Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 40. Скульптура

      Реджина припарковалась у больницы, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая серые стены в теплые розоватые тона. Она заглушила двигатель и на мгновение откинулась на спинку сиденья, позволяя себе минуту тишины перед тем, как снова войти в этот мир белых стен, медицинских запахов и боли, которую носила в себе Эмма.              День в мэрии выдался сумасшедшим. Ким слегла с гриппом, и Реджине пришлось разбираться с отчётами по городскому бюджету в одиночку. Цифры плясали перед глазами, поставщики требовали пересмотра контрактов, бухгалтер дважды ошиблась в нумерации документов, и к пяти часам вечера у Мэр раскалывалась голова, а шея затекла от того, как долго она сидела, склонившись над бумагами.              Она поправила воротник пальто – тёмно-синего, строгого, с идеально выверенной линией плеч. Под пальто был деловой костюм: узкая юбка-карандаш цвета мокрого асфальта и шелковая блуза цвета слоновой кости. Волосы, собранные в низкий пучок, открывали шею, и холодный мартовский ветер, рванувшийся в салон, когда она открыла дверь, тут же пробрался под воротник, заставив поёжиться.              Женщина подхватила с пассажирского сиденья бумажный пакет из закусочной ( презент от Бабули) – маленькое пирожное с лимонным курдом и безе, которое Эмма однажды попробовала и закрыла глаза от удовольствия. В другой руке она держала термокружку со свежевыжатым апельсиновым соком – без сахара, с мякотью, именно так Свон любила последние недели.              Она захлопнула дверь машины и уверенно направилась ко входу. Каблуки – классические «лодочки» темно-бордового цвета – цокали по асфальту. У входа она кивнула охраннику и прошла внутрь.              В холле пахло хлоркой и усталостью. Реджина пересекла его быстрым шагом и подошла к лифту. Нажала кнопку третьего этажа и прислонилась спиной к прохладной металлической стенке, закрыв глаза на несколько секунд: переключиться с мэрии на палату, с цифр на Эмму.              На третьем этаже она вышла и направилась к посту медсестёр. Там дежурила Марта. Увидев женщину, она оторвалась от заполнения карт и тепло улыбнулась:              – Добрый вечер, мисс Миллс. Проходите, у мисс Свон уже гости.              Реджина остановилась, слегка приподняв бровь.              – Гости? Кто?              – Генри, – Марта улыбнулась ещё шире. – Пришёл после школы, несколько часов назад. Мы его пропустили, конечно.              Реджина почувствовала лёгкое удивление, смешанное с теплотой. Генри обычно предупреждал, если собирался к Эмме.              – Спасибо, Марта, – кивнула она и пошла по коридору.              Пакет с пирожным шуршал в руке. Из-за двери палаты доносились голоса – приглушённые, но живые. Она уловила смех Эммы – низкий, хрипловатый, тот самый, который появлялся у неё только в редкие минуты настоящей радости. И смех Генри – звонкий, заливистый.              Брюнетка улыбнулась. Этот звук был для неё лучшей музыкой.              Она постучала – два коротких стука, условный знак, – и открыла дверь.              Картина, представшая перед ней, заставила её замереть на пороге.              Эмма сидела на кровати, прислонившись спиной к подушкам. Рядом с ней, на кровати, устроился мальчик. Он сидел вполоборота к девушке, обхватив её руками за шею, а она гладила его по голове здоровой левой рукой. Они обнимались. Крепко, по-настоящему.              Но самое странное было в их лицах. У обоих застыли улыбки – просветлённые, почти счастливые, и в то же время чуть виноватые, как у детей, которых застали за чем-то запретным. Они смотрели друг на друга, и в их глазах плескалось что-то такое, от чего у Реджины на секунду перехватило дыхание.              – Ого, – сказала она наконец, стараясь, чтобы голос звучал легко. Шагнула в палату, прикрывая за собой дверь. – А мне говорили, что у вас тут гости. Но я не думала, что вы тут устроили тайное общество.              Генри отстранился первым. Он повернулся к матери, и его улыбка стала ещё ярче. Он спрыгнул с кровати и подбежал к ней, обнимая.              – Мама, привет! Ты с работы?              – Да, милый, – брюнетка поцеловала его в макушку. – Закончила наконец. – Она перевела взгляд на девушку. – Принесла сок и пирожное. Лимонное, как ты любишь.              Свон улыбнулась тёплой, искренней улыбкой.              – Спасибо. Ты ангел.              – Я знаю, – Реджина поставила пакет и сок на тумбочку, сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула. Потом села, поправила юбку и посмотрела на них обоих. – Ну и? Что за тайные встречи без меня?              Генри и Эмма переглянулись. Этот взгляд длился всего секунду, но Реджина, привыкшая читать по лицам, уловила в нём заговорщицкий блеск.              – Мам, мы просто разговаривали, – мальчик подошёл к стулу, на котором сидела женщина, и уселся на кушетку рядом с ней, положив голову ей на колени. – О пустяках.              – Пустяки? – Реджина подняла бровь, глядя на Эмму.              – Джина, – сказала та тихо, и в её голосе послышалась просьба. – Ерунда всякая. Хорошо?       – Ладно, – сказала она просто и пожала плечами. – Говорите о своих мелочах. Мне не жалко.              Она чмокнула Генри в макушку и потянулась к пакету.              – Пирожное будете или так и будете разговаривать?              Генри засмеялся и вскочил.              – Будем! – он подбежал к тумбочке. – Мам, можно?              – Можно. Но сначала руки.              – Я мыл! – но в ванную всё равно послушно пошёл.              Когда дверь за ним закрылась, брюнетка повернулась к Эмме. Свон смотрела с благодарностью.              – Спасибо, – тихо сказала она. – Что пришла.              – А был другой вариант? – Реджина пожала плечами и улыбнулась. – Ты от меня всё равно не отделаешься. Я знаю себя. А ты... – она усмехнулась. – Ты вообще упрямая до невозможности.              – Я? – Эмма притворно удивилась. – Это я-то упрямая?              – Ты. И не спорь.              – Даже не думала.              Из ванной донёсся шум воды. Генри появился через минуту, сияя мокрым лицом.              – Я готов!              – Руки, – строго сказала Реджина, указывая на полотенце.              Генри вздохнул, вернулся, вытер руки и только потом подошёл к тумбочке. Открыл пакет, достал пирожное в картонной коробочке.              – Эмма, тебе первой, – сказал он торжественно.              Свон взяла, отломила кусочек безе, отправила в рот и зажмурилась от удовольствия.              – Божественно.              – Давай сюда, – та забрала коробочку, отломила кусочек для себя, потом для Генри. – Ешьте, а то я всё съем.              