Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 41. Цитадель

             Раннее майское утро ворвалось в палату вместе с солнцем. Оно лилось сквозь идеально вымытое стекло густым, золотистым потоком, чертило на кафельном полу длинные тени от подоконника и заставляло пылинки танцевать в воздухе.              Эмма открыла глаза и несколько секунд просто лежала, привыкая к мысли, что сегодня всё будет по-другому. Боль пришла, как всегда, раньше, чем сознание – тянущая, ноющая, разлитая по правой ноге от кончиков пальцев до самого бедра. Но сегодня к этому привычному фону примешивалось что-то ещё. Волнение. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать.              Она повернула голову. Кресло Реджины у окна было пустым, но на сиденье аккуратно лежал её кардиган – тёмно-розовый, мягкий. Значит, она здесь, просто вышла на минуту. Вчера вечером Миллс объявила, что останется ночевать в больнице, чтобы утром быть рядом. – Я спущусь в машину за твоей сумкой и сразу вернусь, – сказала она на прощание, целуя её в лоб. Эмма кивнула, но сон сморил её раньше, чем женщина вернулась.              Зашуршала дверь, и на пороге возникла Марта. Но сегодня она была не с привычным подносом, а с пустыми руками и сияющей улыбкой.              – Доброе утро, мисс Свон! – провозгласила она тоном, каким обычно объявляют о выигрыше в лотерею. – Я с хорошими новостями!              Сердце пропустило удар. Она рывком приподнялась на подушках, опираясь на руки.              – Сейчас придёт доктор Арлен, – продолжила Марта, подходя к кровати и начиная профессионально взбивать подушки. – Окончательный осмотр, подпись документов... И домой!              Она сказала это так, будто речь шла о короткой прогулке, а не о событии, которое перевернёт всё. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри разворачивается тугой, холодный узел.              – А... – голос Свон дрогнул, пришлось прочистить горло. – А Реджина?              – Мисс Миллс? Она вниз спустилась, сказала, за вещами. Вернётся с минуты на минуту, – медсестра хитро прищурилась. – Не волнуйтесь, она не пропустит ваш звёздный час. Вы только представьте, сколько мы с вами здесь... Почти вечность. А сегодня – финишная прямая.              Финишная прямая? – эхом отозвалось в голове у Эммы. Или только начало нового, ещё более страшного марафона?              Дверь снова открылась, и на пороге возник доктор Арлен. Следом за ним, чуть прихрамывая, в палату вошла Дафна. У инструктора ЛФК в руках была история болезни и какой-то бланк.              – Доброе утро, виновница ! – бодро поприветствовал её Арлен. Он подошёл к кровати, пожал ей руку. – Ну-с, мисс Свон, готовы к большой жизни?              Эмма заставила губы растянуться в улыбке. Она делала это сотни раз за последние месяцы – улыбалась, когда хотелось выть. Получилось, наверное, убедительно, потому что никто не обратил внимания на застывшие глаза.              Следующие полчаса прошли как в тумане. Осмотр, вопросы, ответы. Арлен проверил пульс, послушал лёгкие. Дафна помогла ей сесть, потом встать, заставила пройтись по палате, согнуть ногу, оценила походку.              – Угол сгибания – восемьдесят градусов, – констатировала она, записывая что-то в блокнот. – Для первых месяцев отлично. Стопа, к сожалению, пока пассивна, но тутор компенсирует. Мышцы бедра в тонусе. Костыли держит уверенно. Я за неё ручаюсь.              Арлен кивнул, поставил размашистую подпись в выписке и повернулся к блондинке:              – Поздравляю. С сегодняшнего дня вы амбулаторный пациент. Дальнейшая реабилитация – дома, с нашими инструкторами. Явка на ЭНМГ через месяц. И берегите себя.              Тут же в палату, словно по сигналу, влетела Марта, за ней заглянули ещё две медсестры с поста, и даже санитар просунул голову в дверь.              – Ура! – захлопала в ладоши Марта. – Мисс Свон, мы будем по вам скучать! Заходите, если что, чай пить!              – Спасибо, – пробормотала Эмма, чувствуя себя героиней какого-то странного спектакля, где все знают свои роли, а она забыла текст.              В этот момент дверь распахнулась, и в палату ворвалась Реджина. Она была запыхавшаяся, волосы слегка растрепались, на щеках горел румянец. В руках она держала большую сумку. Кожаная чёрная куртка, очки солнцезащитные, серые атласные штаны и ботинки на каблуках подчёркивали спешку.              – Я всё! Простите, так долго, там встретила одного знакомого... – начала она и осеклась, увидев собравшихся. – О. Я опоздала?              – Вы вовремя, мисс Миллс, – улыбнулся Арлен. – Как раз к моменту вручения пациентки.              Реджина перевела взгляд на Эмму. Её глаза сияли такой надеждой, такой радостью, что Свон на мгновение стало физически больно. Миллс подошла, поцеловала её, сжала руку.              – Ты слышала? – прошептала она. – Домой.              – Слышала, – Эмма снова улыбнулась.              Началась суета. Марта помогала Дафне собрать последние мелочи, кто-то принёс цветы – смешной букетик тюльпанов от персонала. Реджина открыла сумку и достала вещи. Джинсы. Обычные, голубые, её любимые, которые она носила до аварии. И мягкий, свободный свитер.              Блондинка смотрела на них, и ком подступал к горлу. Чужое. Всё чужое. Она взяла джинсы в руки – плотная ткань, пуговицы, молния. Как это надевать? Как сидеть в них? Ей казалось, что она никогда больше не сможет быть в обычной одежде, что её место теперь только в больничной пижаме, сливающейся со стерильной белизной палат.              – Давай помогу, – мягко сказала Реджина, заметив её замешательство.              Дафна и Марта деликатно отвернулись, зашуршав бумагами у тумбочки. Мэр помогла ей стянуть казённую пижаму, надеть свитер. Потом пришла очередь джинсов. Это было испытанием. Сначала надеть на больную ногу, аккуратно, не зацепив рубцы. Потом, опираясь на женщину, приподнять таз и натянуть их до конца. Эмма чувствовала себя беспомощным ребёнком рядом с ней, и это чувство жгло стыдом где-то под ложечкой.              Когда всё было готово, Миллс отошла на шаг, любуясь.              – Ты прекрасна.              Эмма посмотрела на себя в маленькое зеркальце над стене. Из отражения на неё смотрела бледная, похудевшая женщина в слишком свободных теперь джинсах. Шрам на губе делал улыбку кривой. Под глазами залегли тени.              – Ага, – хрипло сказала она. – Мисс Вселенная.              Брюнетка нахмурилась, но ничего не сказала. Только подошла и обняла её, осторожно, не сжимая.              – Пошли? – прошептала она.              – Генри в школе?              – Да.. Он не знает, это будет сюрприз.              – Хорошо.              Эмма взяла костыли, вставила подмышки. Знакомое, привычное движение. Реджина взяла сумку и букет. Они вышли в коридор, где их уже ждали с улыбками.              Коридор больницы казался бесконечным. Проходя мимо поста, блондинка слышала:              – Счастливо, мисс Свон!              – Поправляйтесь!              – Заходите!              Она кивала, улыбалась, махала рукой. Внутри же было пусто и холодно. Лифт, первый этаж, холл, вертушка, охранник, который козырнул на прощание.              И вот – дверь на улицу.              Мэр толкнула стеклянную створку, и в лицо Эмме ударил воздух. Настоящий, свежий, майский. Пахло молодой листвой, нагретым асфальтом и свободой. Солнце слепило глаза. Где-то щебетали птицы.              Свон сделала шаг, потом второй. Костыли мерно стучали по плитам крыльца. Она спустилась по пандусу, который для неё специально подготовили, и оказалась на парковке.              У самого выхода стояла знакомая машина. Чёрная, блестящая, знакомая.              Эмма остановилась. Реджина пошла вперёд, открыла заднюю дверь, чтобы удобнее было садиться, положила сумку и букет, обернулась и замерла.              Свон стояла в пяти метрах от машины, опираясь на костыли, и смотрела на больницу. Серые стены, которые она ненавидела все эти месяцы, сейчас казались ей последним оплотом безопасности. Там, за этими стенами, была её зона комфорта. Там была Марта с уколами, Дафна с её адскими тренировками, понятный распорядок дня. Там она была «пациенткой мисс Свон» – статус, который хоть как-то объяснял её неполноценность.              Здесь, на улице, она была просто Эммой. Хромой, сломленной Эммой, которая не знает, как жить дальше.              Маска радости, которую она так старательно удерживала всё утро, дала трещину. А потом и вовсе рухнула.              