Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 42. Галерея

              Было уже далеко за полночь, когда последние гости начали расходиться. Эмма сидела на террасе на широких садовых качелях, укрытых мягким пледом, и наблюдала, как фигуры медленно тают в темноте сада. Рядом с ней, пристроившись в углу и вытянув длинные ноги, сидела Руби. В руках у обеих были стаканы с соком – Эмма держала свой обеими ладонями, грея остывшие пальцы, а Руби уже давно допила и теперь крутила пустой стакан, поглядывая на звёзды.              С крыльца донёсся смех. Свон подняла голову и увидела, как Кэтрин Нолан, которая только что подходила к ней, чтобы попрощаться, теперь обнимала Реджину. Кэтрин перед уходом подошла к Эмме минут десять назад. Она опустилась на корточки рядом с качелями, взяла её за руку и, глядя прямо в глаза, сказала:              – Ты справилась. Я всегда знала, что справишься. И знаешь что? Я рада, что ошиблась в тебе. В самом начале. Ты оказалась сильнее, чем я думала.              Свон тогда только кивнула, не найдя слов. А Кэтрин поцеловала её в щёку, легко коснулась плеча и ушла к Реджине. Теперь подруги стояли у крыльца, говорили о чём-то тихо, Кэтрин что-то шептала на ухо подруге, а та смеялась, запрокинув голову. Эмма не слышала слов, но видела, как руки Реджины мягко лежат на плечах Кэтрин, как та поправляет ей выбившуюся прядь. Что-то тёплое разлилось в груди – не ревность, нет, а тихая, спокойная уверенность, что этот человек, который сейчас смеётся с подругой, через минуту вернётся к ней. Всегда возвращается.              – Ну что, детка, – протянула Руби, потягиваясь, – держалась молодцом.              Эмма усмехнулась, не отрывая взгляда от крыльца.              – Это ты держалась. Я-то просто сидела.              – Сидела? – Руби фыркнула. – Ты, между прочим, полвечера на ногах простояла. И ни разу не взяла костыли, пока все смотрели. Я заметила.              Эмма пожала плечами, пряча улыбку.              – Надоело, что на меня как на стеклянную смотрят.              – Ну да, – Лукас хмыкнула. – Лучше пусть смотрят как на ту, которая спасла город, вытащила мальчишку из лап психопата и ещё нашла время влюбить в себя самую неприступную женщину в округе.              – Ты слишком громко говоришь, – Эмма кивнула в сторону крыльца, где Кэтрин наконец отпустила Реджину и теперь направлялась к своей машине.              Руби рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и они замолчали, наблюдая, как фары Кэтрин выхватывают из темноты дорожку, как машина медленно выезжает за ворота, как её огни тают за поворотом. Где-то в доме послышался скрип половиц, потом приглушённый звон часов, и снова тишина.              – Ты Кэтрин понравилась, – заметила Руби, когда машина скрылась из виду. – Это много значит.              – Она просто вежливая.              – Реджина, – усмехнулась та, – она вежливая со всеми. Должность обязывает. А Кэтрин – только с теми, кого уважает.              Блондинка ничего не ответила, но уголки её губ дрогнули в той самой улыбке, которую раньше считала не своей. Руби, заметив это, довольно откинулась на спинку качелей и уставилась на звёзды.              – Знаешь, – тихо сказала она, – я никогда не видела её такой.              – Какой?              – Живой. Просто живой. Не Мэр, не железная леди, не мать-героиня. Просто женщина, которая счастлива.              Девушка промолчала, но внутри что-то дрогнуло. Потому что она знала – это правда. Реджина сегодня смеялась так, как не смеялась за все эти два месяца. Свободно, легко, не оглядываясь. И каждый раз, когда их взгляды встречались, в её глазах было что-то, от чего у Эммы перехватывало дыхание.              ***              А ведь днём всё началось совсем не так.              Они вернулись из бассейна около двух. Эмма шла медленно, но уже без обычной утренней скованности – вода делала своё дело, мышцы расслаблялись, нога ныла, но терпимо. На ней были свободные льняные штаны цвета мокрого песка, простая белая футболка с коротким рукавом и удобные кроссовки – одежда, в которой можно было спокойно передвигаться, не привлекая лишнего внимания. Волосы, ещё влажные после душа, были собраны в небрежный хвост. Костыли мерно стучали по садовой дорожке, и этот звук за два месяца стал таким привычным, что Свон почти не замечала его.              Реджина шла рядом, чуть сзади, придерживая её под локоть, но не навязчиво – скорее для собственного спокойствия. На ней был светлый льняной костюм, волосы распущены, солнцезащитные очки сдвинуты на лоб. Она что-то рассказывала о завтрашних планах, о том, что нужно заехать в магазин, но Эмма слушала вполуха, думая о своём.              – Генри сказал, что будет дома, – заметила она, когда они подходили к крыльцу. – Надеюсь, он не устроил там бардак.              – Он обещал прибраться, – улыбнулась Реджина, доставая ключи.              – Обещать – не значит сделать.              – Ты стала слишком хорошо его понимать.              Свон усмехнулась. За два месяца она действительно многое узнала о Генри. О его привычке оставлять носки в самых неожиданных местах. О том, как он хмурится, когда задача по математике не решается. О том, как он разговаривает с Кексиком, когда думает, что никто не слышит. О том, как он каждое утро перед школой заходит в их комнату, чтобы проверить, всё ли в порядке, и как делает вид, что это случайно.              Реджина вставила ключ в замочную скважину. Повернула. Тяжёлая дубовая дверь начала медленно открываться внутрь.              И в ту же секунду мир взорвался.              Первое, что увидела Эмма, когда дверь распахнулась, – это свет. Гирлянды тянулись вдоль стен, свисали с лестничных перил, оплетали карнизы, создавая над головой мерцающий, живой шатёр из тёплых огоньков. Они были повсюду – белые, золотистые, мягко мигающие в полумраке холла, и их отражения дробились в мраморном полу, делая его похожим на ночное небо. Воздушные шары парили под потолком, их лёгкие движения создавали игру теней на стенах. А под ногами, на прохладном камне, были разбросаны лепестки роз – белые, кремовые, нежно-розовые, они вели от порога в глубь дома, как дорожка, выстланная специально для неё.              Блондинка замерла, не в силах сделать шаг. Костыли застыли в воздухе. Она чувствовала, как Миллс рядом тоже остановилась, но её рука на локте не дрогнула – только чуть сильнее сжала ткань, будто боялась, что Эмма сейчас развернётся и уйдёт.              