Генри рассказывал про школу, про подготовку к весеннему концерту, про то, как они с классом будут сажать цветы на клумбах.              Реджина слушала вполуха, наблюдая за ними. Она смотрела, как сын смотрит на Эмму – с обожанием, с гордостью, с какой-то новой ответственностью во взгляде. Смотрела, как та слушает мальчика – с нежностью. И внутри разливалось тепло.              – Мам, а ты чего молчишь? – спросил Генри.              – Думаю, – Реджина улыбнулась. – Думаю, какие вы у меня красивые.              – Ма-ам, – тот закатил глаза, но было видно, что ему приятно.              – Что? Нельзя маме полюбоваться на сына?              – Можно, – снисходительно разрешил он.              Эмма фыркнула.              – Командир растёт.              – В кого бы это? – Миллс подняла бровь.              – Понятия не имею, – Свон улыбнулась. – Наверное, в тебя.              – О, спасибо.              – Пожалуйста.              Генри смотрел на их перепалку и довольно улыбался.              Когда стемнело и он начал клевать носом, Реджина поднялась.              – Нам пора, – сказала она. – Завтра в школу.              – Ма-ам, ну ещё полчасика, – захныкал Генри без особой надежды.              – Нет, – та была непреклонна. – Иди надевай куртку.              Он вздохнул, подошёл к Эмме, протянул руку для пожатия.              – Ты завтра не болей, – сказал он ей в глаза. – Я после школы приду.              – Буду ждать, пацан, – Эмма потрепала его по макушке.              Потом он подошёл к двери.              – Жди в коридоре, я сейчас.              Генри кивнул и вышел. Реджина повернулась к Эмме. Та сидела, откинувшись на подушки, и смотрела на неё. В полумраке палаты, освещённой только прикроватным светильником, она казалась такой уязвимой.              Брюнетка подошла, села на край кровати, взяла её лицо в ладони.              – Ты как? – спросила она тихо. – Честно.              – Устала, – призналась Эмма. – Но сегодня хорошая усталость. Не как обычно.              – Это из-за Генри?              – Из-за него. И из-за тебя.              Мэр наклонилась и поцеловала её. Легко, невесомо.              – Отдыхай. Завтра будет трудный день. Дафна сказала, нагрузку увеличивают.              – Знаю, – та вздохнула. – Жду с нетерпением.              – Врёшь.              – Вру, – согласилась Свон. – Но ты же будешь рядом?              – Всегда, – пообещала Реджина. – Спокойной ночи, Эмма.              – Спокойной ночи, Джина.И ,кстати, задница у тебя отпад.              Реджина обернулась,смущённо выпучивая глаза, и вышла в коридор. Генри ждал, прислонившись к стене.              – Пошли, соня, – она взяла его за руку.              Они пошли к лифту. Генри молчал, но Миллс чувствовала, что он хочет что-то сказать.              – Что? – спросила она, когда они зашли в лифт.              – Ничего, – тот улыбнулся. – Просто... я рад, что Эмма с нами.              – Я тоже, сынок. Я тоже.              ***              Утро началось с боли. Она пришла раньше, чем Эмма успела открыть глаза – тяжёлая, ноющая, привычная до тошноты. Правую ногу ломило так, будто по костям кто-то бил молотком изнутри, медленно и методично, с каждым ударом рассылая вибрацию по всему телу. Свон лежала неподвижно, боялась пошевелиться, боялась вдохнуть глубже, потому что каждое движение отдавалось в колене, в голени, в бедре – везде, где недавно ещё торчали спицы, а теперь зияли точечные рубцы, стянутые, воспалённые, живые. Они чесались нестерпимо, но чесать было нельзя – кожа вокруг не зажила до конца, и любое прикосновение грозило инфекцией.              Она открыла глаза. За окном было серо – мартовское утро, пасмурное, с мелким противным дождём, который барабанил по стеклу, стекал мутными ручьями, размывал очертания больничного парка за окном. Эмма смотрела на эти капли и считала их, чтобы отвлечься. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь... Сбилась на семи. Потому что боль не отпускала. Она пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о себе каждую секунду.              – Дыши, – сказала она себе шёпотом. – Просто дыши.              Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.              Помогало. Немного, но помогало. Она научилась этому в том белом пространстве, когда искала выход. Там тоже было трудно дышать. Но она справилась. Справится и сейчас.              Она осторожно повернула голову на подушке – шея затекла от ночного напряжения, хрустнули позвонки. Посмотрела на ногу. Ортез – пластиковая конструкция, фиксирующая ногу от бедра до щиколотки, – лежал рядом на стуле. Днём она будет в нём ходить. А пока можно просто лежать и смотреть, как дождь размывает мир за окном.              В семь часов в палату вошла Марта. Сегодня она была какая-то особенно бодрая и может, погода влияла, а может, просто выспалась. Поставила поднос с завтраком на тумбочку, глянула на Эмму внимательно, цепко. Этот взгляд профессиональный, оценивающий Свон выучила за месяцы. Та видела всё: цвет кожи, блеск глаз, напряжение в плечах.              – Доброе утро, мисс Свон. Как спалось?              – Нормально, – Эмма выдавила улыбку. Губы слушались плохо, шрам на верхней губе немного стягивал кожу, делая улыбку кривой, почти болезненной. – Спасибо.              Женщина понимающе вздохнула. Она уже научилась читать Эмму как открытую книгу – видела эту боль в глазах, в напряжённых плечах, в том, как Свон сжимала зубы, когда нужно было пошевелиться. Но не комментировала. Просто делала свою работу.              – Давайте руку, – сказала медсестра, доставая тонометр. – Померим давление.              Эмма послушно протянула левую руку. Пока манжета накачивалась, сдавливая руку до онемения, она смотрела в потолок и считала плитки. Тридцать шесть. Сегодня они казались особенно белыми, особенно ровными. Хорошо. В этом хаосе боли и бесконечных процедур были свои константы. Плитки на потолке. Ритм дыхания. Шаги Реджины в коридоре.              – Давление в норме, – Марта записала показатели в карту. – Сейчас укол сделаю, потом завтрак.              Укол – очередная доза обезболивающего. Эмма уже сбилась со счёта, сколько их было за эти месяцы. Десятки, наверное. Сотни. Она ненавидела эти уколы – холодное прикосновение спирта, острый укол иглы, жжение, когда лекарство расходится по мышце. Но без них было не выжить. Особенно теперь, когда началась настоящая работа.              Марта сделала укол быстро, профессионально, почти незаметно. Свон даже не вздрогнула – привыкла.              – Завтракайте, – сказала медсестра, кивая на поднос. – Через час придет Дафна.              Эмма кивнула. Она знала.              