Губы её дрогнули, глаза наполнились слезами. Она не плакала, нет, просто смотрела на больницу, и по щекам текли крупные, предательские капли.              Миллс видела это. Видела, как осунулось лицо любимой, как погас взгляд, как безжизненно повисли плечи. Она тихо подошла, встала напротив, загораживая собой мир, полный опасностей и неизвестности.              – Эмма? – голос был еле слышен.              – Что я буду делать там, Джина? – выдохнула Свон. Голос сорвался, стал чужим, хриплым. – Что я буду делать? Я не та Эмма. Той Эммы больше нет. Я теперь... я не знаю, кто я. Я не могу просто пойти в магазин. Я не могу бегать за Генри. Я не могу... я даже джинсы сама надеть не могу.              Она говорила, и слёзы текли быстрее. Она вытирала их рукавом свитера, но они всё равно текли.              – Я думала, что хочу отсюда уйти. Каждую ночь я думала об этом. А сейчас... Я боюсь, Джина. Мне страшно. Там всё по-другому. Там я буду обузой. Тебе. Генри. Всем.              Та молчала. Она просто стояла и слушала. Потом протянула руку и взяла её лицо в ладони. Кожа Эммы была мокрой от слёз, горячей.              – Ты не обуза, – сказала она тихо, но так твёрдо, что эти слова врезались в воздух. – Слышишь? Никогда. Ни для меня. Ни для Генри.              – Но я...              – Ты Эмма, – перебила Миллс. – Моя Эмма. Женщина, которую я люблю. Да, ты хромаешь. Да, тебе нужны костыли. Да, тебе больно. Но это не делает тебя другой. Это просто часть тебя. Новая часть. И мы будем учиться жить с этим вместе. Я не знаю, как это будет. Будет трудно. Будет страшно. Но мы будем учиться. Вместе.              Она говорила и гладила её по щекам, стирая слёзы.              – Ты не одна. Запомни это. Ты никогда больше не будешь одна.              Эмма смотрела в эти тёмные, бездонные глаза и видела в них себя. Не ту, прежнюю, бесстрашную и независимую, а себя нынешнюю – уставшую, испуганную, но любимую. И, наверное, именно в этом и было спасение. Не в том, чтобы стать прежней. А в том, чтобы быть собой – новой – и знать, что для кого-то ты всё равно остаёшься целым миром.              Она всхлипнула в последний раз, глубоко вздохнула и кивнула.              – Я попробую.              – Нет, – Реджина покачала головой и улыбнулась сквозь слёзы, которые уже блестели и в её глазах. – Не попробуешь. Будешь. Просто будешь.              Она взяла её за руку, сжала пальцы.              – Идём? Генри ждёт. Представляешь его лицо?              Свон представила. И сквозь пелену страха пробился слабый, но тёплый лучик. Ради этого лица стоило идти. Стоило пробовать. Стоило жить.              – Идём, – сказала она.              Миллс взяла Эмму под руку, поддерживая, и они медленно двинулись к машине. Каждый шаг давался с трудом – правая нога в туторе, тяжёлые костыли, непривычная обувь. Но Реджина была рядом, и это помогало больше, чем любые обезболивающие.              – Осторожно, сейчас, – Миллс придержала дверь, пока Эмма, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, усаживалась на заднее сиденье. Костыли легли рядом.              – Сама бы справилась, – буркнула Эмма, но в голосе не было злости. Просто привычная, защитная реакция.              – Знаю, – улыбнулась та, закрывая дверь.              Дорога до особняка заняла не больше пятнадцати минут, но для Эммы они растянулись в бесконечность. Она сидела на заднем сиденье чёрного «Мерседеса», пристёгнутая ремнём безопасности, и смотрела в окно. Не потому, что там было на что смотреть – просто потому, что смотреть на Реджину или думать о том, что ждёт впереди, было невыносимо. Слишком много всего накопилось. Слишком много невысказанного.              За стеклом проплывал дневной Сторибрук. Солнце, уже поднявшееся высоко, заливало улицы мягким, тёплым светом. На тротуарах появлялись прохожие – кто-то спешил по делам, кто-то неторопливо выгуливал собак, кто-то застыл у витрины только что открывшейся пекарни. Обычная жизнь маленького городка текла своим чередом, зная, что всего несколько месяцев назад в старых шахтах за окраиной решался вопрос жизни и смерти.              Эмма смотрела на этих людей – на женщину с коляской, на пожилую пару, неторопливо шедшую под руку, на подростков, громко смеющихся у входа в школу, – и чувствовала себя пришельцем из другого измерения. Мир, где люди просто живут, пьют кофе, спорят о пустяках, казался ей нереальным. Слишком ярким. Слишком простым. Слишком чужим после того, что она пережила.              Вот знакомая закусочная. Руби как раз вывешивала на дверь табличку «Открыто». Увидев проезжающий «Мерседес», она замерла на мгновение, а потом помахала рукой – неловко, но искренне. Свон не ответила, только плотнее сжала губы. Слишком много эмоций. Слишком ярко. Она не готова была сейчас ни с кем говорить.              Реджина в зеркале заднего вида поймала её взгляд. Их глаза встретились на долю секунды – и Эмма резко отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает витрину аптеки. Сердце пропустило удар. Не от страха. От чего-то другого, более сложного и пугающего. От того, что в этом взгляде, в этом коротком, украденном мгновении было столько всего: тревога, надежда, вина, любовь... Слишком много. Она не готова была разбираться в этом сейчас.              Машина, наконец, свернула на тихую, ухоженную улицу частных особняков. Здесь было тише, спокойнее. Высокие заборы, аккуратные газоны, дорогие машины у ворот. И над всем этим – то самое ощущение богатства и стабильности, которое сейчас давило.              Чугунные ворота бесшумно распахнулись, пропуская их на подъездную дорожку. Фасад особняка ослепительно белел в утреннем солнце. Идеально подстриженные кусты самшита, клумбы с тюльпанами, фонтанчик у входа – всё кричало о достатке и порядке. О том мире, в который Свон чувствовала себя чужой.              Реджина заглушила двигатель.              – Приехали, – тихо сказала она, оборачиваясь.              Та не ответила. Она смотрела на дом и не видела его. Перед глазами стояла её хижина в лесу – старая, но своя. Где каждый скрип половицы был знаком, где пахло дымом и смолой, где она могла быть собой. А здесь... здесь всё было чужим. Слишком чистым. Слишком правильным. Слишком не её.              Мэр вышла первой, обошла машину и открыла заднюю дверь. Протянула руку, но Эмма даже не взглянула на неё. Она выбралась сама – медленно, цепляясь рукой за дверной проём, стараясь не наступать на правую ногу. Костыли пришлось доставать и устанавливать самостоятельно, игнорируя протянутую помощь.              – Эмма, дай я...              – Я сама, – отрезала та, и это слово повисло в воздухе, как последний оплот её независимости.              Она сделала шаг. Потом второй. Костыли мерно стучали по дорогой плитке. Реджина шла рядом, готовая подхватить в любой момент, но не вмешиваясь – чувствуя, что сейчас это только разозлит.              Крыльцо. Тяжёлая дубовая дверь. Миллс открыла её ключом и отступила, пропуская Свон вперёд.              Внутри пахло полировкой для мебели, цветами и чем-то ещё – тем самым, неуловимым запахом дома, который Эмма не могла определить, но который каждый раз напоминал ей, что она здесь гостья. Просторный холл с мраморным полом, широкая лестница, антикварные часы в углу – всё было на своих местах, безупречное и холодное.              Свон остановилась, опираясь на костыли, и просто смотрела. Не на роскошь, не на красоту. А на пустоту. На то, как этот дом, такой большой и богатый, казался ей сейчас ловушкой. Красивой, удобной, но ловушкой.              Миллс закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко.              – Можем подняться на вверх, – начала она, делая шаг к лестнице. – Я помогу тебе подняться, там всё готово...              – Нет, – Эмма покачала головой. Голос был хриплым, уставшим. – Не сейчас. Дай мне... минуту.              Она огляделась в поисках места, куда можно было бы сесть. У стены, рядом с огромным напольным зеркалом в позолоченной раме, стоял небольшой пуфик, обитый тёмно-синим бархатом. Свон моргнула, пытаясь вспомнить, был ли он здесь раньше. Кажется, нет. Или был? Она не помнила. Слишком много всего произошло с момента её последнего визита в этот дом.              Она доковыляла до пуфика и с облегчением рухнула на него, отбросив костыли в сторону. Спина коснулась холодной стены, голова откинулась назад, глаза закрылись. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из самой глубины.              – Господи... – прошептала она.              