А потом она увидела их.              В холле, в гостиной, в столовой – везде, куда падал взгляд, были люди. Они стояли, теснясь, улыбаясь, глядя на неё. В первом ряду, ближе всех к двери, сиял Генри – его лицо раскраснелось от волнения, глаза горели, он буквально подпрыгивал на месте. Рядом с ним, пританцовывая и радостно повизгивая, крутился Кексик, которого, видимо, только что выпустили из заточения. Чуть позади, облокотившись на косяк, стояла Руби – в руках у неё была коробка с пирогом, а на лице – такая широкая улыбка, что она касалась ушей.              Слева от неё, прижимая к груди огромный букет полевых цветов, стояла Мэри Маргарет. Её глаза блестели, и было непонятно – от слёз или от радости. Рядом с ней, в неизменном твидовом пиджаке и с неизменным бокалом вина, – Кэтрин Нолан, которая смотрела на Эмму с выражением «ну наконец-то», и в этом взгляде было столько тепла, сколько она не видела за всё время знакомства.              Дальше, смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, стоял шериф Грэм с женщиной. Он держал в руках какую-то коробку и явно не знал, куда её деть. Доктор Хоппер, поправляя очки, выглядывал из-за его плеча, и на его обычно серьёзном лице играла мягкая, понимающая улыбка. Бабуля, суровая и поджавшая губы, держала в руках огромный пирог, от которого пахло корицей и яблоками, и, казалось, была готова вручить его прямо сейчас, без всяких церемоний. Был практически весь город. И Фил,её здоровяк, приобнял её вручая ей эспандер.              А в самом конце, у входа в гостиную, Эмма увидела их. Дафна – её инструктор по ЛФК, та самая, которая каждый день заставляла её делать упражнения через боль, через «не могу», через слёзы. Которая говорила: «Ещё раз, Свон, ещё раз», когда сил не оставалось ни на что. Которая ни разу не пожалела её, не сделала скидку, не сказала «можешь не делать». Которая просто была рядом и верила.              Рядом с ней, прижимая к себе какую-то папку, стояла Марта – медсестра из больницы, которая выхаживала её в первые, самые страшные недели. Которая по ночам сидела у её кровати, когда Эмма просыпалась с криком, и говорила: «Тихо, тихо, ты в безопасности». Которая приносила ей книги, когда та не могла даже читать, и просто сидела рядом, молча, держа за руку.              А чуть позади, опираясь на подоконник, стоял доктор Арлен, который однажды сказал ей «вы справитесь» в день, когда она не верила никому. Который пришёл к ней в палату, когда она уже собиралась сдаться, и сказал: «Я видел людей сильнее вас. Но я не видел никого упрямее. Это иногда важнее».              И все они, как один, закричали:              – СЮРПРИЗ!              Голоса смешались в один оглушительный, тёплый, живой хор. Кексик залился лаем, кто-то захлопал в ладоши, кто-то засмеялся. Генри подпрыгнул, едва не сбив с ног стоящую рядом Мэри Маргарет.              Эмма медленно повернула голову к Реджине. В её глазах был немой вопрос, смешанный с изумлением, с неверием, с тем самым чувством, которое она никак не могла облечь в слова. Губы её шевельнулись, но звука не получилось. Она просто смотрела, и в этом взгляде было всё: и «ты знала?», и «как ты могла?», и «зачем?», и – самое главное – «спасибо».              Мэр ничего не ответила. Только ухмыльнулась – той самой ухмылкой, от которой у Свон всегда подкашивались колени, даже когда она сидела. Довольной, хитрой, счастливой. И чуть заметно пожала плечами, будто ничего особенного не случилось. Будто собрать почти весь город, украсить дом, договориться с врачами, которые её лечили, найти время, чтобы всё это организовать, и при этом ни разу не проговориться – это так, пустяки.              А потом её оттеснил Генри, который бросился обнимать первым, вцепившись в неё так, будто боялся, что она снова исчезнет. За ним – Руби, которая обняла её крепко, по-свойски, и прошептала на ухо: «Я так рада, что ты здесь. По-настоящему». Потом Мэри Маргарет, которая плакала и смеялась одновременно, и Кэтрин, которая сказала: «Ну наконец-то», и Грэм, который протянул коробку и пробормотал: «Это от нас с Жанет. Для Кексика. Ну и вам, конечно». И Дафна, которая сказала: «Я тобой горжусь» – и в её голосе не было ничего, кроме правды. И Марта, которая обняла её как родную и не могла остановиться. И доктор Арлен, который просто пожал ей руку, но сжал её так, что она поняла всё без слов.              А потом они пошли в дом.              Длинный стол в столовой ломился от еды – закуски, горячее, пироги, фрукты, всё, что только можно было пожелать. Посередине красовался огромный торт, украшенный кремовыми цветами и надписью «Эмма!». Гирлянды оплетали спинки стульев, свисали с люстры, создавая над столом мерцающий полог. В гостиной играла музыка – тихая, негромкая, та, которую Свон любила, и она даже не спросила, откуда Реджина знает.              Генри устроился рядом с ней и не отходил ни на шаг, показывая, как они украшали дом, как Кексик едва не сожрал половину гирлянды, как они с мамой спорили, какой торт лучше заказать. Руби жаловалась, что Бабуля не дала ей испечь пирог самой, потому что «у неё, видите ли, руки из одного места растут». Кэтрин сплетничала о новых скамейках в парке и о том, что мэр Миллс слишком много работает и совсем себя не бережёт. Дафна рассказывала о своих пациентах, о тех, кто сдаётся, и о тех, кто идёт до конца. Марта вспоминала, как Эмма в первый раз встала с кровати – и как все врачи выдохнули с облегчением.              Бабуля подошла к ней, когда все уже сидели за столом. Она сунула ей в руки тарелку с пирогом и, глядя куда-то в сторону, буркнула:              – Ешь. А то худая совсем. Не на кого смотреть.              Эмма взяла тарелку, и Бабуля, чуть помедлив, добавила:              – И заходи в закусочную. Я тебе скидку сделаю.              – Как всем, – усмехнулась Эмма.              – Лучше, – отрезала Бабуля и ушла, не оборачиваясь.              А потом были разговоры. Самые обычные, простые, такие, какие ведут с теми, кого любят. О погоде, о новых книжках, которые принесла Мэри Маргарет, о том, что Генри выиграл школьную олимпиаду по истории. О том, как Дафна тренирует новую пациентку, которая плачет на каждом занятии, и как она ей каждый раз говорит: «Посмотри на Свон. Она смогла – и ты сможешь». О том, как Марта дежурила в тот день, когда Эмму выписывали, и как они все стояли у окна и смотрели, как чёрная машина увозит её домой.              