвучно, по её лицу покатились слёзы. Они падали на грубую ткань её старой толстовки с выцветшей эмблемой полицейской академии – немым напоминанием о другой жизни, о карьере, которая привела её к этой пропасти. Кексик, видя страдание хозяйки, подошёл к ней и прижался своим тёплым, лохматым боком. Он начал порхать хвостом, пытаясь привлечь её внимание, а затем нежно положил свою тяжёлую голову ей на колени и издал тихое, успокаивающее поскуливание. Пёс ласково лизнул её дрожащую руку, а затем принялся осторожно, почти по-матерински, облизывать её мокрое от слёз лицо. – Спасибо тебе, – прошептала Свон, с трудом выдавливая из себя слова. Она запустила пальцы в его густую шерсть за ухом, ища в этом простом жесте хоть каплю утешения. – Спасибо, что ты есть. *** Просидев так около пятнадцати минут, блондинка почувствовала, что должна что-то делать. Бездействие и неведение сводили её с ума. Она решила отправиться в мэрию – к единственному человеку в этом городе, который, пусть и с неприязнью, но обладал властью и, возможно, информацией. Ей нужно было поговорить с Реджиной Миллс и понять, что же всё-таки произошло. «Жук» снова тронулся с места и вскоре остановился у подножия массивного серого здания мэрии. Сделав несколько глубоких, успокаивающих вдохов, Эмма вышла из машины, оставив Кексика дожидаться её на парковке. Девушка медленно поднялась по широким каменным ступеням и вошла внутрь, где её встретила знакомая гробовая тишина. Поднявшись на нужный этаж, она направилась к секретарше мэра. – Добрый день! Чем могу помочь? – спросила та с профессиональной, безразличной улыбкой. – Здравствуйте. Я хотела бы поговорить с мисс Миллс. Если она сможет меня принять, я была бы очень признательна, – сказала Эмма, стараясь, чтобы её голос не дрожал. – К сожалению, мисс Миллс сейчас очень занята и не принимает посетителей без предварительной записи, – парировала секретарша, даже не глянув в расписание. – Могу ли я узнать, по какому вопросу вы хотели бы с ней поговорить? Я могла бы занести ваши данные в список и связаться с вами позже для назначения встречи. – Понимаете, это... личный разговор, – настаивала Свон, чувствуя, как по спине ползут мурашки. – Я думаю, что мэр могла бы найти для меня всего несколько минут. Это действительно важно. – Прошу прощения, но без предварительной записи, о которой я уже упомянула, я не могу организовать встречу, – голос секретарши стал ещё более холодным. – Рекомендую вам связаться с нами по телефону или отправить электронное письмо с описанием вашего вопроса. Мы постараемся ответить вам в кратчайшие сроки. – Ким, пожалуйста, – Эмма попыталась обратиться к ней по имени, вложив в голос мольбу. – Я столкнулась с очень странной и неприятной ситуацией в городе. Мне необходимо обсудить это именно с мэром. – Я понимаю ваше беспокойство, – сказала Ким, но её глаза оставались пустыми, – однако я не уполномочена нарушать установленные процедуры. Если у вас возникли вопросы, рекомендую обратиться в отдел по работе с населением или направить официальное обращение. Мы сделаем всё возможное, чтобы помочь вам в установленном порядке. Блондинка чувствовала, как внутри закипает ярость, смешанная с отчаянием. Ей буквально хотелось схватить эту женщину за плечи и встряхнуть её, заставить понять, что происходит что-то ненормальное. – Но... – Я понимаю, что вам кажется, что ваш вопрос исключительный, – перебила её Ким, – но моя задача – соблюдать регламент и помогать мэру эффективно управлять городом. Предлагаю вам воспользоваться альтернативными каналами связи. Если у вас нет других вопросов, я должна вернуться к своей работе. Спасибо за понимание. *** В это время в своём кабинете