Это был не стон боли, хотя нога ныла нещадно. Это был выдох человека, который только что пересёк финишную черту после марафона длиною в жизнь. Выдох облегчения и ужаса одновременно. Она здесь. Она выжила. Она в доме Реджины. И она понятия не имела, что делать дальше.              Миллс замерла в двух шагах, не решаясь подойти ближе. Она видела, как осунулось лицо той, как глубоко запали глаза, как безжизненно повисли плечи. И в этом выдохе, в этом тихом «Господи» было столько всего, что у неё самой перехватило дыхание.              – Воды? – тихо спросила она. – Или, может, сразу в комнату? Я могу принести...              – Джина, – Эмма открыла глаза и посмотрела на неё. Взгляд был уставшим, но ясным. – Сядь. Просто сядь рядом. Я не могу... я не могу сейчас ничего решать. Ни про комнату, ни про воду, ни про что. Я просто...              Она не договорила. Потому что в этот момент со стороны гостиной послышался звук. Сначала – топот. Быстрый, частый, цокающий по паркету. Потом – повизгивание, такое знакомое, такое родное, что у Эммы сердце пропустило удар.              Из арки, ведущей в гостиную, вылетел Кексик.              Он нёсся так, будто за ним гнались все демоны преисподней. Уши развевались, язык вывалился набок, когти отчаянно скребли по полированному дереву, оставляя на нём невидимые, но такие реальные следы. Он мчался прямо к ней, не видя ничего вокруг, не слыша окриков Реджины, которая ахнула и отступила в сторону.              Свон не успела даже вдохнуть. Пёс врезался в неё всем своим весом, едва не сбив с пуфика. Его передние лапы взлетели на колени, он ткнулся мокрым, холодным носом ей в лицо, в шею, в уши, издавая при этом такие отчаянные, скулящие, почти человеческие звуки, что глаза защипало.              – Кексик... – выдохнула она, и голос сорвался.              Она обхватила его левой рукой за шею, прижала к себе, зарылась лицом в густую, пахнущую лесом и домом шерсть. Пёс замер на секунду, а потом принялся вылизывать её щёки, подбородок, даже уши, скуля и повизгивая от переполнявшего его счастья. Его хвост ходил ходуном, сметая всё на своём пути.              – Мальчик мой... – шептала Эмма, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. – Мальчик мой хороший... Я скучала... Я так скучала...              Кексик в ответ только сильнее прижимался к ней, утробно урча и поскуливая. Он лизал её руки, её перебинтованное колено, её руки, проверяя, ощупывая языком каждый сантиметр, убеждаясь, что она настоящая, что она вернулась.              – Тише, тише, – Свон гладила его по голове, запуская пальцы в густую шерсть за ушами, и это простое, такое знакомое движение успокаивало её саму больше, чем любые слова. – Я здесь. Я вернулась. Всё хорошо.              Реджина стояла в двух шагах, прислонившись к косяку арки, и смотрела на них. На эту сцену – сломленная, только что выписавшаяся из больницы женщина, обнимающая лохматого пса, который чуть не разнёс её своим счастьем. И на губах у неё сама собой появилась улыбка. Тёплая, искренняя, такая редкая в последнее время улыбка, от которой разглаживались морщины вокруг глаз и теплел взгляд.              – Он каждый день сидел у двери, – тихо сказала она. – Смотрел на неё и ждал. Не ел почти, не играл. Только лежал и скулил. А сегодня утром, когда я сказала ему, что мы едем за тобой... он, кажется, понял. Носился по дому как угорелый, всё никак не мог успокоиться.              Та подняла на неё глаза. В них ещё блестели слёзы, но теперь это были другие слёзы. Слёзы благодарности. Тёплые, живые, настоящие.              – Спасибо, – сказала она просто. – За то, что забрала его. За то, что... за всё.              Реджина покачала головой, и в её глазах тоже заблестело.              – Не за что. Он часть тебя. Значит, часть... – она запнулась, не договорив.              Но Эмма поняла. Часть нас. Часть того, что теперь было между ними. Каким бы хрупким и неопределённым это «между ними» ни было.              Кексик, наконец, немного успокоившись, улёгся у ног, положив тяжёлую голову ей на колени и не сводя с неё преданных, счастливых глаз. Он всё ещё поскуливал иногда, но теперь это был тихий, довольный звук.              Свон гладила его по голове и смотрела на Реджину. И впервые за долгое время в её груди разливалось что-то тёплое. Тихое, хрупкое, но такое реальное чувство, что она – дома. Не в стенах этого роскошного особняка. А там, где её ждут. Где по ней скучают. Где она нужна.              – Я, наверное, всё-таки выпью воды, – сказала она, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки.              Мэр улыбнулась в ответ, кивнула и направилась на кухню.              Реджина вернулась через минуту с высоким стаканом воды. Лёд уже почти растаял, но вода оставалась приятно прохладной. Она протянула стакан Эмме, и та взяла его, с жадностью сделав несколько больших глотков. Вода стекала по подбородку, но ей было всё равно. Кексик поднял голову и с интересом наблюдал за процессом, тихонько поскуливая.              – Медленнее, – мягко сказала Реджина, опускаясь на корточки рядом. – Поперхнёшься.              Свон послушалась, сделала ещё один, более спокойный глоток, и откинулась на стену, прикрыв глаза. В груди разливалось приятное тепло .              Повисла пауза. Тишина была наполненной – тем самым, что они обе не решались произнести вслух. Кексик тяжело вздохнул и положил голову обратно ей на колени, довольно жмурясь.              Реджина смотрела на них и не могла насмотреться.              – Знаешь, – начала она, нарушая тишину, и в её голосе послышались нотки застенчивой гордости, – я тут немного... переделала лестницу.              Блондинка открыла глаза и вопросительно посмотрела на неё.              – Ты же помнишь, какая она крутая, – продолжила Реджина, чуть смущаясь под этим взглядом. – Я подумала, что с костылями, да и вообще... тебе будет тяжело. Поэтому я вызвала мастеров, и они установили дополнительные перила. С обеих сторон. И на каждой ступеньке теперь противоскользящее покрытие. Знаю, звучит глупо, но...              – Это не глупо, – перебила Свон, и в её голосе послышалось что-то странное.              Мэр, не заметив этого, улыбнулась шире.              – Я ещё кое-что сделала. Твои вещи. Из хижины. Я забрала их. Ну, знаешь, пока ты была в больнице, подумала, что будет лучше, если они уже будут здесь. Всё перевезла, разобрала, разложила. – Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. – Они уже в нашей спальне лежат. В шкафу, в том, что ближе к окну. Я подумала, тебе там будет удобно. И светло, и вид на сад...              Она говорила и не замечала, как меняется лицо Эммы. Как исчезает с него то тёплое, расслабленное выражение. Как глаза становятся холоднее, а губы сжимаются в тонкую линию.              – ...и если хочешь, можем прямо сейчас подняться, посмотреть. Я всё подготовила, тебе понравится, я уверена...              – Нет.              Одно слово. Короткое, резкое, как удар хлыста. В нём не было места для обсуждения, для сомнений, для вежливости.              Реджина замерла на полуслове.              – Что?              Свон открыла глаза и посмотрела на неё в упор. Взгляд был твёрдым, холодным, не терпящим возражений.              – Перенеси их в мою комнату. В ту, где я жила до этого.              Наступила тишина. Та самая, густая, звенящая тишина, которая бывает перед бурей. Реджина смотрела на неё, не веря своим ушам. Её улыбка медленно сползла с лица, сменившись недоумением, потом – обидой, потом – упрямством.              – В смысле? – голос её дрогнул. – Эмма, зачем? Там же всё готово, я столько сил вложила, думала, тебе будет удобно, мы будем вместе...              – Я сказала – перенеси.              Свон не повысила голос. Она вообще говорила очень тихо. Но в этом тихом, ровном тоне было столько стали, что у Реджины перехватило дыхание. Это был не спор. Это был приказ.              – Но почему? – выдохнула брюнетка, и в её голосе послышались нотки настоящей, детской обиды. – Объясни мне. Я не понимаю. Я всё сделала, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты чувствовала себя здесь... как дома.              – Это не мой дом, – отрезала Эмма.              Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть на реакцию. Она просто взяла костыли, стоявшие рядом, и одним резким, неуклюжим, но полным решимости движением поднялась с пуфика. Кексик, испуганный резкой переменой настроения, вскочил и отбежал в сторону, с тревогой наблюдая за хозяйкой.              – Эмма, подожди, ты не можешь... – Реджина вскочила следом, протягивая руку, чтобы поддержать. – Ты упадёшь, дай я помогу...              – НЕ НАДО!              Свон отшатнулась от её руки, как от огня. Костыли неуверенно стукнули по мраморному полу. Она сделала шаг. Потом ещё один. Правую ногу в туторе она просто переставляла, не сгибая, опираясь на здоровую левую. Это было неловко, больно, унизительно, но она не позволяла себе упасть.              – Эмма, прекрати! – в голосе звучала паника. – Ты сошла с ума? Ты себе навредишь!              Но та уже не слышала. Она прыгала. Буквально прыгала на одной левой ноге, отталкиваясь костылями, через холл, мимо лестницы, прямо в сторону гостиной. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина от боли, но в глазах горел такой дикий, неукротимый огонь, что Мэр застыла на месте, не в силах пошевелиться.              Она смотрела, как та, спотыкаясь и чуть не падая, добежала до дивана в гостиной и рухнула на него, тяжело дыша. Костыли с грохотом упали на пол. Кексик, взвизгнув, бросился за ней и теперь сидел рядом, жалобно скуля и тыкаясь носом в её руку.              Миллс стояла в дверях, прижав руку к груди, и смотрела на эту картину. В её глазах смешались шок, обида, боль и полное, абсолютное непонимание. Она постояла ещё минуту, потом медленно развернулась и пошла наверх. Её шаги по лестнице звучали глухо, обречённо.              Эмма сидела на диване, тяжело дыша. Адреналин схлынул, оставив после себя только выматывающую пустоту и тупую боль в ноге, пульсирующую в такт сердцебиению.              Мысли текли медленно, вязко, как холодный мёд. Она смотрела на свои руки. Зачем она это сделала? Почему не могла просто сказать? Объяснить?              Но как объяснить? Как рассказать о том, что иногда происходит, когда гаснет свет? Когда тишина становится слишком плотной, а тени на стенах начинают шевелиться? Когда просыпаешься посреди ночи с криком, застрявшим в горле, и понимаешь, что не можешь пошевелиться, потому что кажется, что тебя снова держат эти чёртовы ремни?              Она зажмурилась, пытаясь отогнать видения. Но они приходили сами – не прошенные, не контролируемые. Запах сырости и ржавчины. Холод металла на коже. И этот звук – скрежещущий, противный, когда...              – Нет, – прошептала она вслух, с силой сжимая веки. – Не сейчас. Только не сейчас.              Кексик пришёл, заскулил громче, лизнул её руку. Эмма открыла глаза, посмотрела на него. Пёс смотрел на неё с такой преданной тревогой, что у неё защипало в глазах.              – Всё хорошо, мальчик, – прошептала она, запуская пальцы в его густую шерсть. – Я здесь. Я никуда не денусь.              Но внутри не было уверенности. Потому что каждую ночь она куда-то девалась. Проваливалась в тот тёмный ужас, где время текло иначе и где боль была единственной реальностью. И утром приходилось возвращаться – выцарапывать себя обратно, кусок за куском.              – Я не могу, – прошептала она в пустоту. – Я не могу быть с ней... такой. Я её сломаю. Я сломаю нас.              Она даже не заметила, как пролетело время. Минуты слились в одну сплошную, тягучую массу, наполненную только тяжёлыми мыслями и тихим поскуливанием Кексика.              Эмма сидела обхватив себя руками, и смотрела в одну точку перед собой. Кексик, устав скулить, просто лежал рядом, положив голову ей на колени, и изредка вздыхал.              Она не слышала шагов. Не слышала, как открылась дверь гостиной. Просто вдруг поняла, что в комнате кто-то есть. Резко подняла голову, инстинктивно сжавшись.              На пороге, в полосе света из холла, стояла Реджина. На ней был костюм для йоги малинового цвета, волосы распущены, в руках – подушка и плед.              – Ты здесь, – сказала она тихо. Это был не вопрос.              – А ты думала, я сбегу? – голос Эммы прозвучал хрипло, чуть насмешливо, но в этой насмешке не было силы.              – Я думала, ты могла попытаться, – Миллс шагнула в комнату, и дверь за ней закрылась, почти погружая гостиную в полумрак. Только свет из высокого окна заливали комнату призрачным серебром.              Она подошла к дивану, остановилась в шаге. Посмотрела на Эмму – на её осунувшееся лицо, на запавшие глаза, на руки, судорожно сжимающие край пледа.              – Ты не включила свет, – сказала она.              – Не хотелось.              Реджина кивнула, будто этот ответ имел смысл. Потом, без лишних слов, опустила подушку и плед на пол, рядом с диваном.              – Что ты делаешь? – Эмма нахмурилась.              – Остаюсь здесь.              – Зачем?              Мэр посмотрела на неё в упор. В её глазах, в этом призрачном свете, блестело что-то твёрдое и неумолимое.              – Затем, что ты не одна. Затем, что каждую ночь я слышала, видела как ты мечешься в больнице. Как ты стонешь во сне. Как ты просыпаешься и долго-долго дышишь, пытаясь успокоиться. Затем, что я не знаю, что тебе снится, но я знаю, что это ад. И я не позволю тебе проходить через это одной.              – Я не...              – Не смей, – голос Реджины дрогнул, но не сломался. – Не смей мне сейчас врать. Не смей говорить, что всё в порядке. Я вижу тебя, Эмма. Я вижу, как ты смотришь на свои руки. Как ты вздрагиваешь, когда за окном что-то стучит. Как ты замираешь, если я подхожу слишком быстро. И я знаю, что это из-за него. Из-за того, что он с тобой сделал.              Эмма молчала. Она смотрела на неё, и внутри неё боролись два чувства – желание снова закрыться, спрятаться за стеной, и дикое, почти забытое желание позволить кому-то быть рядом.              – Я не знаю, как тебе помочь, – продолжала Мэр, и в её голосе появились слёзы. – Я не знаю, какие слова сказать, чтобы сделать меньше больно. Я не знаю, как вытащить тебя из того места, куда ты уходишь по ночам. Но я знаю одно: я не уйду. Я не оставлю тебя. Даже если ты будешь пинать меня, кричать на меня, выгонять – я не уйду.              Она сделала шаг вперёд и опустилась на колени прямо перед диваном, оказавшись на одном уровне с Эммой. Протянула руку и осторожно, словно боясь обжечься, коснулась её щеки.              – Ты слышишь меня? – прошептала она. – Я никуда не уйду. Никогда.              Свон смотрела на неё. На её мокрые от слёз глаза, на её дрожащие губы, на её руку, такую тёплую и живую на её холодной коже. И внутри, где-то глубоко, что-то сдвинулось. Та стена, которую она так старательно возводила, дала трещину.              – Джина... – голос её сорвался.              – Я люблю тебя, – сказала Реджина. Просто. Без пафоса. Как факт. – Я люблю тебя, и я хочу быть с тобой. Со всей твоей болью, со всеми твоими кошмарами, со всем, что ты носишь внутри. Я хочу быть рядом, когда ты просыпаешься. Я хочу держать тебя за руку, когда тебе страшно. Я хочу...              – Я не могу спать в той комнате, – перебила её Эмма, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить. – Я не могу. Там... там слишком тихо. Слишком правильно. Слишком... похоже на то, что должно было быть, но не будет. Я просыпаюсь и не понимаю, где я. Я просыпаюсь и мне кажется, что я снова там. В подвале. Потому что там тоже было тихо. И темно. И я была одна. Я не хочу тебя пугать.              Она говорила, и с каждым словом её голос становился твёрже, хотя слёзы текли по щекам.              – Я не хочу быть одна, когда просыпаюсь. Но я не могу... я не могу сразу быть с тобой. В твоей спальне. В нашей спальне. Это слишком. Слишком много. Ты понимаешь?              Реджина смотрела на неё и понимала. Всё. Каждое слово. Каждую невысказанную боль за этими словами.              – Я понимаю, – прошептала она. – Прости меня. Прости, что не спросила. Прости, что решила за тебя. Я просто... я так хотела, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты чувствовала себя здесь... как дома.              – Это не моё чувство дома, – Эмма покачала головой. – Моё чувство дома – это хижина, которая больше не моя. Моё чувство дома – это лес, в который я не могу вернуться. Моё чувство дома – это... я не знаю, что это теперь.              – Тогда давай найдём его вместе, – Реджина взяла её руки в свои. – Не сразу. Не сегодня. Но вместе. Шаг за шагом. Ты позволишь мне?              Свон смотрела на их сплетённые пальцы. На свои – бледные, со шрамами. На её – ухоженные, тёплые, живые. И она не захотела отдёрнуть руку.              – Позволю, – выдохнула она. – Но сейчас я хочу остаться здесь. На этом диване. И чтобы ты была рядом.              