Завтрак был привычным: жидкая каша, компот, таблетки в пластиковых стаканчиках. Ела механически, не чувствуя вкуса. Жевала, глотала, запивала. Тело требовало топлива для предстоящей битвы. Она давала ему это, даже когда есть не хотелось совсем.              После завтрака она позволила себе пять минут просто полежать, глядя в потолок.              В девять ровно, как по расписанию, в дверь постучали, и вошла Дафна.              Инструктор ЛФК появилась в дверях – высокая, подтянутая, с вечным блокнотом в руках. Сегодня на ней был спортивный костюм и кроссовки, волосы стянуты в тугой хвост. Эмма каждый раз смотрела на неё и думала: «Откуда в этом человеке столько энергии?» Дафна никогда не уставала, никогда не жаловалась, никогда не позволяла себе расслабиться. Она была как машина – эффективная, безжалостная, необходимая. Блондинка ненавидела её в первые минуты каждого занятия и была благодарна ей в последние.              – Доброе утро, мисс Свон, – сказала она, подходя к кровати. – Готовы?              – Нет, – честно ответила Эмма.              – Это правильный ответ, – Дафна улыбнулась. – Тот, кто готов к боли, – либо врёт, либо мазохист. Поехали.              Она помогла Эмме сесть. Мир качнулся, поплыл перед глазами – привычная реакция вестибулярного аппарата, который за месяцы лежания почти отвык от вертикального положения. Свон зажмурилась, переждала, открыла глаза. В комнате перестало кружиться, но тошнота подкатила к горлу – тоже привычно.              – Вода, – Дафна протянула бутылку.              Та сделала глоток, потом ещё один. Тошнота отступила.              – Сначала разминка, – скомандовала Дафна. – Сгибаем здоровую ногу. Десять раз.              Эмма послушно согнула левую ногу в колене. Раз. Два. Три. Легко, привычно, почти без усилий. Левая нога была опорой, спасением, якорем в этом море боли. Она работала за двоих, и девушка чувствовала это каждой клеткой.              – Теперь правая, – голос Дафны был ровным, спокойным.              Свон глубоко вдохнула, задержала дыхание и начала сгибать.              Раз. Острая вспышка, от которой перехватило дыхание. Потемнело в глазах. Боль рванула от колена вверх по бедру и вниз по голени, разрывая мышцы, растягивая связки, напоминая о каждом миллиметре повреждений.              Два. Слёзы выступили на глазах – рефлекторно, не от слабости, а от того, что тело не выдерживало этого напряжения.              Три. Эмма закусила губу так, что почувствовала металлический привкус крови. Губа – та самая, с недавним рассечением, – отозвалась болью, но это была другая боль, терпимая, почти приятная на фоне того, что творилось в ноге.              – Не останавливаемся, – голос Дафны пробивался сквозь пелену боли. – Дышим. Ещё три.              Четыре. Эмма зажмурилась, вцепилась здоровой рукой в простыню, сжала зубы.              Пять. В голове стучало, перед глазами плыли круги. Она считала про себя, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три, четыре, пять...              Шесть. К этому моменту она уже не чувствовала ничего, кроме боли – она заполнила всё пространство, вытеснила мысли, чувства, саму реальность. Осталась только нога и приказ: сгибать.              – Хорошо, – сказала Дафна, когда десять закончились. – Передышка тридцать секунд.              Эмма откинулась на подушки, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, стекал по вискам, по шее, пропитывал больничную пижаму. Она не плакала – это просто тело реагировало на боль. Так бывало всегда. Организм не выдерживал и включал защитные механизмы.              – Вода, – Дафна снова протянула бутылку.              Свон сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло, смывает привкус крови, приносит временное облегчение. Тридцать секунд пролетели как одно мгновение.              – Продолжаем, – сказала инструктор. – Теперь с утяжелением.              Она взяла с пола небольшой мешочек с песком – килограмм, не больше – и закрепила его на лодыжке липучками. Этот мешочек весил всего ничего, но для ноги, которая месяцами не знала нагрузки, он был неподъемным. Эмма смотрела на него с ужасом. Один килограмм. Всего один килограмм. А казалось – тонна.              – Поднимаем, – скомандовала Дафна. – Медленно. Контролируем движение.              Блондинка подняла ногу. Миллиметр за миллиметром, преодолевая сопротивление, преодолевая боль, преодолевая себя. Нога дрожала – мелко, противно, неконтролируемо. Мышцы кричали, связки натягивались до предела, колено стреляло огнем. Дрожь была такой сильной, что казалось, ещё немного – и кости не выдержат, рассыплются.              – Выше, – голос Дафны доносился откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. – Ещё выше. Держим. Опускаем.              Свон опустила ногу и выдохнула. Один раз. Всего один раз. А нужно было десять.              – Ещё девять, – подтвердила её худшие ожидания Дафна. – Поехали.              Час ада. Именно столько длилось занятие. Час, в течение которого Эмма сгибала и разгибала ногу, поднимала и опускала, терпела и не кричала. Час, после которого она лежала пластом, мокрая, как после душа, и не могла пошевелить даже пальцем. Дышать – и то было трудно. Каждое движение отдавалось в мышцах, которые только что работали на пределе.              Дафна записывала что-то в блокнот, поглядывая на ту с профессиональным интересом.              – Сегодня прогресс, – сказала она наконец. – Угол сгибания – тридцать пять градусов. На два больше, чем вчера.              – Ура, – выдохнула Эмма без особого энтузиазма. Голос прозвучал хрипло, чуждо.              – Без сарказма, мисс Свон, – Дафна улыбнулась. – Два градуса в день – это отличный результат. Через месяц будете сгибать до девяноста.              – Через месяц, – эхом Эмма. Месяц. Тридцать дней. Тридцать таких же утр. Тридцать часов ада.              – Да. А теперь отдыхайте. Через час приду на электростимуляцию.              Она ушла. Эмма осталась одна. Лежала и смотрела в потолок, закрыла глаза. Попыталась провалиться в сон, но не смогла. Тело было слишком возбуждено, слишком напряжено после нагрузки. Мышцы ныли, дёргались, никак не желали успокаиваться. Просто лежала и ждала. Ждала, когда придет Реджина. Это ожидание было единственным, что помогало не сойти с ума в промежутках между процедурами.              В час дня она услышала шаги в коридоре.              Этот лёгкий, уверенный цокот каблуков Эмма узнала бы из тысячи. Он был такой же, как сама Реджина – чёткий, ритмичный, не терпящий возражений. И каждый раз, когда она слышала его, внутри что-то происходило. Боль не уходила, но становилась тише. Отодвигалась на задний план, уступая место чему-то другому – тёплому, светлому, живому.              Дверь открылась.              