Реджина Миллс заканчивала совещание с представителями строительной компании. Она перебирала бумаги, время от времени бросая строгий взгляд на экран компьютера, где была открыта смета. Встреча, посвящённая началу строительства на месте старых шахт, длилась уже больше часа, и брюнетка выявила несколько несоответствий в документах, которые теперь жёстко указывала подрядчикам. – Итак, джентельмены, я ожидаю исправленную и прозрачную смету к завтрашнему утру, – подвела она итог, медленно поднимаясь со своего кресла. – Никаких неучтённых расходов. Всё должно быть чисто. Она открыла дверь кабинета и жестом пригласила двух несколько подавленных мужчин выйти. На пороге она пожала им руки с холодной вежливостью. – Благодарю за визит. Надеюсь, ближайшие дни станут началом плодотворного сотрудничества. Как только мужчины удалились, взгляд Реджины упал на сцену, разворачивающуюся в приёмной. Эмма Свон, та самая, чей образ не выходил у неё из головы, стояла напротив Ким и что-то горячо и настойчиво доказывала. «Убийца. В моей мэрии. Осмелилась прийти сюда», – пронеслось в голове у Мадам Мэра. Она была уверена, что Свон явилась оправдываться, давить на жалость, пытаться уйти от ответственности, как это удалось ей восемь лет назад. Волна чистой, беспримесной злобы захлестнула её. – Мисс Миллс, к вам посетительница по личному вопросу, – начала секретарь, заметив вышедшую мэра. – Я объяснила, что вы заняты, но она... – Я всё поняла, Ким, спасибо, – ледяным тоном прервала её Миллс. Она перевела свой взгляд на Эмму, и её лицо превратилось в непроницаемую, стальную маску. – Мисс Свон. Моя секретарь, как я вижу, доступно всё объяснила. Но раз уж вы проявили такую настойчивость... Пройдёмте в мой кабинет. *** Эмма вошла первой, чувствуя себя на эшафоте. Реджина прошла за ней, и дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком, который прозвучал как приговор. Переступив порог, брюнетка выпрямила спину, демонстрируя абсолютную власть и уверенность. Её шаги по полу были точными, размеренными и неумолимыми. Каждое движение излучало непоколебимую силу воли и доминирование. Она прошла к своему столу, её плечи были гордо откинуты назад, голова высоко поднята, а взгляд был направлен прямо перед собой, словно прожигая пространство. Она села в кресло, приняв напряжённую, царственную позу. – Я вас слушаю, мисс Свон, – произнесла она, и в её голосе явственно звучала язвительная нотка. – Эмм... Мадам мэр, я приношу извинения за вторжение, – начала Эмма, запинаясь. – Но сегодня в городе, в закусочной, я столкнулась с абсолютно непонятным и агрессивным поведением. На меня смотрели с осуждением, шептались... А Бабуля вообще попросила меня покинуть заведение. Я не понимаю... – Стоп, – Миллс резко вскочила, как пружина, перебивая её. Её лицо исказила гримаса гнева и презрения. – Вы серьёзно? Вы стоите здесь и пытаетесь делать вид, что ничего не знаете? Мне интересно, как долго вы собирались скрывать это ото всех? От меня? От шерифа? От всего города? – Мадам мэр, я не совсем понимаю... – блондинка с искренним, животным недоумением смотрела на разъярённую женщину. Она не притворялась — она действительно была в полном неведении. – Хватит врать! – крикнула Реджина, и её голос зазвенел, как упавшее стекло. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, заставляя Эмму инстинктивно отступать к стене. – Там, в Бостоне, вам, возможно, удалось всё замять, спрятать за деньгами и связями! Но здесь это не пройдёт! Ясно вам? Я лично приложу все усилия, чтобы вы получили своё наказание. Хотя бы от общественности! Преступникам не место среди порядочных людей! – О чём вы говорите? – голос женщины дрогнул, в нём слышалась настоящая мольба. – Что произошло за эти дни? Что я сделала? – Свон... Да ты превосходная актриса, – прошипела брюнетка, приблизившись к ней вплотную. – Наверняка это тебе тоже помогло восемь лет назад. Но не сейчас. По твоей вине погибли люди! Из-за твоего непрофессионализма и безрассудства взорвались невинная беременная женщина и маленький ребёнок! Ты могла бы дождаться подкрепления, спасти их! Но, видимо, твоя гордыня и самоуверенность оказались дороже человеческих жизней! Каждое слово Реджины било точно в цель, как молоток, вбивающий гвоздь в крышку гроба. Эмма, не в силах выдержать этого напора, медленно сползла по стене на пол, прижавшись спиной к прохладному полу. Она съёжилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но Миллс не замечала её состояния, ослеплённая собственной яростью. – Как ты вообще смогла после этого жить? Дышать? Спать? – Мэр склонилась над ней, и её тень накрыла Эмму. – И ты посмела приблизиться ко мне? К моему сыну? Запомни: я тебя уничтожу. Ты больше не сможешь навредить никому. Никогда. Она выплюнула последние слова ей прямо в лицо, и то ядовитое дыхание, несущее в себе весь её гнев и презрение, обожгло кожу блондинки, словно капля кислоты. Казалось, сам воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанной болью и обвинениями, которые повисли между ними тяжёлым, удушающим покрывалом. Но для Свон эти слова стали не просто оскорблением. Они сработали как отмычка, сорвав все замки, все защитные механизмы, которые она годами выстраивала в своей душе. Её израненное сердце, и без того едва перекачивающее кровь, остановилось на мгновение, а затем её сознание, словно сорванное с якоря ураганом, с оглушительной скоростью понеслось назад во времени. Оно провалилось сквозь годы, сквозь слои боли и попыток забыть, прямо в самый чёрный день её жизни – день, когда мир перестал быть цветным, когда музыка замолкла навсегда, а солнце померкло. Глубоко в душе, в том потаённом уголке, куда она боялась заглядывать, она всегда хранила яркие, до боли чёткие воспоминания о своей семье. Это были не просто картинки из прошлого – они были живыми, дышащими. Она могла в деталях вспомнить, как пахли волосы Камиллы после дождя – дождём и её дорогими духами. Как смеялась Трейси, беззаботно бегая по парку, её маленькие ручки тянулись к маме. Казалось, судьба, так долго издевавшаяся над ней, сиротой скитавшейся по приютам, наконец-то смилостивилась. Она даровала ей чудо. Камилла ворвалась в её жизнь не как человек – как стихия. Как тёплый, животворящий вихрь, который сжёг стену одиночества вокруг Эммы и согрел её душу любовью, о существовании которой она даже не подозревала. Она подарила ей не просто отношения, а Дом с большой буквы. Ощущение принадлежности, корней, того, что ты не один в этом холодном мире. Они были счастливы. По-настоящему, безоговорочно счастливы. Но эта идиллия оказалась хрупкой, как первый осенний ледок. Её разбили внезапно, с невероятной жестокостью и абсолютно бессмысленно. Перед её внутренним взором, как будто на гигантском экране, промелькнул тот самый, роковой звонок. Не просто воспоминание – она снова услышала его. Звонок телефона, резкий, пронзительный. Голос её начальника, обычно такой твёрдый и уверенный, теперь был полным неподдельного ужаса и леденящего душу сожаления: «Свон... Держись. Это... это Камилла. И Трейси. Их... их взяли в заложники. Это... Боже, Эмма, это Боб.» Камилла возвращалась от своих родителей, забрав их общую радость, маленькую дочку. Они с нетерпением ждали второго ребёнка. Через три дня они должны были пойти на УЗИ, чтобы узнать, мальчик у них будет или девочка. Свон, окрылённая этой любовью, этим