Реджина улыбнулась сквозь слёзы. Кивнула. Поднялась с колен, взяла подушку и плед, которые принесла, и устроилась на полу, прислонившись спиной к дивану, так, чтобы голова Эммы была совсем рядом.              – Я здесь, – прошептала она. – Я никуда не уйду.              Кексик, поняв, что всё наладилось, тяжело вздохнул и перебрался поближе к ним, улёгшись поперёк – наполовину на полу, наполовину на диване, соединяя их своим тёплым телом.              Свон закрыла глаза.              ***              Эмма проснулась от странного, щекочущего ощущения – будто кто-то смотрит на неё. Это чувство, отточенное годами работы в полиции, срабатывало безошибочно даже сквозь самый глубокий сон.              Она открыла глаза.              Вечерний свет заливал гостиную мягким, золотистым сиянием. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи косо падали на ковёр, на диван, на два силуэта, замершие в кресле напротив.              Эмма моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Сердце на секунду пропустило удар.              В кресле, уютно устроившись, сидел Генри. Его тёмные глаза были широко раскрыты и смотрели прямо на неё. Рядом с ним, положив тяжёлую голову ему на колени, сидел Кексик. Пёс тоже смотрел на неё – с неменьшим вниманием, но с более сонным видом.              Они сидели тихо, не шевелясь.              – Чёрт, – выдохнула и вздрогнула всем телом, когда осознание окончательно проснулось. – Вы чего тут?              Генри улыбнулся, поднимаясь с кресла.              – Прости, не хотел напугать. Мама сказала, что тебе нужно отдыхать, а я зашёл проверить. Кексик увязался следом.              Он подошёл ближе, остановился в шаге от дивана, разглядывая её. В его взгляде читались и радость, и какая-то осторожность, будто он боялся, что она может рассыпаться от слишком резкого движения.              – Рад тебя видеть, – сказал он просто. – По-настоящему.              Свон почувствовала, как к горлу подступает ком. Этот мальчишка, который столько пережил из-за неё, из-за всего этого кошмара, стоял сейчас перед ней и смотрел с такой теплотой, будто она была не сломленной женщиной с костылями, а кем-то особенным.              – Я тоже рада тебя видеть, пацан, – ответила она хрипловато. – Иди сюда.              Генри шагнул вперёд и осторожно обнял её, стараясь не задеть правую ногу. Объятие было крепким, но бережным. Эмма прижала его к себе рукой, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.              Кексик, поняв, что происходит что-то важное, спрыгнул с кресла и запрыгнул на диван, пытаясь протиснуться между ними и тоже получить порцию внимания.              – И ты тоже, – Эмма рассмеялась сквозь слёзы, запуская свободную руку в густую шерсть пса. – Всё-то ты понимаешь.              Генри отстранился, но продолжал держать её за руку.              – Как ты? – спросил он серьёзно. – Мама говорит, что всё будет хорошо, но я хочу услышать от тебя.              – Будет, – ответила Свон, глядя ему в глаза. – Уже лучше. С каждым днём.              – Хорошо, – кивнул он. – Потому что я не знаю, что бы мы делали, если бы... – он запнулся.              – Не думай об этом, – перебила Эмма. – Всё уже позади.              В дверях гостиной раздался тихий кашель. Они обернулись. Реджина стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на них с мягкой улыбкой.              – Простите, что прерываю, – сказала она. – Но ужин готов. Если наша пациентка в состоянии дойти до столовой.              – Мам, я помогу, – тут же вызвался Генри.              Реджина подошла ближе, протянула Эмме руку.              – Давай, – сказала она просто.              Эмма взялась за её руку, чувствуя знакомое тепло. Опираясь на Реджину и на здоровую ногу, она медленно поднялась с дивана. Генри тут же подал костыли, и она привычно вставила их под мышки.              – Нормально? – спросила та, внимательно следя за её лицом.              – Нормально, – кивнула Эмма. – Идём.              Они двинулись к выходу из гостиной – медленно, но уверенно. Генри шёл чуть впереди, то и дело оглядываясь, Кексик вился под ногами, путаясь в костылях.              – Кексик, отойди, – командовал Генри. – Дашь пройти.              Пёс обиженно фыркнул, но послушался.              В столовой их ждал накрытый стол. Свечи горели в высоких подсвечниках, тарелки дымились ароматным рагу. Реджина помогла Эмме устроиться на стуле, пододвинула костыли поближе.              Генри сел напротив, Кексик устроился у его ног, не сводя глаз с хозяйских рук с вилкой.              – Спасибо, – тихо сказала Эмма, глядя на Реджину.              Та только улыбнулась в ответ и села во главе стола, разливая по бокалам гранатовый сок. Себе и Эмме. Генри достался высокий стакан с апельсиновым соком.              – За что пьём? – спросил Генри, с интересом глядя на взрослых.              – За то, что мы все здесь, – ответила Миллс, поднимая бокал. – Вместе.              Свон взяла свой бокал, чуть помедлила, но всё же сделала небольшой глоток. Сок приятно согревал изнутри.              Генри тем временем уже вовсю атаковал своё рагу, нахваливая мамину стряпню.              – Это просто невероятно, мам. Ты должна готовить такое чаще. А не только когда в дом приезжают почётные гости.              Мэр усмехнулась.              – Во-первых, Эмма не гостья. А во-вторых, если я буду готовить такое каждый день, мы все рискуем превратиться в шарики.              – Я согласен рискнуть, – с набитым ртом заявил Генри.              Эмма невольно улыбнулась, глядя на эту сцену. Обычный семейный ужин. Разговоры о еде. Подколы между матерью и сыном. То, чего она была лишена так долго, что успела забыть, как это бывает.              – А ты как, Эмма? – Генри переключил внимание на неё. – Нравится? Мама вообще отлично готовит, но мясо – это её коронное блюдо.              – Вкусно, – честно ответила Эмма, отправляя в рот очередной кусочек. Мясо действительно таяло на языке. – Очень.              Реджина довольно улыбнулась.              – У меня был хороший учитель. Моя бабушка. Она считала, что женщина должна уметь накормить семью так, чтобы у гостей слюнки текли.              – Твоя бабушка была права, – заметил Генри. – Вон как Кексик смотрит. Ещё немного – и он попросится за стол.              Пёс действительно сидел с таким видом, будто его никогда в жизни не кормили, и периодически издавал жалобное поскуливание.              – Кексик, не позорься, – строго сказала Эмма. – Ты много ешь. Слишком.              Пёс вздохнул и положил голову на лапы, всем своим видом демонстрируя глубочайшую обиду.              – Драматизирует, – прокомментировал Генри. – Прямо как ты, мам.              Реджина поперхнулась напитком.              – Что значит «как я»?              – Ну, ты тоже иногда любишь показать, как тебе тяжело, когда что-то идёт не по твоему плану. Особенно на работе. Помнишь, когда тот подрядчик сорвал сроки ремонта школы? Ты потом три дня ходила с таким видом, будто конец света наступил.              – Это была серьёзная проблема! – возмутилась Реджина, но в её глазах плясали смешинки.              – Я не спорю. Но Кексик сейчас смотрит точно так же, как ты тогда на работника.              Эмма расхохоталась. Звонко, искренне, запрокинув голову. Смех лился свободно, без боли, без надрыва. Реджина замерла, глядя на неё. Она не слышала этого смеха целую вечность. И сейчас, в свете свечей, Свон казалась почти прежней – той, какой была до всего этого кошмара.              – Что? – спросила Эмма, заметив её взгляд.              – Ничего, – мягко ответила Реджина. – Просто рада тебя слышать.              Генри переводил взгляд с одной на другую, и на его лице расплывалась довольная улыбка.              – Знаете, – сказал он задумчиво, – я, кажется, начинаю понимать, почему вы мне обе нравитесь.              – И почему же? – приподняла бровь Реджина.              – Потому что с вами никогда не скучно. И потому что вы обе умеете заботиться. По-разному, но умеете.              Эмма и Реджина переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что слова были лишними.              – Ты у нас мудрый не по годам, – сказала наконец Эмма.              – Мама говорит, это потому что я впитал всё лучшее от неё и от папы. И теперь ещё от тебя.              Реджина мягко улыбнулась сыну.              – Твой папа гордился бы тобой, – тихо сказала она.              Генри кивнул, принимая это. В его глазах мелькнула тень грусти, но быстро ушла.              – А он бы точно поладил с Эммой, – добавил он. – Они оба упрямые как ослы.              – Эй! – возмутилась та. – Я не такая!              – Ну, характер у тебя тот ещё, – парировал Генри. – Мама подтвердит.              Реджина демонстративно уставилась в потолок.              – Я ничего не слышала. Я вообще не здесь.              – Предательница, – усмехнулась Эмма.              – Просто умная женщина, – поправила та. – Которая знает, когда лучше промолчать.              Генри засмеялся, довольно потирая руки.              – О, это я удачно зашёл. Теперь у меня есть компромат на вас обеих.              – Только попробуй использовать, – пригрозила Эмма, но в её голосе не было злости. Только тепло.              – О, обязательно, – серьёзно кивнул Генри. – Например, если вы будете меня доставать с уроками, я напомню маме, как она смотрела на тебя только что.              Реджина покраснела.              – Генри!              – Что? Я просто констатирую факт.              Кексик, почувствовав всеобщее веселье, поднял голову и радостно гавкнул, требуя внимания.              – И ты туда же, – вздохнула Мэр, но в её голосе слышалась улыбка.              Блондинка протянула псу кусочек мяса со своей тарелки.              – На, держи. А то обидишься ещё.              Кексик с достоинством принял угощение и снова улёгся, положив голову на лапы, но теперь с видом полного удовлетворения.              Ужин продолжался. Генри рассказывал о школе, о новом учителе истории, который оказался фанатом военной тактики и теперь весь класс играет в стратегические игры на переменах. Реджина делилась планами по благоустройству городского парка – оказывается, там должны были появиться новые скамейки и фонтан. Эмма слушала, вставляла редкие замечания и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и уютное.              Впервые за долгое время она не думала о том, что будет завтра. Не прокручивала в голове кошмары. Не вздрагивала от каждого шороха. Она просто сидела за столом, с людьми, которым была дорога, и ела вкусную еду.              Когда с основным блюдом было покончено, Реджина поднялась, чтобы убрать тарелки.              – Посиди, я сама, – сказала она, заметив, что Эмма пытается встать. – Десерт сейчас принесу. Генри, поможешь?              – Конечно, – он вскочил и пошёл за матерью на кухню.              Свон осталась одна за столом. Кексик тут же перебрался поближе к ней, положив голову ей на колени. Она машинально гладила его по голове, глядя на огоньки свечей.              Из кухни доносились приглушённые голоса. Генри что-то оживлённо рассказывал, Реджина отвечала коротко, явно занятая чем-то. Потом послышался звон посуды и довольный смех мальчика.              Эмма улыбнулась.              Через несколько минут они вернулись. Генри нёс большое блюдо с яблочным пирогом, от которого шёл умопомрачительный аромат корицы и яблок. Реджина несла тарелки для десерта и вазочку с мороженым.              – Мама испекла оказывается, – сообщил Генри, ставя пирог на стол. – Специально к твоему приезду.              – Зря старалась, – сказала Эмма. – Я не сладкоежка.              – Это ты сейчас так говоришь, – усмехнулась, разрезая пирог. – А попробуешь – не оттащишь.              Она положила на тарелку увесистый кусок, добавила сверху шарик ванильного мороженого и протянула Эмме.              – Давай, рискни.              Та взяла вилку, отломила кусочек, отправила в рот. На секунду замерла, пережёвывая.              – Ну? – нетерпеливо спросил Генри.              – Вкусно, – признала она. – Очень.              Реджина довольно улыбнулась.              – Я же говорила.              – Мама, а мне с двумя шариками, – тут же потребовал Генри.              – Тебе и одного хватит, а то опять живот заболит.              – Ма-ам...              – Генри.              – Ладно, – сдался он, но с таким видом, будто его лишили наследства.              Кексик, поняв, что пирог ему не светит, тяжело вздохнул и уткнулся носом в пол.              – Не грусти, – Эмма погладила его ногой под столом. – Тебе всё равно нельзя.              Пёс сделал вид, что не слышит.              За десертом разговоры стали более спокойными, лёгкими. Генри рассказывал о своих планах на лето – хотел поехать в летний лагерь, где учили стрелять из лука и ориентироваться на местности. Реджина скептически заметила, что стрельба из лука – это опасно. Генри парировал, что Эмма его научит обращаться с оружием безопасно. Эмма поспешила заверить, что с луком она не особо дружит, но если надо – разберётся.              – Главное, чтобы ты не натворил дел, – вздохнула Реджина.              – Обещаю, буду паинькой, – Генри изобразил невинность.              – Это я уже слышала. Тысячу раз.              – Но на этот раз честно!              Свон смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Эти двое – такие разные, такие родные – стали для ней чем-то большим, чем просто люди, с которыми её свела судьба. Они стали семьёй. Самой настоящей, со всеми её ссорами, примирениями, подколами и тёплыми вечерами за одним столом.              Когда с десертом было покончено, Генри зевнул, прикрывая рот ладонью.              – Спать хочешь? – спросила Реджина.              – Не-а, – ответил он, но зевнул снова.              – Иди уже, – усмехнулась она. – Завтра в школу.              – Ладно, – Генри поднялся, подошёл к Эмме и осторожно обнял её. – Спокойной ночи. Выздоравливай.              – Спасибо, пацан, – Эмма прижала его к себе на секунду. – Ты тоже отдыхай.              – Кексик, пойдёшь со мной? – спросил Генри.              Пёс посмотрел на Эмму, потом на мальчика, и, видимо, решив, что хозяйка в надёжных руках, поднялся и поплёлся за Генри.              – Предатель, – тихо сказала ему вслед.              Кексик только вильнул хвостом.              Когда они остались одни, Реджина пересела ближе к Эмме, на стул, где только что сидел Генри.              – Устала? – спросила она тихо.              – Немного, – призналась та. – Но это хорошая усталость.              – Знаю, – Реджина взяла её левую руку в свою, поглаживая большим пальцем костяшки. – Слишком много впечатлений для первого дня.              – Не слишком, – возразила Эмма. – В самый раз.              Они помолчали. Свечи догорали, отбрасывая на стены танцующие тени. Где-то в доме скрипнула половица – Генри поднялся наверх. Кексик, судя по звукам, устроился у двери его комнаты.              – Спасибо, – вдруг сказала блондинка.              – За что?              – За этот вечер. За ужин. За... всё.              Миллс поднесла её руку к губам, поцеловала.              – Не за что, – ответила она. – Это только начало.              Свон улыбнулась. И она поверила, что это действительно так.                     ***              Шум воды в ванной стих, и в спальне воцарилась звенящая тишина. Эмма сидела на краю огромной кровати – на той стороне, которую уже мысленно считала своей. Правая нога, закованная в лёгкий ночной ортез, покоилась на пуфике, левая рука, освобождённая от дневной повязки, лежала поверх шёлкового покрывала. На прикроватной тумбочке выстроилась целая аптечка: пузырьки с обезболивающими, противовоспалительными, витаминами – она уже сбилась со счёта, сколько всего нужно принимать каждый вечер.              Она сглотнула очередную порцию таблеток, запивая водой из хрустального стакана, и поморщилась. Горько. Впрочем, она привыкла. Последние месяцы вся её жизнь состояла из этой горечи – физической и душевной.              Эмма вздохнула и осторожно, стараясь не тревожить больную ногу, перетекла под одеяло. Повернулась на бок, спиной к двери в ванную, уткнулась лицом в прохладную наволочку. Глаза слипались, но сон не шёл – слишком много мыслей роилось в голове. Сегодняшний вечер. Генри, смотревший на неё с такой искренней радостью. Кексик, устроившийся у её ног. Реджина... её взгляд за ужином, её улыбка, её рука, накрывшая её ладонь.              За спиной щёлкнул замок ванной комнаты. Эмма замерла, прислушиваясь. Лёгкие шаги босых ног ступили на паркет. Реджина вышла.              Свон не видела её, но слышала каждое движение: мягкий шелест полотенца, лёгкий звон флакона на туалетном столике, тихий вздох. Обычные, бытовые звуки. Но почему-то от них сердце начинало биться чаще, а по телу разливалось тягучее, томительное тепло.              – Не спишь? – тихо спросила Реджина из-за спины.              – Не-а, – отозвалась та в подушку. Голос прозвучал глухо. – Таблетки ещё не развезло.              – Я сейчас, – мягко ответила Миллс. – Только крем нанесу.              Эмма хмыкнула в ответ, не поворачиваясь. Она смотрела в стену, слушала эти тихие, уютные звуки и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Реджина рядом. Всё хорошо.              Прошло несколько минут. Тишина нарушалась лишь едва слышным шорохом – Реджина возилась с кремами и лосьонами, приводя себя в порядок после душа. Потом шаги приблизились к кровати.              – Эмма? – позвала она тихо.              – М?              – Ты как? Нога не сильно болит?              Свон медленно перевернулась на спину, собираясь ответить что-то дежурное, привычное. Но слова застряли в горле.              Брюнетка стояла у туалетного столика, спиной к ней, и поправляла что-то в волосах. На ней был только тонкий шёлковый халат цвета хвойного дерева с отливом, небрежно наброшенный на плечи и совершенно не завязанный. Ткань мягко струилась по фигуре, но скорее подчёркивала, чем скрывала – открывая взгляду гораздо больше, чем оставляя тайной.              Свет от ночника на её половине падал мягко, золотисто, выхватывая из полумрака каждую линию, каждый изгиб. Влажные после душа тёмные волосы тяжёлыми, блестящими прядями падали на обнажённые плечи, стекали по спине, касались талии, оставляя на коже тёмные, влажные следы. На плечах, на шее, на ключицах ещё блестели мелкие капли воды, переливающиеся в приглушённом свете, как россыпь крошечных бриллиантов.              Реджина чуть наклонила голову, поправляя влажную прядь, и халат соскользнул с одного плеча окончательно, обнажая гладкую, фарфоровую кожу. Линия шеи, изгиб ключицы, начало груди – всё это было так совершенно, так невыносимо красиво, что у Эммы перехватило дыхание.              Она смотрела и не могла отвести взгляд. Забыла, как дышать. Забыла о боли в ноге, о тяжести в руке, о рое мыслей в голове. Осталась только она – Реджина. Такая расслабленная, такая естественная, такая обнажённо-прекрасная в своей обыденности, в этой простой, интимной сцене.              Эмма видела её разной. Властной и неприступной на заседаниях городского совета. Уставшей и ранимой поздно ночью, когда они говорили до утра. Яростной и отчаянной в те страшные минуты у шахты, когда её крик разрывал ночную тишину. Но такой... такой домашней, такой тёплой, такой живой – только однажды.              В груди что-то сжалось, а потом взорвалось жаром. Желание, чистое и первобытное, затопило всё существо, смывая усталость, боль, сомнения. Оно требовало выхода. Требовало её.              – Джина, – позвала Эмма. Голос прозвучал хрипло, низко, с той глубинной вибрацией, от которой у Реджины всегда подкашивались колени.              Та обернулась. В её руках был какой-то тюбик с ночным кремом, но она замерла, услышав этот тон. В глазах мелькнуло беспокойство, смешанное с чем-то ещё – ожиданием?              – Что? – спросила она тихо. – Больно?              – Иди сюда, – вместо ответа сказала Эмма. Это не была просьба. Это был приказ, тёплый и властный одновременно.              Мэр нахмурилась, не понимая, но послушно шагнула к кровати. Остановилась в шаге, глядя сверху вниз на Эмму, которая смотрела на неё так, будто видела впервые. Голодным, жадным взглядом, от которого по коже бежали мурашки.              – Эмма, что случи...              Она не договорила.              Свон протянула здоровую руку, схватила край шёлкового халата и с силой потянула Реджину к себе. Та, не ожидавшая такого напора, охнула и подалась вперёд, теряя равновесие. Халат, и без того державшийся на честном слове, соскользнул с плеч окончательно и упал на пол лёгким, бесшумным облаком.              Эмма поймала её за талию, притягивая к себе, и в следующую секунду их губы встретились.              Поцелуй не был нежным. Не был осторожным или вопросительным. В нём не было места сомнениям – только чистая, дикая, ничем не сдерживаемая страсть. Эмма целовала её жадно, глубоко, словно пытаясь за один раз вобрать в себя все те недели разлуки, всю боль, весь страх потерять. Её рука скользнула по голой спине Реджины, прижимая её ближе, вжимая в себя, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства.              Брюнетка ответила с той же жадностью. Её пальцы запутались в светлых волосах Эммы, притягивая голову ближе, углубляя поцелуй. Она чувствовала, как та дрожит – не от холода, от желания, такого же всепоглощающего, как у неё самой.              – Я думала... – выдохнула Реджина между поцелуями, задыхаясь, – ...что потеряла тебя... Каждую ночь...              – Я здесь, – хрипло ответила Эмма, целуя её щёки, скулы, уголки губ. – Я здесь, Джина. Живая. С тобой.              Она потянула её на себя, и та подалась, оказавшись сверху. Свон застонала от ощущения этого тела – тёплого, влажного после душа, пахнущего её гелем для душа и чем-то ещё, неуловимо родным. Её руки скользили по спине, по бокам, по бёдрам, сжимая, поглаживая, изучая заново каждую линию, каждую впадинку.              Реджина, опираясь на локти по обе стороны от головы Эммы, смотрела на неё сверху вниз. В её тёмных глазах, в этом призрачном свете, горело такое пламя, что перехватывало дыхание.              – Ты не представляешь, как я скучала, – прошептала Реджина, наклоняясь для нового поцелуя. – Как я боялась, что больше никогда...              – Не надо, – та прижала палец к её губам. – Не надо о плохом. Я здесь. Всё остальное не важно.              Миллс кивнула, смаргивая непрошеные слёзы, и снова поцеловала её – медленно, глубоко, со всей нежностью, на которую была способна. Эмма отвечала, и этот поцелуй был уже другим – не жадным, а бесконечно нежным, обещающим.              Свон перевернула их, оказавшись сверху, забыв о больной ноге, о протестующих мышцах. Было только это – жар их тел, прерывистое дыхание, тихие стоны, растворяющиеся в ночной тишине.              Она целовала её шею – длинную, изящную, всё ещё влажную после душа, чувствуя, как под губами бьётся пульс. Реджина запрокинула голову, подставляясь, тихо всхлипывая от удовольствия. Эмма спускалась ниже – к ключицам, к плечам, к груди, оставляя на коже дорожку из поцелуев, лёгких укусов, едва ощутимых прикосновений языка.              Мэр выгибалась навстречу, запуская пальцы в её волосы, притягивая ближе, направляя. Её дыхание сбивалось, срываясь на тихие, гортанные звуки, которые для Эммы были лучшей музыкой.              – Свон... – выдохнула она, и в этом имени было всё.              Эмма подняла голову, встретилась с ней взглядом. В темноте глаза Реджины блестели, как звёзды – влажные, тёмные, бесконечно глубокие.              – Я люблю тебя, – сказала Свон. Просто. Как факт. Как единственную правду в этом мире.              – Я знаю, – ответила Реджина, и в её улыбке было столько счастья, что у Эммы защипало в глазах. – Я тоже тебя люблю.              Блондинка наклонилась для нового поцелуя, и ночь сомкнулась вокруг них, укрывая от всего мира, оставляя только их двоих – вдвоём против всего, что было и что ещё будет.              Реджина выгнулась под ней, чувствуя, как губы Эммы прокладывают огненную дорожку от шеи вниз. Каждое прикосновение отдавалось сладкой судорогой где-то глубоко внутри, заставляя забыть о том, где она, кто она, оставить только это – жар чужого рта на своей коже.              – Эмма... – выдохнула она снова, и это имя звучало как молитва.              Та подняла голову, встречаясь с ней взглядом. В полумраке спальни глаза Реджины блестели влажно, зрачки расширены так, что тёмная радужка почти исчезла. Грудь тяжело вздымалась, кожа покрылась мурашками – не от холода, от того напряжения, что висело между ними.              – Ты дрожишь, – тихо сказала Эмма, проводя ладонью по её боку, от ребер до бедра.              – А ты думала, почему? – Реджина улыбнулась дрожащими губами. – Потому что холодно?              Свон усмехнулась, наклоняясь для поцелуя – короткого, почти невесомого, но полного такого обещания, что у Реджины перехватило дыхание.              – Нет, – прошептала Эмма ей в губы. – Ты дрожишь, потому что знаешь, что будет дальше.              – Я надеюсь, что знаю, – выдохнула Миллс, и в её голосе слышалась такая смесь нетерпения и нежности, что у Свон внутри всё перевернулось.              Она снова поцеловала её – глубже, дольше, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Реджина отвечала с той же страстью, её руки скользили по спине Эммы, по плечам, зарывались в волосы, притягивая ближе, ещё ближе, словно пытаясь слиться в одно целое.              