Та вошла и на секунду замерла на пороге, оглядывая палату. Сегодня она была в простом тёмно-сером свитере крупной вязки, мягком, уютном, и узких чёрных брюках. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами, чуть влажные после дождя. На щеках румянец с мороза, губы тронуты бледно-розовой помадой. В руках – пакет с чем-то вкусным, наверное.              Эмма смотрела на неё и думала: «Как она может быть такой красивой? Каждый день – и каждый день по-новому». Это было несправедливо – иметь такую женщину рядом и не иметь сил даже встать, чтобы встретить её.              – Привет, – Реджина подошла, наклонилась, поцеловала её в лоб. Губы были прохладными, пахли дождём и духами – теми самыми, которые Свон полюбила. – Как ты?              – Нормально, – Эмма улыбнулась. Улыбка получилась усталой, но искренней. Ради этой женщины она готова была улыбаться всегда, даже когда внутри всё кричало. – Дафна была. Выжала из меня все соки.              – Я вижу, – Реджина села в кресло, взяла её за руку. Пальцы у неё были прохладные, но прикосновение – тёплое, родное. – Ты бледная.              – Это освещение такое.              – Эмма.              – Что?              – Не ври мне, – голос Миллс был мягким, но твёрдым. Она смотрела прямо в глаза, и от этого взгляда невозможно было спрятаться. – Я же вижу. Тебе больно. Очень. Не закрывайся.              Свон отвела взгляд. Посмотрела в окно, на дождь, на серое небо, на мокрые деревья в парке. Помолчала. Собралась с мыслями. Реджина всегда видела больше, чем той хотелось бы показывать. Это пугало и одновременно успокаивало – кто-то видел настоящую Свон.              – Больно, – призналась она наконец. Слово вырвалось с трудом, будто признаваться в боли было стыдно, будто это означало слабость. – Но это нормально. Так и должно быть.              – Ты не обязана всегда говорить «нормально», – Мэр сжала её пальцы, погладила большим пальцем костяшки, чувствуя, как напряжена рука. – Ты имеешь право сказать «плохо». Имеешь право пожаловаться. Имеешь право...              – Знаю, – перебила Эмма. Голос дрогнул, но она справилась. – Имею право на всё. Но если я начну жаловаться, то не перестану. А мне нужно работать. Нужно двигаться. Нужно выздоравливать.              Реджина смотрела на неё долго, внимательно. В тёмных глазах плескалась такая глубина чувств, что у Эммы перехватило дыхание. Боль, гордость, восхищение, любовь – всё смешалось в этом взгляде.              – Хорошо, – кивнула она наконец. – Тогда просто молчи. А я буду рядом.              Они сидели. Миллс держала за руку, гладила большим пальцем костяшки, согревала своим теплом. Эмма закрыла глаза и слушала дыхание женщины, стук дождя за окном, далёкие звуки больничной жизни – шаги медсестёр, звонки, приглушённые голоса.              – Генри сегодня придёт? – спросила через некоторое время, не открывая глаз. Ей нравилось просто чувствовать присутствие Реджины, не отвлекаясь на визуальные образы.              – После школы. Сказал, что у него для тебя сюрприз.              – Сюрприз? – Свон улыбнулась, не открывая глаз. – Он и так каждый день с сюрпризами.              – Это точно, – Реджина усмехнулась, и в голосе послышалась гордость. – Вчера принёс из школы рисунок, где мы все в космосе летаем. Ты была в скафандре с радужными крыльями. Я – в короне, потому что я же Мэр, даже в космосе. А он – с лазерным мечом.              – Я всегда мечтала о радужных крыльях.              – Знаю. Потому он их и нарисовал.              Свон открыла глаза, посмотрела на брюнетку. Та сидела, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на нёе с такой нежностью, что перехватило дыхание. В этом взгляде было всё – обещание, надежда, вера. И любовь. Такая огромная, что, казалось, она заполняет всю палату, вытесняя боль, страх, отчаяние.              – Спасибо, – сказала она тихо.              – За что?              – За то, что ты есть. За то, что приходишь каждый день. За то, что не даёшь мне сойти с ума.              – Эмма, – Миллс наклонилась ближе, взяла лицо в ладони, заглянула в глаза. – Я никуда не уйду. Я уже говорила. Сколько нужно – столько и буду сидеть здесь. Месяц, год, десять лет. Мне всё равно.              – Я помню. Просто... иногда кажется, что это сон. Что ты не настоящая. Что я проснусь, а тут только боль и пустота.              – Я настоящая, – Миллс поднесла её руку к своим губам, поцеловала пальцы – один за другим, медленно, нежно. – Чувствуешь?              – Чувствую.              – Значит, не сон.              Она поцеловала её ладонь, потом запястье, потом снова посмотрела в глаза.              – Ты настоящая. Я настоящая. Мы настоящие.              В дверь постучали. Вошла Дафна с аппаратом для электростимуляции – громоздким прибором на колёсиках, опутанным проводами.              – Простите, что прерываю, – сказала она, ловко маневрируя аппаратом между кроватью и стулом. – Пора.              Реджина вопросительно посмотрела на Эмму. В её взгляде читалось: «Ты хочешь, чтобы я ушла?»              – Останься, – попросила та. – Пожалуйста.              Миллс кивнула и осталась в кресле, только чуть подвинулась, чтобы не мешать Дафне.              Дафна подключила аппарат. На голень Эммы, прямо над тем местом, где нерв должен был посылать сигналы мышцам, она прикрепила электроды – холодные, липкие, неприятные. Они противно приклеивались к коже, тянули её, оставляли красные следы после процедуры.              – Сейчас пойдут импульсы, – объяснила она, хотя Эмма уже знала эту процедуру наизусть. – Мышцы будут сокращаться без вашего участия. Может быть неприятно.              – Бывало и хуже, – Свон сжала зубы и вцепилась в руку Реджины.              Дафна включила аппарат. Первый импульс – слабый, разведочный. Мышцы голени дернулись, качнулись, зажили своей жизнью. Эмма вздрогнула – не от боли, от неожиданности. Это ощущение, когда твое тело живет отдельно от тебя, всегда выбивало из колеи. Чужая воля заставляла мышцы сокращаться, а она ничего не чувствовала – только видела, как дёргается нога, и это было жутко.              – Усиливаю, – предупредила Дафна.              Второй импульс был сильнее. Мышцы сократились резко, сильно, почти судорожно. Голень выгнулась, пальцы на ноге поджались – сами по себе, без команды мозга. Эмма закусила губу. Третий импульс. Четвертый. Пятый.              Мэр сидела в кресле и смотрела. Видела, как дергается нога в такт импульсам, как подпрыгивает стопа, как напрягаются и расслабляются мышцы. Видела, как Свон сжимает зубы, как на челюсти играют желваки, как напрягаются мышцы шеи. Видела, как на лбу выступает пот, как бледнеют щеки. Видела, как она терпит. И ничего не могла сделать – только держать за руку и быть рядом.              