ожиданием, оберегала Камиллу как зеницу ока, проводя с ней каждую свободную секунду, боготворя её. Но в тот злосчастный, проклятый день у неё было дежурство. Перед сменой она зашла в участок, и там она встретила его. Боба Варгаса. Брата. Не по крови, но по духу – самого близкого человека, которого она когда-либо знала. Они познакомились в приюте, два одиноких подростка по четырнадцать лет. Он приходил туда с матерью,которая работала там воспитателем. И когда Эмма в восемнадцать лет вышла из приюта в никуда, именно Боб и миссис Варгас приютили её, стали её настоящей, пусть и маленькой, семьёй. Вместе с Бобом они поступили в академию, поддерживая друг друга. И именно на одной из вечеринок в колледже её взгляд встретился с взглядом Камиллы. Перед сменой они коротко перекинулись парой фраз. И Свон заметила. Она заметила в его глазах какую-то странную тень, что-то неуловимое, чужое. Но она, глупая, счастливая, списала это на усталость, на тяжёлые будни. Не придала значения. А через пять часов её мир рухнул. Боб. Её брат. Тот, кому она доверяла больше всех на свете, предал её самым чудовищным образом. Он похитил Камиллу и ребёнка из их собственного дома, из их крепости. Дальнейшее помнилось как сплошной, размытый, кровавый кошмар. Она, не помня себя, схватила табельное оружие, выскочила из участка и на своём джипе, на скорости, за которой слепило глаза, помчалась к тому заброшенному складу на окраине, адрес которого ей продиктовал начальник. Память отказывалась воспроизводить детали, сохранив лишь ощущение всепоглощающего ужаса, бешеного стука сердца в ушах и вкус крови на губах от прикушенной щеки. Но одно воспоминание было выжжено в её мозгу раскалённым железом, настолько яркое и чёткое, что она могла бы нарисовать его с закрытыми глазами. Взгляд Камиллы. В полумраке склада, за секунду до оглушительного, разрывающего мир на части взрыва. В её глазах не было страха. Была бесконечная любовь, всепрощающая нежность, горькая жалость к Эмме и... прощание. Вечное прощание. И сейчас, здесь, на холодном кафельном полу кабинета мэра, чувство потери и горя нахлынуло на неё с такой сокрушительной, первобытной силой, что физически вывернуло наизнанку. Её не просто захлестнуло – она утонула в этом море боли, бездонном и безбрежном. Она плыла в нём, беспомощная, слыша отдалённое, призрачное эхо беззаботного детского смеха Трейси, ощущая на своей коже тепло призрачного прикосновения Камиллы. Слёзы не текли – они хлестали из её глаз горячими, солёными потоками, заливая лицо, горло, пачкая воротник толстовки. Она беспомощно, как затравленный зверёк, смотрела снизу вверх на склонившуюся над ней фигуру Миллс. Та что-то говорила, её губы двигались, но слова доносились как сквозь толстую, мутную воду – невнятные, искажённые, лишённые смысла. Это был просто гул, фоновый шум её собственного ада. Внезапно, каким-то древним, животным инстинктом самосохранения, её тело среагировало само. Блондинка резко, почти судорожно, поднялась с пола. Её движение было настолько неожиданным и порывистым, что она слегка оттолкнула ошеломлённую Реджину. Лицо Свон было белым, как свежевыпавший снег, а глаза – огромными, тёмными дырами, в которых читался бездонный, панический ужас и полное, абсолютное потрясение. Она сделала глубокий, судорожный, шипящий вдох, будто человек, вынырнувший после долгого пребывания под водой. Осторожно, как лунатик, движимая лишь остатками подсознания, она шагнула назад, прижимаясь ладонью к холодной стене, ища в ней хоть какую-то опору, точку реальности в рушащемся мире. – Мисс Миллс, я... – её голос был чужим, хриплым шёпотом, едва различимым. Он ломался, предательски срываясь на самых