Блондинка слушала, иногда вставляла слово, иногда смеялась, и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, тает последний лёд. Она не думала о том, что будет завтра. Не вспоминала кошмары. Не вздрагивала от каждого шороха. Она просто была здесь. Среди этих людей. Среди тех, кто ждал её, кто верил в неё, кто прошёл с ней этот путь.              Когда стемнело, зажглись гирлянды, и сад наполнился мягким, золотистым светом. Гости вышли на террасу, кто-то принёс чай, кто-то – вино. Эмма сидела на качелях, и к ней подходили снова и снова. Кто-то обнимал, кто-то просто садился рядом и молчал. Кто-то говорил, кто-то слушал. И она не устала. Не закрылась. Не убежала. Она принимала это тепло, это внимание, эту любовь – и отдавала свою.              Только когда луна поднялась высоко, а звёзды стали ярче, гости начали потихоньку расходиться. И теперь, сидя на террасе с Руби, Эмма смотрела, как последние машины отъезжают от ворот, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, похожее на счастье.              Она медленно повернулась к Руби. В её глазах было что-то такое, что заставило Руби замереть и внимательно посмотреть на неё. Не вопрос, не сомнение, а спокойная, твёрдая уверенность.              – Ты уверена? – тихо спросила Руби, и в этом вопросе было всё: и поддержка, и понимание, и та самая, давняя дружба, которая не требует лишних слов.              Эмма посмотрела на неё. Взгляд её был ясным, спокойным, без тени сомнения.              – Это единственная вещь, в которой я уверена, – сказала она.              Руби улыбнулась – мягко, понимающе. Она поставила пустой стакан на столик рядом с качелями и повернулась к Свон всем телом.              – Ну тогда, – сказала она, – сделай всё правильно. Всё красиво.              И она наклонилась, обняла Эмму, прижалась щекой к её щеке, а потом, чуть отстранившись, поцеловала её в висок – легко, почти невесомо, по-дружески, но с такой теплотой, что Эмма почувствовала, как по щеке скатывается слеза. От того, что она наконец-то здесь. Среди своих. Дома.              – Спасибо, – прошептала Свон.              – Не за что, – ответила Руби и, подмигнув, откинулась на спинку качелей, снова глядя на звёзды.              В этот момент на крыльце послышались шаги. Реджина, проводив Кэтрин, направлялась к ним. Её каблуки мягко стучали по садовой дорожке, и в лунном свете она казалась пришедшей из какой-то другой, более красивой реальности. Платье, лёгкое и струящееся, колыхалось на ветру, волосы, распущенные, блестели в свете луны, и каждый шаг её был полон той самой грации, которая когда-то казалась Эмме недоступной, а теперь стала просто частью той, кого она любила.              Руби поднялась, отряхивая джинсы.              – Ну, мадам Мэр, – сказала она, когда та подошла, – вечер удался на славу. Но мне пора. Завтра с утра закусочная, а я тут с вами до утра просижу.              Реджина улыбнулась, протягивая руку.              – Спасибо, что пришла, Руби. И за пирог. И за то, что была рядом.              Руби пожала её руку, но вместо того чтобы отпустить, чуть задержала, глядя прямо в глаза. Она ничего не сказала, просто смотрела, и в этом взгляде было всё: и «береги её», и «она этого заслуживает», и «я верю, что у вас всё получится». Реджина поняла без слов. Она чуть кивнула, и Руби, удовлетворённая, отпустила её руку, подошла к Эмме, ещё раз быстро обняла и, не оглядываясь, направилась к дому.              Через минуту хлопнула входная дверь, и в саду снова стало тихо.              Брюнетка опустилась на качели рядом с Эммой, положив руку на спинку так, что её пальцы касались плеча. От неё пахло духами и вечерней прохладой, и этот запах смешивался с ароматом цветущего сада, создавая что-то родное, уютное.              – Устала? – спросила она.              – Немного, – призналась Эмма. – Но это хорошая усталость.              – Знаю.              Они помолчали. Где-то в доме хлопнула дверь – наверное, Генри лунатил по дороге в ванную. Свет в окнах второго этажа погас, и сад погрузился в мягкий, бархатный полумрак.              – Генри лёг? – спросила Эмма.              – Ещё час назад. Я заходила проверить – спит, даже не слышал, как я вошла.              – А Кексик?              Реджина усмехнулась, кивнув в сторону дома.              – В прихожей. Набегался так, что без задних ног. Я когда заходила, он даже ухом не повёл. Лежит на боку, язык высунут, и храпит так, что люстра дрожит.              Эмма рассмеялась – тихо, но искренне. Она представила эту картину: огромный лохматый пёс, который весь вечер носился между гостями, облизывал всех подряд, радостно лаял, а теперь лежит в прихожей, раскинув лапы, и даже не слышит, что происходит вокруг.              – Представляю, – сказала она. – Он сегодня столько народу облаял, столько ног обнюхал, столько рук облизал... Заслужил отдых.              – Ещё бы, – улыбнулась Реджина. – Он сегодня был главным героем вечера. Гости больше с ним фотографировались, чем с именинницей.              – Я не именинница, – возразила Эмма.              – Для них – да, – мягко сказала Мэр. – Они ждали этого дня. Ждали, когда ты сможешь просто стоять, смеяться, говорить с ними. Не прятаться. Не делать вид, что всё в порядке, когда на самом деле нет. Они хотели увидеть тебя настоящую.              Свон замолчала, глядя на звёзды. Небо было чистым, без единого облака, и миллиарды огней смотрели на них сверху, тихие и вечные. Она думала о том, как два месяца назад не могла даже выйти из комнаты. Как боялась чужих взглядов, чужих вопросов, чужого сочувствия. Как каждый день был борьбой – с болью, с усталостью, с собственными мыслями, которые возвращали её в тот подвал, в ту темноту, из которой она едва выбралась. И как Реджина была рядом каждый день. Не говорила лишних слов, не пыталась утешить, когда утешение было бесполезно. Просто была. Держала за руку, когда Эмма просыпалась с криком. Молчала, когда та не могла говорить. Обнимала, когда та плакала от бессилия. И никогда, ни разу, не дала понять, что устала. Что ей тяжело. Что она может сдаться.              – Ты знала, – сказала она наконец, не глядя на Реджину. – Ты всё знала. Про гостей, про украшения, про то, что Дафна придёт, и Марта, и доктор Арлен. Ты всё это придумала. Даже Фила позвала.              – Не всё, – возразила женщина. – Генри придумал гирлянды. Он сам выбирал цвета, сам вешал их, залезая на стремянку, и ругался, когда они путались. Руби настояла, чтобы был пирог, и спорила с Бабулей три дня, какой именно. Кэтрин сказала, что без неё ничего не начинать, и приходила с утра проверять, всё ли готово. А врачей... – она сделала паузу, – врачей я просто попросила. Они согласились сразу. Даже не раздумывали. Ну , а твой братец первым захотел цитирую «..порадовать твою задницу»              – Хах, этот малец ничего другого бы не сказал. Ну , а медики...Потому что они тоже... – Эмма не договорила.              – Потому что они тоже тебя любят, – закончила за неё Реджина. – Потому что ты для них не просто пациентка. Ты – человек, который не сдался. Который прошёл через ад и вышел из него. Который каждый день, несмотря на боль, вставал и делал. И они это видели.              Слова повисли в воздухе, тёплые и такие непривычные для Эммы. Она никогда не думала, что её могут любить. Не ту, которая ломала кости в драках, которая не умела просить помощи, которая бежала от каждого, кто пытался подойти близко. Но они любили. Эти люди – со странностями, с историями, с болью – они любили её. Не за что-то. Просто так.              – Джина, – сказала она тихо.              – М?              – Спасибо.              Реджина повернулась к ней. В лунном свете её лицо казалось мягким, почти девичьим – без привычной маски власти и контроля, без той брони, которую она носила годами. Сейчас она была просто женщиной, которая смотрела на любимого человека и улыбалась.              – За что? –спросила она.              – За всё. За то, что ты это устроила. За то, что не спросила. За то, что поверила, что я справлюсь. За то, что была рядом, когда я срывалась. За то, что не уходила, даже когда я просила. За то, что... за то, что ты есть.              Миллс взяла её за руку, переплела пальцы. Ладонь её была тёплой, живой, и Эмма чувствовала, как бьётся пульс на запястье – ровно, спокойно, уверенно.              – Я всегда буду рядом, – сказала Реджина. – Даже когда ты просишь уйти.              Эмма улыбнулась. Наклонилась, коснулась губами её губ – легко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько всего, что слова были лишними. Реджина ответила, притянула её ближе, и они сидели так, обнявшись, глядя на звёзды, слушая, как в доме тихо посапывает Кексик, как ветер шелестит листьями, как два сердца бьются в унисон.              – Знаешь, – прошептала Эмма, уткнувшись носом в её плечо, – я, кажется, начинаю понимать, почему люди так любят это «долго и счастливо».              – И почему же? – тихо спросила Реджина, поглаживая её по спине.              – Потому что ради таких ночей стоит жить. Даже несмотря на всё дерьмо, что было до.              Миллс поцеловала её в макушку, в мягкие светлые волосы, пахнущие шампунем и вечерней прохладой.              – Спи, – прошептала она. – Я здесь. Я никуда не уйду.              – Обещаешь?              – Обещаю.              Эмма вздохнула и закрыла глаза. Реджина обняла её крепче, укрывая пледом, и они сидели так, пока луна не начала клониться к горизонту, пока звёзды не стали бледнеть, а сад не наполнился первыми, робкими звуками приближающегося утра. Свон не спала – она просто лежала, чувствуя тепло любимой, слушая её дыхание, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё два месяца назад она не верила, что сможет когда-нибудь просто сидеть на качелях и смотреть на звёзды. Ещё два месяца назад она боялась засыпать, потому что знала – ей снова приснится тот подвал, те руки, та боль. А сегодня она засыпала на плече у любимой женщины, и в её голове не было ничего, кроме тихой, спокойной радости.              – Джина, – прошептала она, уже проваливаясь в сон.              – М?              – Я люблю тебя.              Реджина прижала её к себе крепче, поцеловала в висок.              – И я тебя люблю. Очень.              Эмма улыбнулась и провалилась в сон – глубокий, без сновидений, впервые за долгое время по-настоящему спокойный. А Миллс ещё долго сидела, глядя на звёзды, слушая её ровное дыхание и чувствуя, как в груди разливается такое тепло, какого она не испытывала никогда в жизни. Она поправила плед, укутывая ту, и тихо, чтобы не разбудить, прошептала:              – Спи, любимая. Всё будет хорошо.              Ночь укрыла их своей тишиной, сплетая воедино два дыхания, два сердца, две судьбы, которым было суждено встретиться, чтобы больше никогда не расставаться. А в доме, в прихожей, Кексик перевернулся на другой бок, громко вздохнул во сне и затих, и только луна светила в окна, освещая эту странную, счастливую, наконец-то обретённую семью.              ***              Утро было солнечным и прозрачным. Реджина шла по дорожке от ворот, нагруженная двумя большими сумками с продуктами. Она любила это время – когда город только просыпается, когда воздух ещё прохладный, а в саду пахнет росой и цветами. Выходные удались, вчерашняя вечеринка оставила после себя приятную усталость и ощущение, что всё наконец-то встало на свои места. Она успела заскочить в магазин до работы, чтобы вечером не тратить время, и теперь, наслаждаясь утренней тишиной, медленно шла к дому.              На ней был лёгкий льняной костюм цвета шампань – брюки и пиджак, наброшенный поверх шёлковой блузки. Волосы собраны в низкий пучок, на ногах удобные балетки. Она планировала после магазина быстро переодеться и ехать в мэрию, но, проходя мимо пристройки, где раньше был старый гараж, а теперь – домашний спортзал, услышала смех. Сначала она подумала, что ей показалось. Слишком рано для смеха, слишком рано для кого-то в спортзале. Но звук повторился, и теперь в нём отчётливо слышался голос Генри.              Реджина поставила сумки на скамейку у входа и тихо, стараясь не шуметь, подошла к окну спортзала. Занавески были раздвинуты, и она увидела всё.              Эмма стояла на коврике в центре комнаты. На ней были чёрные спортивные леггинсы и свободная майка с широкими лямками, открывающая плечи и спину. Волосы влажные она собрала в высокий хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Правая нога была без ортеза – на ней лишь тонкая эластичная повязка, фиксирующая голеностоп, но не сковывающая движения. За два месяца она научилась чувствовать своё тело, понимать, когда можно снять жёсткую фиксацию, а когда лучше подстраховаться.              