Это было самое трудное – сидеть и смотреть, как любимый человек страдает, и не иметь возможности облегчить эту боль. Реджина ненавидела эти минуты бессилия. Но она научилась принимать их. Потому что Эмме нужно было не её вмешательство, а её присутствие.              – Больно? – спросила она тихо, когда Дафна вышла на минуту поправить настройки.              – Нет, – выдохнула Эмма. – Не больно. Странно. Как будто не моя нога.              – А чья?              – Не знаю. Чужая. Она дёргается, а я не чувствую. Только вижу.              Реджина промолчала. Она не знала, что сказать. Просто сжала руку крепче, передавая свое тепло, свою силу, свою любовь.              Процедура длилась двадцать минут. Двадцать минут, в течение которых Эмма лежала неподвижно, а мышцы жили своей жизнью – сокращались, расслаблялись, работали.              Когда Дафна отключила аппарат и сняла электроды, блондинка выдохнула с облегчением. Кожа под электродами покраснела, чесалась, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось в ноге после нагрузки.              – Всё, – сказала инструктор. – На сегодня хватит. Завтра повторим.              – С нетерпением жду, – проворчала Свон.              Дафна улыбнулась и ушла, увозя свой аппарат.              – Ты как? – Реджина подвинулась ближе, прикасаясь к щеке той.              – Жива, – Эмма попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. – Нога теперь точно не моя. Онемела вся.              – Это пройдёт,малыш.              – Знаю.              Они снова замолчали. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу с новой силой, стекал мутными ручьями, размывал очертания фонарей в парке. В палате было тихо, только мониторы пищали ритмично, успокаивающе, и дыхание двух женщин сливалось в один ритм.              – Знаешь, о чём я думаю? – сказала Эмма вдруг, глядя в потолок. Голос был тихим, задумчивым.              – О чём?              – О том, что если бы не ты, я бы уже сошла с ума. Серьёзно. Эта боль, эти процедуры, эта бесконечная борьба... Одному человеку с этим не справиться.              – Ты справилась бы, – Реджина покачала головой. – Ты сильная.              – Сильная, – Эмма усмехнулась горько. – Знаешь, сколько раз я хотела всё бросить? Сказать «не могу» и просто лежать? Сотни раз. Ты даже не представляешь.              – Представляю.              – Правда?              – Правда. Я вижу это каждый день. Вижу, как ты сжимаешь зубы, когда Дафна сгибает тебе ногу. Вижу, как ты бледнеешь, когда встаёшь с кровати. Вижу, как ты терпишь. И я знаю, что внутри у тебя кричит каждая клетка. Но ты всё равно делаешь. Каждый день.              Свон смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от боли – от благодарности. От того, что есть кто-то, кто видит. Кто понимает. Кто не требует быть сильной, а просто принимает такую, какая есть. Со всей болью, со всеми срывами, со всей усталостью.              – Я люблю тебя, – сказала она просто. Три слова, которые вмещали всё.              Миллс наклонилась и поцеловала глубоко. Долго, нежно, осторожно, будто боялась сделать больно. Эмма закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом поцелуе, забыть о боли, о ноге, о больнице. Остаться только здесь и сейчас, с ней.              – И я тебя, – прошептала Реджина, отстраняясь. – Очень.              Вечером, когда Мэр ушла – а ушла она поздно, когда Эмма уже начала клевать носом, – Свон осталась одна.              Блондинка закрыла глаза.              – Спасибо, – прошептала она в пустоту. – За то, что ты у меня есть.              Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. По коридору прошла медсестра, заглянула в палату, убедилась, что всё в порядке, и ушла.              Жизнь продолжалась. Боль продолжалась. Но вместе с ними продолжалась и надежда. Крошечная, хрупкая, но настоящая.              ***              Следующие две недели слились в один бесконечный день.              Каждое утро начиналось одинаково: боль приходила раньше, чем Эмма успевала открыть глаза. Она уже привыкла к этому будильнику – тяжёлому, ноющему, въевшемуся в кости. Потом Марта с завтраком и уколом. Потом Дафна и час ада, после которого хотелось только одного – чтобы это никогда не повторялось. Но оно повторялось. Каждый день.              Эмма держалась. Она научилась отключаться от боли, уходить в себя, в свои мысли, пока тело терпит. Научилась дышать сквозь сжатые зубы так, чтобы никто не слышал этого дыхания. Научилась улыбаться, когда внутри всё кричит, и говорить «нормально», когда хочется выть.              Реджина приходила каждый день. Иногда утром, если удавалось вырваться с работы пораньше. Иногда днём. Иногда вечером, когда город уже засыпал, а больница жила своей ночной жизнью. Она реже спрашивала: «Как ты?» – потому что знала, что ответ будет «нормально». Она просто сидела рядом, держала за руку, читала вслух, рассказывала про Генри, про город, про дурацкие происшествия. И этого было достаточно.              Эмма ни разу не пожаловалась. Ни разу не сказала, как ей тяжело. Ни разу не попросила прекратить процедуры, сдаться, остановиться. Она терпела. Терпела молча, стиснув зубы, глотая слёзы, которые иногда всё же прорывались, когда никто не видел.              Но Мэр видела.              Она видела эти сжатые челюсти, эти побелевшие костяшки, этот напряжённый взгляд в одну точку. Видела, как Эмма вздрагивает, когда Дафна прикасается к ноге ещё до того, как началось занятие. Видела, как она бледнеет перед каждой процедурой, как замирает на секунду, собираясь с силами. И молчала.              Однажды, когда Дафна особенно долго мучила её колено, пытаясь добиться ещё пары градусов сгибания, и Эмма уже не могла сдерживать слёзы, которые текли по щекам сами собой, независимо от воли, Реджина подошла, встала с другой стороны кровати и лицо повернула к себе.              – Смотри на меня, – сказала она тихо, но твёрдо. – Только на меня.              Эмма посмотрела. В этих тёмных глазах было столько силы, столько веры, столько любви, что боль отступила.              – Дыши со мной, – Реджина дышала медленно, глубоко, размеренно. – Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.              Свон дышала. Смотрела на неё. Дышала. Вдыхала силу, спокойствие, любовь. Выдыхала боль, страх, отчаяние.              – Ещё немного, – голос Дафны доносился откуда-то издалека, словно из другого мира. – Почти закончили.              – Ты справишься, – шептала Миллс, не отпуская взгляда. – Ты всегда справляешься. Я рядом. Я здесь. Я никуда не уйду.              