простых словах. – Завтра... Завтра же меня не будет в этом городе. Она повернулась и, всё так же держась за стену, словно слепая, доплелась до двери. Её дрожащая, почти неконтролируемо бьющаяся рука медленно поднялась к ручке. Пальцы замерли в сантиметре от холодного металла. Она смотрела на блестящую скобу, пытаясь собрать расползшиеся осколки своего «я», чтобы совершить простое физическое действие – повернуть её. Прошло несколько вечных секунд. Затем, с тихим, но полным отчаяния решительным звуком, она повернула ручку и широко распахнула дверь, словно открывала портал из своего кошмара обратно в реальность. Выйдя в коридор, её пустой, ни на чём не сфокусированный взгляд скользнул по лицу секретарши, застывшему в немом потрясении. Блондинка ничего не видела и не слышала. Она была заключена в хрустальный кокон собственной боли. Медленно, но неуклонно, как заводная кукла с почти заведённым механизмом, она двинулась вперёд, к выходу. Каждый шаг давался ей с титаническим усилием, каждое движение мышц было подконтрольно лишь глубинным, дочеловеческим инстинктам. Она пыталась успокоить бурю внутри, отделиться от только что пережитого кошмара, вернуться в настоящее. Шаг за шагом, медленно и мучительно, она удалялась, пытаясь обрести хоть какое-то подобие равновесия. Выйдя на улицу, она ощутила на своём мокром от слёз лице порыв свежего, прохладного ветра. Он показался ей ударом. Она не видела, как следом за ней из здания мэрии выбежала Миллс. Лицо мэра было искажено уже не чистым гневом, а сложной, мучительной гримасой, в которой ярость смешалась с внезапно нахлынувшим, леденящим смятением. Выплеснув наружу всю свою ядовитую злость, Реджина надеялась почувствовать пустоту и облегчение, навсегда изгнать навязчивый образ этой женщины. Но вместо ожидаемого холодного спокойствия в груди заныла острая, тревожная боль. Та абсолютная, животная, неконтролируемая реакция Эммы, тот бездонный ужас в её глазах – это не было игрой. Это не было притворством. Это была настоящая, выстраданная агония разорванной души. И это зрелище потрясло брюнетку до самого основания её собственного, казалось бы, незыблемого мира. Побежав за ней, Миллс успела лишь увидеть, как дверь жёлтого «Жука» с грохотом захлопывается, двигатель с рыком взревает, и машина, словно призрак, с визгом шин исчезает за ближайшим поворотом, оставляя за собой лишь запах гари и облако пыли. – Миллс, остановись. Ты поступила правильно, – попыталась она убедить себя, стоя посреди внезапно опустевшей площади перед мэрией. Её собственный голос прозвучал глухо и неубедительно. – Да, всё было правильно. Она получила по заслугам. Она заслужила каждое моё слово. Она простояла так несколько минут, ведя безмолвный, отчаянный диалог с самой собой, пытаясь заглушить настойчивый, растущий внутри голос сомнения, который твердил ей о жестокости и возможной ошибке. В конце концов, она с силой кивнула, пытаясь принять решение вернуться в кабинет, к бумагам, к порядку, и вычеркнуть этот эпизод из памяти. Но её ноги, будто живые существа с собственной волей, понесли её не к парадным дверям, а к её собственному, элегантному Мерседесу, припаркованному в тени. Резко ткнув ключом в замок зажигания, она завела двигатель. Рычание мотора отозвалось в её возбуждённой нервной системе. Без лишних раздумий, с силой вдавив педаль газа в пол, она рванула с места, пытаясь догнать тот исчезающий жёлтый силуэт, который теперь маячил перед ней как символ её собственной неправоты и внезапно проснувшейся совести. Зачем? Ради чего? Она не знала. Это был слепой, иррациональный порыв, инстинкт, оказавшийся сильнее всех её доводов, всей её ярости и всех её железных принципов.