Она делала отжимания. Но не обычные, а с упором на левую ногу, а правую держала на весу, слегка согнутую в колене, почти не касаясь носком пола. Дафна объяснила это упражнение ещё неделю назад: так укрепляются мышцы корпуса и плечевого пояса, а повреждённая нога получает минимальную нагрузку, но при этом учится держать равновесие. Эмма делала всё медленно, сосредоточенно, контролируя каждое движение. Мышцы на руках и спине напрягались, хвост качался в такт движениям.              Рядом с ней, на таком же коврике, стоял Генри. В пижамных штанах и футболке, босиком, с растрёпанными после сна волосами, он в точности повторял её движения. Неуклюже, сбиваясь, иногда падая на колени, но упрямо продолжая. Эмма опускалась, он опускался. Эмма выпрямлялась, он выпрямлялся. И при этом они о чём-то говорили.              – Нет, пацан, ты спину держи, – говорила та, делая очередное отжимание. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая одышка. – Не прогибайся. Представь, что у тебя доска вместо позвоночника.              – А если у меня не доска, а гибкая ветка? – тяжело дыша, спросил Генри, пытаясь выровнять спину, но локти предательски подгибались.              – Тогда вырастет кривое дерево, – парировала девушка, опускаясь вниз и замирая на секунду, чтобы проверить равновесие. – А тебе нужно прямое.              – Ты в своём репертуаре, – проворчал Генри, но спину выровнял, и даже локти перестали подгибаться.              Эмма поднялась, сделала глубокий вдох, снова опустилась. Правая нога, которую она держала на весу, чуть дрогнула, но она быстро стабилизировала положение, перенеся центр тяжести на левую. Генри, следивший за каждым её движением, тоже поднял правую ногу – и тут же потерял равновесие, плюхнувшись на коврик.              – Это сложнее, чем кажется! – возмутился он, сидя на полу.              – Всё сложнее, чем кажется, – спокойно ответила Свон, опускаясь в очередной раз. – Встаём.              Подросток вздохнул, поднялся, занял исходную позицию. Теперь он делал отжимания на обеих ногах, но старался копировать Эмму, даже когда это было не нужно.              – Ты могла бы делать на двух ногах, как нормальные люди, – заметил он, опускаясь.              – Я не нормальный человек, – усмехнулась Эмма. – Я особенный.              – Это ты маме скажи.              – Скажу. Хотя она уже в курсе.              Реджина прижала ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться вслух. Они были такими смешными, серьёзно обсуждающие технику отжиманий. Генри, который ещё полгода назад не мог поднять себя, теперь стоял на коврике и старался изо всех сил.              Но настоящий сюрприз ждал её впереди.              Кексик, который всё это время сидел в углу, положив голову на лапы и внимательно наблюдая за происходящим, вдруг поднялся. Он подошёл к Генри, который как раз закончил очередной подход и тяжело дышал, и, кряхтя, опустился на передние лапы, пытаясь повторить позу хозяина. Его задница торчала вверх, хвост замер в напряжении, морда выражала глубочайшую сосредоточенность. Язык высунулся набок, и из пасти вырвалось тяжёлое, сосредоточенное «фу-у-ух».              – Кексик! – Генри рассмеялся, потеряв равновесие и плюхнувшись на коврик. – Ты что делаешь?!              Пёс, не поняв, что над ним смеются, замер ещё на секунду, а потом, решив, что делает всё правильно, радостно гавкнул и ткнулся носом в руку Эммы. Его хвост заходил ходуном, сметая всё на своём пути.              Эмма тоже не выдержала. Она опустилась на колени, обхватив Кексика за шею, и расхохоталась – звонко, свободно, запрокинув голову. Правая нога, забытая на секунду, опустилась на пол, и она почувствовала, как мышцы благодарно расслабляются после нагрузки.              – Молодец, – сказала она, гладя его по голове. – Лучший спортсмен. Профессор по отжиманиям. Мастер равновесия.              Питомец, услышав знакомые интонации, довольно забил хвостом и лизнул её в щёку.              – Кексик, ты не правильно делаешь! – засмеялся Генри, подползая к ним. – Ты должен спину держать! Как доска! А у тебя всё криво!              Пёс посмотрел на него с недоумением, потом снова на Эмму, и, видимо, решив, что от него требуется что-то ещё, снова опустился на передние лапы, пытаясь изобразить планку. На этот раз он задрал задницу ещё выше, и вся конструкция выглядела настолько нелепо, что мальчик упал на коврик, схватившись за живот.              – Мама должна это видеть! – простонал он сквозь смех. – Кексик, ты гений! Ты просто гений!              Эмма тоже смеялась, чувствуя, как болят мышцы живота – но теперь не от упражнений, а от этого чистого, детского, безудержного веселья. Она обняла Кексика, прижалась щекой к его лохматой голове, и пёс, довольный, ткнулся носом ей в ухо.              – Так, – сказала она, когда смех немного утих, – теперь планка. Кто не упадёт – тому дополнительная порция завтрака.              – Я! – тут же выпалил Генри, вскакивая на ноги.              – Кексик? – Эмма посмотрела на пса.              Пёс радостно гавкнул и, не дожидаясь дальнейших указаний, снова занял свою «боевую» позицию. На этот раз он опустил передние лапы, вытянулся, замер, и даже попытался поднять одну заднюю лапу, как делала Эмма.              – Нет, – сказала Свон, наблюдая за этим цирком. – Одну лапу не надо. Просто стой.              Кексик послушно опустил лапу, но продолжил смотреть на неё с таким выражением, будто ждал одобрения.              – Ты у нас самый сильный, – сказала она, не выдержав, и потрепала его по голове. – Самый спортивный. Самый...              – Самый смешной, – закончил Генри, уткнувшись лицом в коврик.              – Не обижай его, – усмехнулась Эмма. – Он старается.              – Я не обижаю, – Генри поднял голову, улыбаясь. – Я восхищаюсь.              Кексик, поняв, что его усилия оценили, довольно вздохнул и плюхнулся на бок, раскинув лапы. Язык его высунулся, хвост замер, и он смотрел на них с таким видом, будто только что пробежал марафон.              – Сдался, – констатировала Эмма.              – Сдался, – подтвердил Генри.              Они посмотрели друг на друга и снова рассмеялись. Эмма чувствовала, как болят мышцы рук и спины, как ноет правая нога, которую она сегодня нагрузила больше обычного, но это была хорошая боль – та, которая говорила о том, что она живёт, что она движется вперёд, что она не сдалась.              