Когда процедура закончилась, Эмма лежала мокрая, обессиленная, дрожащая, но живая. Реджина гладила по голове, вытирала слёзы, целовала в висок, в закрытые глаза, в мокрые щёки.              – Спасибо, – прошептала Эмма одними губами. – Что была рядом.              – Я всегда буду здесь, – ответила Реджина. – Всегда.              Через две недели Дафна пришла с измерительной лентой и угломером. Эмма смотрела, как она колдует над ногой, и боялась дышать. Каждый раз это было как экзамен – проверка, не зря ли она мучилась, не зря ли терпела, не зря ли вставала каждое утро и шла в этот ад.              Дафна долго измеряла, записывала, что-то считала. Потом выпрямилась и посмотрела на Эмму с довольной улыбкой.              – Пятьдесят градусов, – сказала она. – Отличный результат.              Эмма смотрела на неё и не верила. Пятьдесят. Еще недавно было тридцать пять. А потом тридцать восемь. Сорок. Сорок три. И вот – пятьдесят.              – Пятьдесят, – повторила она, пробуя слово на вкус. – Это хорошо?              – Это очень хорошо, – Дафна кивнула. – Ещё пара недель – и сможете сидеть нормально, без подушек под спиной. А потом начнем готовиться к ходьбе.              – А ходить? – Эмма не могла не спросить. – Когда я смогу ходить?              – До ходьбы пока рано, – Дафна была честна, как всегда. – Но прогресс есть. Нерв пока молчит, но мышцы мы сохраняем. Когда он проснется, будет на что опираться. А если не проснется – будем учиться ходить с ортезом. В любом случае, вы будете ходить. Обещаю.              Реджина, сидевшая в кресле, сжала ее руку так крепко, что костяшки побелели.              – Слышишь? – сказала она, и в голосе звенела гордость. – Прогресс.              – Слышу, – Свон посмотрела на неё. В зелёных глазах стояли слёзы – не боли, не отчаяния, а надежды. – Ты веришь, что я смогу?              – Я не верю, – Реджина посмотрела на неё в упор. – Я знаю.              Это было сказано так просто, так уверенно, что Свон поверила. Не в то, что всё будет легко – легко не будет никогда. Не в то, что боль пройдет – она не пройдет, только станет привычной. А в то, что она справится. Потому что рядом есть та, кто не даст упасть. Та, кто будет держать за руку в самые тёмные ночи. Та, кто любит – несмотря ни на что. И сердцем понимала это.              ***              Апрель ворвался в город неожиданно – ярким солнцем, звонкой капелью, мокрым снегом, который таял, не долетая до земли. За окном палаты весна наступала решительно, без оглядки на больничные стены, на боль, на бесконечные процедуры. Эмма смотрела, как тают сугробы, как появляются первые проталины, как дворник разбивает лёд на дорожках, и думала о том, что выздоровление – это тоже весна. Медленная, болезненная, но неумолимая.              Ровно в семь вошла Марта. Поставила поднос, глянула на Эмму своим цепким, профессиональным взглядом.              – Доброе утро, мисс Свон. Сегодня важный день, я слышала.              – Слышали, – Эмма попыталась улыбнуться. – Если выживу, конечно.              – Выживете, – Марта усмехнулась, доставая тонометр. – Куда вы денетесь. Давление померим, укол сделаем — и вперёд, к победам.              Укол привычно обжёг мышцу, лекарство потекло по вене, разгоняя кровь, притупляя боль. Эмма закрыла глаза на минуту, позволяя себе просто быть. Не думать. Не ждать. Не бояться.              Завтрак прошел механически – каша, компот, таблетки. Свон жевала и смотрела в окно, на солнце, которое пробивалось сквозь тучи, на воробьёв, купающихся в лужах. Там, за окном, была жизнь. Настоящая, простая, обычная. Она хотела в неё вернуться. Очень.              В девять, как всегда, вошла Дафна. Но сегодня в её руках был не только блокнот, но и костыли – два алюминиевых, лёгких, с удобными подмышечными подушками и резиновыми наконечниками. Эмма смотрела на них и чувствовала, как сердце уходит в пятки.              – Доброе утро, мисс Свон, – Дафна поставила костыли к стене, подошла к кровати. – Готовы?              – Нет, – честно ответила Эмма.              – Вот и отлично. У страха глаза велики. Поехали.              Она помогла сесть. Мир качнулся, поплыл, но уже не так сильно, как в первые недели. Вестибулярный аппарат привыкал, адаптировался, учился жить заново. Эмма переждала головокружение, сделала несколько глубоких вдохов.              – Сегодня особый день, – Дафна присела на край кровати, глядя на неё серьёзно. – Мы начнём учиться ходить на костылях. Но сначала я должна вас предупредить.              – О чём? – голос Эммы дрогнул.              – О том, что будет трудно. Очень. Первые шаги на костылях – это всегда боль, всегда страх, всегда падения. Вы будете падать. Вы будете злиться. Вы будете плакать. Это нормально. Но если вы не попробуете – вы никогда не научитесь.              Свон смотрела и кивала. Она знала. Она была готова. Ну, почти.              – И второе, – Дафна достала из сумки странное приспособление – пластиковый сапожок чёрного цвета на шнуровке, жёсткий, высокий, доходящий почти до колена. – Это тутор. Он будет фиксировать вашу стопу под прямым углом, чтобы вы не цепляли носком за пол. Стопа у вас пока висит, нерв молчит, но ходить нужно учиться уже сейчас.              Она надела тутор на правую ногу Эммы, зашнуровала, застегнула липучки. Пластик плотно обхватил голень, зафиксировал сустав. Ощущение было странным – нога стала чужой, негнущейся, но в то же время появилась опора, которой не было раньше.              – Вставайте, – скомандовала Дафна. – Держитесь за меня.              Эмма спустила ноги с кровати, оперлась на плечо инструктора и медленно поднялась. Мир качнулся, поплыл, но она устояла. Правую ногу в туторе она поставила на пол – та стояла ровно, не подворачивалась, не проваливалась. Хорошо.              – А теперь – костыли, – Дафна подала ей оба. – Переставляете сначала костыли, потом больную ногу, потом здоровую. Медленно. Не торопимся.              Свон взяла костыли, вставила подмышки, сжала рукоятки. Металл был холодным, непривычным. Она переставила правый костыль вперед, потом левый. Потом попробовала перенести вес на здоровую ногу и шагнуть правой.              Ничего не вышло.              Правая нога не слушалась. Она просто висела в туторе, мёртвым грузом, и Эмма не знала, как заставить её двигаться. Она попыталась снова – костыли вперёд, перенос веса, шаг. Нога не шелохнулась.              – Не получается, – выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает отчаяние.              – Получится, – Дафна была спокойна. – Вы просто не понимаете ещё, как это работает. Смотрите.              Она встала сзади, взяла ту за талию.              – Вы не двигаете ногу мышцами. Вы просто переносите её вперёд корпусом, как маятник. Расслабьтесь. Дайте ноге висеть свободно. И качните бедром.              