Эмма оторвалась от её губ и снова скользнула вниз, целуя подбородок, шею, впадинку между ключицами. Реджина запрокинула голову, подставляясь, тихо постанывая от каждого прикосновения. Её пальцы сжимались на простынях, потом снова тянулись к Эмме, гладили её плечи, спину, зарывались в волосы.              – Ты пахнешь... – прошептала, прижимаясь губами к её груди. – Твоим гелем. И ещё чем-то. Тобой.              – Чем пахну? – выдохнула Реджина, почти не соображая, что говорит.              – Женщиной, – ответила Эмма, и в её голосе было столько восхищения, что у Реджины потекли слёзы – тихие, счастливые, которых она даже не заметила.              Свон ловила их губами, целовала мокрые дорожки на щеках, шептала что-то бессвязное, нежное, чего Реджина никогда от неё не слышала. А потом её губы нашли сосок – и та забыла обо всём.              Это было одновременно слишком и недостаточно. Язык Эммы описывал круги, то дразняще лёгкие, то более настойчивые, заставляющие выгибаться навстречу. Реджина всхлипывала, запуская пальцы в светлые волосы, прижимая ближе, умоляя без слов.              – Эмма... пожалуйста...              – Что «пожалуйста»? – та подняла голову, глядя на неё потемневшими глазами. – Скажи.              – Не останавливайся, – выдохнула Мэр. – Пожалуйста, не останавливайся.              Эмма улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у Реджины подкашивались колени, – и снова склонилась к её груди, уделяя внимание второй, не менее жадное и требовательное. Её рука тем временем скользнула ниже, по животу, по бедру, поглаживая, дразня, приближаясь к самому сокровенному.              Миллс выгнулась, чувствуя, как пальцы касаются её сквозь тонкое кружево – единственное, что ещё оставалось на ней. Она сама не заметила, когда Эмма успела стянуть с неё трусики, но сейчас это было не важно. Важны были только эти пальцы – лёгкие, дразнящие, сводящие с ума.              – Эмма... – простонала она, вцепившись в её плечи. – Если ты сейчас...              – Что? – та снова подняла голову, глядя на неё с лукавым огоньком. – Если я сейчас что?              – Ты издеваешься, – выдохнула Реджина, и в её голосе слышались слёзы – от переполнявших эмоций, от этого сладкого томления, от невозможности выносить эту пытку ни секундой дольше.              – Немного, – усмехнулась Эмма и, наконец, сжалилась.              Её пальцы скользнули внутрь – медленно, осторожно, но настойчиво. Миллс вскрикнула – тихо, приглушённо, закусив губу, чтобы не разбудить Генри. Её тело выгнулось дугой, прижимаясь к руке Эммы, ища больше, глубже, сильнее.              – Боже... – выдохнула она, запрокидывая голову.              – Тихо, – прошептала Эмма, целуя её шею. – Тихо, любимая. Я здесь.              Она двигалась медленно, ритмично, чувствуя, как Реджина сжимается вокруг её пальцев, как её дыхание становится всё более прерывистым, как она сама приближается к краю. Эмма видела это в каждом её движении, в каждом вздохе, в том, как её пальцы впивались в простыни, а потом снова тянулись к ней.              – Эмма, я... – Реджина не договорила, захлебнувшись собственным стоном.              – Я знаю, – прошептала Свон, ускоряясь. – Я здесь. Я с тобой. Отпусти себя.              И Реджина отпустила.              Оргазм накрыл её волной – горячей, всепоглощающей, смывающей всё на своём пути. Она выгнулась, вцепившись в плечи Эммы, прижимаясь к ней так сильно, словно пыталась стать частью её. Тихий, сдавленный крик вырвался из груди – и тут же был погашен поцелуем Эммы, глубоким и нежным.              Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, не в силах пошевелиться. Реджина чувствовала, как по щекам текут слёзы – счастья, облегчения, любви, всего сразу. Эмма целовала её мокрые глаза, щёки, губы, шепча что-то успокаивающее, нежное, бесконечно родное.              – Я люблю тебя, – снова сказала Эмма. – Ты слышишь? Я люблю тебя.              – Слышу, – выдохнула Реджина, прижимаясь к ней ещё теснее. – Я тоже тебя люблю. Так сильно, что это пугает.              – Не бойся, – Свон погладила её по спине, успокаивая. – Я здесь. Я никуда не уйду.              Они лежали так долго, слушая дыхание друг друга, стук сердец, постепенно приходящих в норму. Реджина первая пошевелилась, поворачиваясь к Эмме, встречаясь с ней взглядом.              – А ты? – спросила она тихо.              – Что – я?              – Ты... – Реджина провела рукой по её груди, по животу, останавливаясь на поясе спортивных штанов, в которых Эмма была. – Ты хочешь?              Эмма закусила губу. В её глазах мелькнула тень – не сомнения, нет, скорее неуверенности.              – Я... – начала она, но Реджина прижала палец к её губам.              – Только честно, – сказала она. – Если больно или не хочешь – скажи. Я пойму.              – Хочу, – выдохнула Эмма. – Больше всего на свете хочу. Я просто... не знаю, как это будет. С моей ногой, с рукой...              Миллс улыбнулась – мягко, понимающе.              – Тогда позволь мне, – прошептала она. – Позволь мне позаботиться о тебе.              Эмма кивнула, и Реджина осторожно, очень осторожно, перевернула их, оказавшись сверху. Она двигалась медленно, следя за каждым движением, за каждым изменением в лице Эммы, готовая остановиться в любой момент.              Но Эмма не хотела останавливаться. Её руки легли на бёдра Реджины, притягивая ближе, и в этом жесте было столько желания, что у Реджины перехватило дыхание.              – Не бойся, – прошептала Эмма, эхом возвращая её собственные слова. – Я не стеклянная.              Реджина наклонилась, целуя её – медленно, глубоко, со всей нежностью, на которую была способна. Её руки скользили по телу Эммы – по плечам, по груди, по животу, изучая, запоминая, даря ласку. Она чувствовала, как под её пальцами напрягаются мышцы, как учащается дыхание, как Эмма выгибается навстречу.              – Джина... – выдохнула Эмма, и в её голосе звучала мольба.              – Я здесь, – ответила Реджина, и её рука скользнула ниже.              Эмма застонала – глухо, сдавленно, закусив губу, чтобы не разбудить весь дом. Её пальцы вцепились в простыни, потом в плечи Реджины, притягивая ближе, ещё ближе.              Реджина двигалась медленно, ритмично, чувствуя, как Эмма отвечает на каждое движение, как поднимается навстречу, как её дыхание сбивается всё сильнее. Она видела, как меняется лицо любимой – как уходит напряжение, как появляется то самое, особенное выражение беззащитности и доверия, которое Реджина обожала больше всего на свете.              – Я люблю тебя, – шептала Реджина в перерывах между поцелуями. – Я так сильно тебя люблю.              – Джина... – выдохнула Эмма, и в этом имени было всё.              Она кончила тихо – без крика, только судорожный вздох и пальцы, впившиеся в плечи Реджины. Её тело выгнулось, прижимаясь, и замерло на секунду, а потом обмякло, расслабленное и счастливое.              Реджина осторожно легла рядом, прижимая Эмму к себе, укрывая их обоих одеялом. Она чувствовала, как та дрожит – мелко, едва заметно, и целовала её в висок, в закрытые глаза, в уголок губ.              – Всё хорошо? – прошептала она.              – Лучше, – ответила Эмма хрипло. – Намного лучше.              Она прижалась к Реджине, уткнувшись носом в её плечо, и вздохнула – глубоко, спокойно, впервые за долгое время по-настоящему расслабленно.              – Знаешь, – пробормотала она сонно, – кажется, я начинаю понимать, почему люди так любят это «жили они долго и счастливо».              Реджина тихо рассмеялась, поглаживая её по спине.              – И почему же?              – Потому что ради таких ночей стоит жить, – ответила Эмма и зевнула. – Даже несмотря на всё дерьмо, что было до.              – Спи, – прошептала Реджина, целуя её в макушку. – Я здесь. Я никуда не уйду.              – Обещаешь?              – Обещаю.              Эмма вздохнула и провалилась в сон – глубокий, без сновидений, впервые за долгие недели по-настоящему спокойный. Реджина ещё долго лежала, глядя в потолок, слушая её ровное дыхание и чувствуя, как в груди разливается такое тепло, какого она не испытывала никогда в жизни.              Она погладила Эмму по голове, поправила одеяло и, наконец, закрыла глаза.              Ночь укрыла их своей тишиной, сплетая воедино два дыхания, два сердца, две судьбы, которым было суждено встретиться, чтобы больше никогда не расставаться.