Эмма попробовала. Расслабила ногу, позволила ей стать пассивной, качнула корпусом. Нога послушно качнулась вперед, повисла в воздухе, потом опустилась на пол.              – Есть! – Дафна улыбнулась. – Ещё раз.              Свон повторила. Костыли вперёд, перенос веса, качнуть бедром, нога летит вперёд, опускается. И снова. И снова.              Это было странно – идти, почти не чувствуя ноги, просто используя её как палку, как опору. Но это работало. Медленно, неуклюже, но работало.              Она сделала три шага. Потом пять. Потом десять.              – Хватит, – остановила Дафна. – На сегодня достаточно.              – Я могу ещё, – запротестовала Эмма.              – Можете, – согласилась Дафна. – Но не нужно. Мышцы должны привыкнуть к новой нагрузке постепенно. Завтра продолжим.              Она помогла той сесть обратно на кровать. Та была мокрая, запыхавшаяся, но впервые за долгое время на лице была настоящая улыбка.              – Я шла, – сказала она, глядя на Дафну. – Сама.              – Сама, – подтвердила та. – Молодец.              Когда Дафна ушла, Эмма откинулась на подушки и закрыла глаза. Нога ныла, плечи болели от непривычной нагрузки, подмышки саднили от костылей. Но внутри разливалось тепло – маленькая победа, первый шаг к нормальной жизни.              В час дня пришла Реджина.              Дверь открылась. Миллс вошла, и Эмма забыла, как дышать.              На ней было лёгкое пальто песочного цвета, распахнутое, под ним – светлый свитер и узкие брюки. Волосы распущены, блестят на солнце. В руках – пакет с чем-то вкусным, наверное. Она улыбнулась, увидев блондинку, и эта улыбка осветила всю палату.              – Привет, – сказала она, подходя и целуя в уголок рта. – Как ты?              – Я сегодня ходила, – выпалила Эмма, не в силах сдерживать радость. – На костылях. Десять шагов.              Мэр замерла. Посмотрела на неё широко раскрытыми глазами.              – Что?              – Ходила, – повторила Эмма. – Сама. Дафна научила. Вот, смотри.              Она протянула руку к костылям, стоящим у кровати. Реджина перевела взгляд на них, потом снова на девушку. В глазах её блестели слёзы.              – Эмма...              – Не плачь, – Свон улыбнулась. – Я же не плачу.              – Я не плачу, – Реджина моргнула, прогоняя слёзы, но они всё равно покатились по щекам. – Это просто... я так долго ждала. Так долго.              Она села на край кровати, взяла за руку, прижалась лбом к её ладони.              – Ты не представляешь, как я горжусь тобой.              – Представляю, – Эмма погладила по голове здоровой рукой. – Ты всегда мной гордишься. Даже когда я просто встаю с кровати.              – Потому что есть чем гордиться, – Реджина подняла голову, посмотрела на неё. В тёмных глазах плескалась такая любовь, что перехватило дыхание. – Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю.              – Я просто делаю, что нужно, – Свон пожала плечами. – Другого выхода нет.              – Выход есть всегда, – возразила. – Можно сдаться. Можно опустить руки. Можно лежать и жалеть себя. Ты выбрала другое. Каждый день.              Они помолчали. Реджина гладила её руку, Эмма смотрела в окно, на солнце, на весну, на жизнь.              – Генри сегодня придёт? – спросила она.              – После школы.       Генри прибежал в четыре, запыхавшийся, с красными от быстрого бега щеками. В руках он сжимал большой лист бумаги, свёрнутый в трубочку.              – Эмма! – закричал он с порога. – Я нарисовал!              – Показывай, – Свон улыбнулась, глядя на его восторженное лицо.              Генри развернул рисунок. На листе была изображена больница, парк перед ней, скамейка, а на скамейке – три фигурки. Он сам, мама и Эмма. Эмма была с тростью – красивой, с узорами, как он и обещал. Но самое главное – она стояла. Сама. Без коляски, без поддержки.              – Это мы весной, – объяснил Генри. – Когда ты выпишешься. Мы будем гулять в парке, кормить уток, и ты будешь идти сама. С тросточкой. Красивой.              Блондинка смотрела на рисунок и чувствовала, как щиплет в носу. Для этого мальчика её хромота, трость, увечье были не страшны, не уродливы. Они были просто частью. Частью их общей жизни.              – Красивая трость, – сказала она хрипловато. – Спасибо, пацан.              – Я тебе такую куплю, когда вырасту, – пообещал Генри серьезно. – Самую лучшую.              – Договорились.              Генри забрался на кровать, прижался к её боку. Реджина сидела в кресле и смотрела на них с улыбкой. За окном светило солнце, таял последний снег, воробьи купались в лужах.              – Эмма, – сказал Генри после долгого молчания. – А тебе очень больно, когда ты ходишь?              Свон замерла. Посмотрела на Реджину, потом снова на мальчика. Врать ему она не могла.              – Больно, – призналась она честно. – Очень.              – А зачем ты тогда ходишь?              – Потому что если не ходить, будет ещё больнее, – объяснила Эмма. – Мышцы отвыкнут, суставы закостенеют, и тогда уже точно никогда не встану. А так – я терплю сейчас, чтобы потом было легче.              Генри задумался, переваривая информацию.              – А я могу чем-то помочь? – спросил он наконец.              – Можешь, – Эмма улыбнулась. – Приходи каждый день, обнимай меня и рассказывай про свои дела. Это помогает лучше любых лекарств.              – Правда?              – Правда.              Генри довольно улыбнулся и прижался к ней крепче.              ***       Следующие три недели стали испытанием, которое Эмма не могла бы пройти в одиночку.              Каждый день Дафна приходила и заставляла её ходить. Сначала по палате – туда-обратно, туда-обратно, бесконечные круги. Потом по коридору, держась за стену. Потом уже без стены, только с костылями и поддержкой инструктора.              Боль была всегда. Она поселилась в плечах – от постоянного давления костылей, в здоровой ноге – оттого что та тащила на себе всю нагрузку, в правой ноге – от каждого шага, от каждого движения. Но Эмма терпела. Она научилась не замечать боль, отключаться от неё, уходить в себя.              Падения тоже были. Много.              Первое случилось на третий день. Свон шла по коридору, чувствуя себя почти уверенно, как вдруг костыль поехал на мокром полу – санитар прошёл с ведром, оставил лужицу. Девушка не удержалась, рухнула на колени, больно ударившись здоровой ногой.              Она сидела на полу и смотрела, как расползается по штанине мокрое пятно, и думала: «Встать или не вставать?» Вставать не хотелось. Хотелось просто сидеть и ждать, пока кто-нибудь придет и поднимет.              Прибежала Дафна.              – Падаем? – спросила она спокойно, протягивая руку.              – Падаем, – Эмма взялась за её руку и кое-как поднялась.              – Это нормально, – сказала инструктор. – Все падают. Главное – вставать.              Второе падение было через два дня. Свон зацепилась носком тутора за стык плитки – тот самый, который знала наизусть, который переезжала сотни раз, но сегодня что-то пошло не так. Она упала вперёд, выставив руки, ободрав ладони о кафель.              Кровь выступила мгновенно, защипало. Эмма лежала на полу и смотрела на свои разбитые ладони. В палату вбежала Марта.              – Мисс Свон! – всплеснула она руками. – Опять?              – Опять, – Эмма позволила поднять себя.              Марта обработала раны, замотала бинтами.              – Завтра перчатки принесу, – пообещала она. – Хлопковые, чтобы не скользили.              Третье падение было самым обидным. Реджина как раз пришла, сидела в кресле, смотрела, как Эмма ходит по палате. И вдруг – подломилась здоровая нога, просто подломилась от усталости. Свон рухнула, больно ударившись локтем.              Реджина вскочила, бросилась к ней.              – Эмма!              – Всё нормально, – Свон попыталась улыбнуться, но из глаз брызнули слёзы – от боли, от обиды, от того, что Реджина это видит. – Я сама.              Она поднялась. Сама, без посторонней помощи. Упёрлась руками в пол, подтянула здоровую ногу, встала на колено, потом поднялась, хватаясь за костыли.              Миллс смотрела на неё и не знала, плакать или смеяться.              – Ты невероятная, – сказала она просто.              – Я уставшая, – поправила Эмма. – И мокрая. И мне больно. Но я встала. Сама.              – Сама, – подтвердила и обняла её, осторожно, чтобы не сделать больно.              После каждого падения Эмма хотела всё бросить. Сидела на полу или на кровати и думала: «Зачем? Зачем я это делаю? Можно же просто лежать, не мучиться, не терпеть эту боль».              Но потом она вспоминала Генри, его рисунки, его объятия. Вспоминала Реджину, её глаза, её руки, её голос. Вспоминала, как они сидели втроём на кровати и смеялись. И понимала: ради этого стоит терпеть. Ради этого стоит вставать снова и снова.              ***              К концу третей недели Свон научилась ходить по коридору без поддержки. Медленно, осторожно, но сама. Она уже не считала шаги – они стали привычными. Она уже не вздрагивала при каждом движении – тело привыкло к новой механике.              Однажды, когда она шла по коридору, навстречу попался доктор Арлен. Он остановился, посмотрел на неё с явным одобрением.              – Мисс Свон, вы меня удивляете, – сказал он. – Такими темпами вы через месяц побежите.              – Пока только хожу, – Эмма улыбнулась. – И то с трудом.              – Труд – это нормально, – Арлен кивнул. – Без труда ничего не бывает. Я смотрел ваши последние снимки. Кость срастается хорошо. Очень хорошо. Еще пара недель – можно будет думать о выписке.              У Свон перехватило дыхание.              – Выписке?              – Да. Домой. Под амбулаторное наблюдение. Вы достаточно окрепли, чтобы продолжать реабилитацию дома.              – Я... —– Свон не знала, что сказать. – Я подумаю.              Арлен улыбнулся и пошёл дальше. А Эмма осталась стоять посреди коридора, опираясь на костыли, и думать.              Домой. К ним. К Генри. К Реджине. К нормальной жизни. Или в лес? Хижину?              Страшно. Очень страшно. Но и радостно.              Вечером она рассказала Реджине. Та сидела в кресле, читала вслух, когда Эмма перебила ее:              – Арлен сказал, что через пару недель меня могут выписать.               Книга выпала из рук.              – Что?              – Выписать. Домой.              – Домой? – переспросила Реджина, и в голосе её послышалась такая надежда, что у Эммы сердце сжалось.              – Если я захочу, – поправилась Свон. – Если буду готова.              – А ты? Ты готова?              Эмма помолчала, глядя в окно. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев, воробьи готовились ко сну, город затихал.              – Не знаю, – призналась она честно. – Страшно. Очень страшно. Я привыкла здесь. Здесь безопасно. Здесь врачи, медсестры, помощь. А там...              – Там я, – сказала Реджина тихо. – И Генри. Мы будем рядом. Всегда.              – Я знаю, – Эмма посмотрела на неё. – Поэтому, наверное, и соглашусь.              Реджина встала, подошла к кровати, села рядом, взяла за руку.              – Мы справимся, – сказала она твёрдо. – Вместе.              – Вместе, – эхом отозвалась Эмма.                     ***       Майская неделя пролетела незаметно. Свон ходила, падала, вставала, снова ходила. Амплитуда сгибания колена достигла семидесяти градусов – почти нормально для сидения. Стопа по-прежнему висела, но Эмма привыкла к тутору, почти не замечала его.              Генри приходил каждый день. Они сидели втроём, разговаривали, читали, иногда смотрели телевизор – старенький, висевший на стене. Мальчик уже не спрашивал, когда она выпишется – он знал, что скоро, и просто ждал.              В день, когда Арлен принёс окончательное решение, в палате были все. Реджина сидела в кресле, Генри – на кровати, прижавшись к Эмме.              – Мисс Свон, – сказал Арлен официально, – я готов выписать вас в пятницу. Под расписку, с обязательством являться на амбулаторные процедуры три раза в неделю. Ваше состояние позволяет продолжать реабилитацию дома.              Эмма смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Страх. Радость. Волнение. Надежда.              – Я согласна, – сказала она.              Генри взвизгнул и бросился ей на шею.              – Эмма! Ты будешь жить с нами опять! Ты будешь жить с нами!              Реджина улыбалась, но в глазах её блестели слёзы.              – Я же говорила, – сказала она тихо. – Всё будет хорошо.              Вечером, когда Генри уснул дома, а Реджина вернулась в больницу попрощаться до пятницы, они сидели вдвоём и смотрели на луну.              – Я боюсь, – призналась Эмма. – Очень.              – Знаю, – Реджина сжала руку. – Я тоже боюсь.              – Ты? Чего?              – Что не справлюсь. Что будет трудно. Что я сделаю тебе больно случайно или не смогу помочь, когда нужно.              – Ты справишься, – Эмма улыбнулась. – Ты всегда справляешься.       – Мы же семья, – поправила она. – Я люблю тебя.              – И я, – согласилась Эмма.               Впереди было страшно, трудно, неизвестно. Но впереди была жизнь. Настоящая, с ними, с Генри, с болью, с радостью, со всем сразу.              И Эмма была готова. Наконец-то готова.