Генри подполз к ней, положил голову на её плечо, и они сидели так, глядя, как Кексик переворачивается на спину, подставляя живот, и требовательно скулит.              – Он хочет, чтобы его погладили, – сказал Генри.              – Он хочет, чтобы его носили на руках, – поправила Эмма. – И кормили с ложечки.              – И это тоже, – согласился Генри.              Свон протянула руку, почесала Кексику живот, и пёс зажмурился от удовольствия, издавая низкое, довольное урчание.              – Знаешь, – сказал Генри, не поднимая головы, – я рад, что ты здесь.              – Я тоже, – ответила Эмма.              – Нет, я серьёзно. Я рад, что ты... что мы все вместе.       Она не знала, сколько они так просидели. Минуту, пять, десять. Генри, уставший после тренировки, почти задремал, привалившись к её плечу. Кексик, получив свою порцию ласки, свернулся калачиком и уснул, положив голову на лапы. Эмма смотрела в окно, на сад, залитый утренним солнцем, и думала о том, как странно устроена жизнь.              – Мам! – Генри заметил Реджину в окне и помахал рукой. – Ты смотри, как у нас получается!              Миллс стояла у окна, и в её глазах блестели слёзы – не грусти, нет, а тихой, спокойной радости.              – Вижу, – улыбнулась она, вытирая щёки.              – Мы тут планку делали! И Кексик тоже пытался!              – Я видела, – повторила она, и голос её дрогнул.              Эмма подняла голову, встретилась с ней взглядом. В этом взгляде было столько тепла, столько благодарности, столько любви, что Реджина не выдержала и улыбнулась – широко, открыто, счастливо.              – Я пойду готовить завтрак, – крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Вы мои спортсмены, подтягивайтесь. Надо восполнять жиры, белки, углеводы. А то планку держать будет не на что.              – Мам, у нас всё отлично! – крикнул Генри. – Мы тут такие упражнения делаем! Эмма снова на одной ноге отжималась!              – Я видела! – она махнула рукой и направилась к дому, чувствуя, как внутри разливается тепло. – Идите умываться, через пятнадцать минут завтрак!              Она подхватила сумки и вошла в дом, но в прихожей остановилась, прислушиваясь к звукам из спортзала. Генри что-то говорил, Эмма отвечала, Кексик радостно лаял. Потом послышался смех – общий, дружный, такой настоящий.              Реджина закрыла глаза на секунду, вдыхая этот звук, запоминая его. Она знала, что эти утра – её главное сокровище. Что эти полчаса, когда она стоит у окна, а они возятся на коврике, важнее любых заседаний, любых побед, любых достижений. Потому что это – жизнь. Настоящая, полная, счастливая.              Она прошла на кухню, достала продукты, включила кофемашину. Яйца, бекон, помидоры – она знала, что Эмма любит омлет, а Генри предпочитает яичницу, и всегда спорила сама с собой, что же приготовить, чтобы угодить обоим. Сегодня она решила сделать и то, и другое. И добавить свежих фруктов. И йогурт. И сок.              Из спортзала донеслись последние звуки – хлопнула дверь, Кексик радостно затопал по коридору.              Реджина поставила сковороду на огонь и улыбнулась. Она представила, как они заходят: Генри, который будет рассказывать про свои спортивные успехи, Эмма, которая будет делать вид, что ничего особенного не произошло, и Кексик, который будет крутиться у ног в надежде на подачку. И от этого представления ей стало так тепло, так хорошо, что она, стоя у плиты, тихонько рассмеялась.              – Что смешного? – спросил Генри, появляясь в дверях. Волосы его торчали в разные стороны, футболка была вывернута наизнанку, но он выглядел счастливым.              – Ничего, – ответила Реджина. – Просто рада вас видеть.              Свон вошла следом, опираясь на костыли, но почти не нагружая их. На ней была та же майка и леггинсы, волосы она распустила, и они падали на плечи влажными прядями. Кексик крутился у её ног, виляя хвостом.              – Яичница? – спросила Эмма, заглядывая в сковороду.              – И омлет, – ответила Реджина. – Чтобы всем хватило.              – Я буду яичницу! – тут же заявил Генри.              – Я знаю, – улыбнулась Реджина.              Эмма подошла ближе, обняла её свободной рукой, прижалась щекой к плечу.              – Спасибо, – тихо сказала она.       Реджина повернулась, поцеловала её в висок.       Генри, сделав вид, что ничего не заметил, уселся за стол и принялся кормить Кексика кусочками сыра, которые предусмотрительно отложил из холодильника. Пёс, довольный и счастливый, сидел рядом, поглядывая на мальчика с обожанием.              – Кексик, ты сегодня был лучшим, – сказал Генри серьёзно. – Но технику надо доработать.              Кексик гавкнул в знак согласия.              Эмма и Реджина переглянулись и рассмеялись. Солнце заливало кухню, на столе дымился завтрак, Кексик крутился под ногами, Генри рассказывал что-то про упражнения, а они стояли у плиты, обнявшись, и чувствовали, как внутри разливается то самое, тёплое, настоящее, что называется домом.              – Давайте уже, спортсмены, – сказала Реджина, выставляя на стол тарелки. – Завтрак стынет.              Генри, плюхнулся на стул с таким видом, будто только что пробежал марафон.              – Я так проголодался, что могу съесть всё! – заявил он, с аппетитом втягивая запах яичницы.              – Ты всегда так говоришь, – усмехнулась Миллс, ставя перед ним тарелку с яичницей и поджаренным тостом.              – Потому что это правда! – парировал Генри, уже нарезая яичницу на мелкие кусочки.              Эмма села напротив, её тарелка с омлетом дымилась, щедро посыпанная зеленью. Кексик, не выдержав, устроился у её ног, положив тяжёлую голову на колени и уставившись на еду с таким выражением, будто его не кормили как минимум неделю.              – Кексик, не смотри на меня так, – сказала Эмма, отрезая кусочек омлета. – Ты уже получил свою порцию.              Пёс вздохнул так трагично, что Генри поперхнулся соком.              – Он актёр, – сказал мальчик, вытирая губы. – Ему в Голливуд надо.              – Ага, – усмехнулась Эмма, – на роли собак, которые голодают. Успех обеспечен.              – Вы несправедливы к нему, – заметила Реджина, садясь во главе стола. – Он сегодня был лучшим спортсменом.              – Потому что он делал планку задницей вверх! – фыркнул Генри.              – Технически, – сказала Эмма, подцепляя вилкой кусочек помидора, – это была не планка, а поза «собака мордой вниз».              – Собака? – Генри перевёл взгляд на Кексика, который при этих словах оживился, услышав знакомое слово. – Ну, логично.              Кексик, решив, что разговор о нём, снова положил голову на колени Эммы и уставился на её тарелку.              – Он тебя сожрёт, – предупредил Генри.              – Не сожрёт, – спокойно ответила Эмма. – Он меня любит.              – Он твой омлет любит.              – Меня и есть омлет, – парировала Эмма, и Генри рассмеялся так громко, что Кексик вздрогнул и удивлённо оглянулся.              Реджина смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Эти утра стали для неё чем-то большим, чем просто завтрак. Это было время, когда они были вместе, когда можно было не спешить, не думать о работе, о проблемах, о том, что было. Просто сидеть за одним столом, смеяться, спорить о том, кто сегодня был лучшим в планке, и смотреть, как Кексик пытается украсть кусочек омлета, делая вид, что он просто «смотрит».              Миллс быстро расправился с яичницей, допил сок и, взглянув на часы, заторопился.              – Мне пора, – сказал он, вставая из-за стола. – А то опоздаю.              – Рюкзак собрал? – спросила Реджина.              – Всё собрал, – Генри подошёл к матери, поцеловал её в щёку, потом обнял Эмму. – Ты сегодня вечером будешь тренироваться?              – Буду, – ответила Эмма. – А ты?              – Обязательно! – он погладил Кексика, который проводил его до двери, виляя хвостом. – Кексик, тренируйся!              Пёс гавкнул, и мальчик, подхватив рюкзак, выбежал из кухни в свою комнату. Через минуту хлопнула ванная дверь, и в доме стало тихо.              Реджина начала убирать со стола, складывая тарелки в раковину. Она включила воду, взяла губку и уже собиралась приступить к мытью, как вдруг почувствовала, что её обнимают. Эмма стояла сзади, прижавшись грудью к её спине, руки её скользнули по талии, пальцы легли на живот.              – Ты мокрая, – сказала Реджина, чувствуя, как влажная от пота майка Эммы прилипает к её льняному пиджаку.              – А тебе это нравится, – прошептала Свон ей в ухо, и её дыхание было горячим, дразнящим.              Миллс почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Она положила губку, вытерла руки о полотенце и повернулась к Эмме лицом. Та стояла перед ней в своей мокрой майке, с распущенными волосами, с влажными прядями, прилипшими ко лбу, с раскрасневшимися после тренировки щеками.              – Ты вся взмокла, – сказала Реджина, проводя рукой по её плечу, чувствуя под пальцами влажную ткань и горячую кожу.              – Ты тоже, – ответила Эмма, касаясь губами её шеи.              – Я мыла посуду.              – А я тренировалась.              – Я заметила.              Свон подняла голову, встретилась с ней взглядом. В её глазах горело что-то такое, что заставило Реджину забыть о посуде, о работе, о времени.              – Помнишь нашу ночь? – тихо спросила Эмма, и её голос был низким, хрипловатым.              Реджина сглотнула.              – Какую?              – Все, – усмехнулась Эмма. – Все наши ночи.              Она притянула Реджину к себе, и их губы встретились. Поцелуй был медленным, тягучим, полным того, что они не могли сказать словами. Эмма пахла потом и травяным шампунем, и этот запах смешивался с ароматом духов Реджины, создавая что-то новое, такое знакомое и такое желанное.              Мэр запустила пальцы в её влажные волосы, притягивая ближе, чувствуя, как та отвечает, как углубляет поцелуй, как её руки скользят по спине, прижимая к себе.              – У нас нет времени, – прошептала Реджина между поцелуями.              – У нас всегда есть время, – ответила Эмма, кусая её нижнюю губу. – Я хочу тебя..              Она не договорила, потому что Реджина снова поцеловала её — на этот раз требовательно, жадно, забыв о том, что они стоят посреди кухни, что за окном уже яркое солнце, что скоро нужно ехать в мэрию.              Эмма отстранилась, глядя на неё блестящими глазами.              – Давай повторим.. .здесь – прошептала она, и в её голосе было столько обещания, что Реджина почувствовала, как кровь приливает к лицу.              – Что, прямо сейчас? – спросила она, и голос её дрогнул.              – А почему нет?              – Потому что... – брюнетка запнулась, пытаясь вспомнить, почему нет. Потому что нужно мыть посуду? Потому что в мэрию? Потому что...              Эмма, не дожидаясь ответа, снова поцеловала её – глубоко, страстно, и Реджина забыла обо всём. Она прижалась к ней, чувствуя, как бьётся её сердце, как переплетаются их дыхания, как время останавливается.              – Эмма... – прошептала она, и в этом имени было всё.              – Да? – усмехнулась блондинка, целуя её в уголок губ.              – Ты... – Миллс не успела закончить.              Сзади послышалось громкое, возмущённое:              – Фу!              Они отпрянули друг от друга, как нашкодившие школьницы. В дверях кухни стоял Генри. В руках он держал рюкзак, лицо его выражало смесь ужаса и веселья.              – Я собрался, – сказал он, глядя на них. – Но теперь я, кажется, понял, почему вы меня так быстро выпроводили.              Эмма и Реджина переглянулись. Свон покраснела, что случалось с ней крайне редко, а Миллс, наоборот, рассмеялась – звонко, свободно, запрокинув голову.              – Генри, – начала она, пытаясь придать голосу строгость, но смех мешал.              – Ничего не говори, – махнул рукой он. – Я всё понял.              – Что ты понял? – спросила Эмма, скрещивая руки на груди.              – Что вы тут без меня развлекаетесь, – усмехнулся Генри. – А я, значит, в школу должен идти.              – Ты всегда должен идти в школу, – парировала Свон.              – А вы всегда должны... – он запнулся, подбирая слово. – ...целоваться на кухне?              – Да, – сказала Эмма, и Реджина снова рассмеялась.              Генри вздохнул с видом человека, который всё понял и смирился.              – Ладно, – сказал он, направляясь к выходу. – Я пошёл. Только вы... — он обернулся, – ...не очень там. А то Кексик потом расскажет.              Пёс, который всё это время сидел в углу, наблюдая за происходящим, при упоминании своего имени насторожил уши.              – Он не расскажет, – сказала Эмма. – Он умеет хранить тайны.              – Он умеет выпрашивать еду, – поправил Генри. – Это я умею хранить тайны.              – Иди уже, – махнула рукой Реджина.              Генри, улыбаясь, выбежал из дома, и через минуту хлопнула входная дверь. Кексик, оставшийся на кухне, перевёл взгляд с Эммы на Реджину и обратно, явно ожидая продолжения, но, не дождавшись, тяжело вздохнул и улёгся на коврик.              – Вот, – сказала Свон. – Тайны хранить не умеет, а осуждает.              – Кто? – удивилась Реджина.              – Кексик. Посмотри на него.              Тот действительно смотрел на них с таким выражением, будто они только что нарушили все мыслимые приличия.              – Он просто завидует, – заметила Миллс.              – Чему?              – Что его не целуют.              Эмма рассмеялась, притянула Реджину к себе.              – А его и не будут, – сказала она, целуя её в щёку. – Потому что он пёс.              – А меня будут? – спросила брюнетка, и в её глазах плясали смешинки.              – Посмотрим, – ответила Свон, наклоняясь для поцелуя.               Эмма чувствовала, как под её пальцами бьётся пульс Реджины, как та отвечает на поцелуй, как её руки скользят по спине, прижимая ближе. Воздух в кухне был тёплым, насыщенным ароматами кофе и цветущего за окном сада, и этот уют, это спокойствие, эта близость казались такими естественными, будто так было всегда.              – Джина, – прошептала та, отрываясь от её губы.              – М? – Мэр приоткрыла глаза, в них ещё стоял туман желания, смешанный с лёгким недоумением.              – Помнишь, что ты говорила про душ?              – Что? – она попыталась сосредоточиться, но Эмма снова поцеловала её, коротко, дразняще, и мысли снова спутались.              – Что хочешь освежиться перед работой.              – Я уже... – начала Реджина, но Свон не дала ей договорить.              – Я помогу.              Она взяла её за руку и повела из кухни в коридор. Кексик, услышав шаги, приоткрыл один глаз, лениво проводил их взглядом, но, поняв, что его не зовут и что хозяйки заняты чем-то, не требующим его участия, снова закрыл глаза и вздохнул с видом глубокого философского смирения.              Ванная на первом этаже была небольшой, уютной, с окном, выходящим в сад. Солнечный свет просачивался сквозь жалюзи, рисуя на полу и на стенах золотистые, дрожащие полосы. Воздух здесь был влажным и тёплым, пахло лавандой и чем-то ещё, тем неуловимым запахом дома, который Эмма так любила.              Блондинка закрыла дверь, повернулась к Реджине.              – Ты собиралась на работу, – сказала Эмма, делая шаг к ней.              – Собиралась.              – Ты же не против, если я тебя задержу?              – Немного, – выдохнула Миллс, и её голос дрогнул.              Эмма подошла вплотную, её руки легли на талию Реджины. Та вздохнула, запрокинула голову, и Эмма припала губами к её шее – длинной, изящной, пахнущей духами и солнцем. Она целовала медленно, не торопясь, чувствуя, как под губами бьётся пульс, как кожа нагревается, как та едва слышно постанывает.              – Ты пахнешь, – прошептала Свон.              – Чем?              – Мной. И собой.              Реджина рассмеялась – тихо, счастливо, и этот смех отозвался где-то глубоко внутри Эммы.              Блондинка расстегнула пуговицу на её брюках, и Реджина, не отрываясь от поцелуя, помогла ей стянуть ткань. Блузка последовала за ними, упав на пол лёгким облаком. Реджина осталась в белье – кружевном, нежном, том самом, которое Эмма заказала ей в подарок.              – Ты слишком одета, – сказала та, касаясь пальцами её майки.              – Исправляю.              Свон стянула майку через голову, следом полетели леггинсы. Мэр смотрела на неё, и в её глазах было только желание, только любовь, только принятие. Она видела шрамы, рубцы, повязку на ноге, которую Эмма сегодня сняла после тренировки, и всё это было частью её. Частью их.              – Иди сюда, – прошептала Реджина, протягивая руку.              Эмма шагнула вперёд, и они оказались под струями воды. Она включила душ, и тёплая вода обрушилась на них, смывая остатки утренней лени, усталости, всего, что было до. Они стояли, обнявшись, и Эмма чувствовала, как Реджина дрожит – не от холода, нет, от того, что они снова вместе, от того, что она жива, от того, что она здесь.              – Я люблю тебя, – прошептала Эмма, целуя её мокрые плечи.              – Я тоже тебя люблю, – ответила Реджина, и её голос дрогнул.              Они целовались под струями воды, и Свон чувствовала, как её руки скользят по спине, как она прижимается к ней, как их сердца бьются в унисон. Она забыла о боли, о времени, о том, что за окном уже день. Была только она. Только этот момент.              Миллс провела руками по её плечам, по груди, по животу, останавливаясь на бёдрах. Эмма выдохнула, чувствуя, как её пальцы скользят ниже, как вода стекает по их сплетённым телам.              – Ты дрожишь, – прошептала Реджина.              – Это не от холода.              – Я знаю.              Она притянула ту к себе, и они стояли так, прижавшись друг к другу, чувствуя, как вода смывает всё лишнее, оставляя только их. Потом Реджина взяла гель для душа, нанесла на ладони и начала медленно, не торопясь, намыливать её спину, плечи, руки. Эмма закрыла глаза, чувствуя, как её пальцы скользят по коже, как она касается каждого шрама, каждого рубца.              – Ты не боишься? – тихо спросила Эмма.              – Чего?              – Шрамов.              Мэр остановилась, повернула её к себе лицом.              – Это не шрамы, – сказала она, проводя пальцем по длинному рубцу на её плече. – Это карта того, через что ты прошла. И я люблю каждую её линию.              Эмма смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Вода стекала по их лицам, смешиваясь со слезами, которых она даже не заметила. Реджина поцеловала её – медленно, глубоко, и Эмма ответила, чувствуя, как тает последний лёд.              Свон наклонилась, припала губами к её шее, к ключице, к плечу. Она целовала жадно, всасывая кожу, оставляя на ней багровые следы. Реджина запрокинула голову, тихо постанывая, её пальцы вцепились в плечи Эммы.              – Ты что делаешь? – прошептала она, но не отстранилась.              – Метки, – ответила Эмма, не отрываясь. – Чтобы знали.              – Кто?              – Все. Чтобы никто не смотрел на тебя на этих твоих совещаниях.              – Ревнуешь? – в голосе Реджины слышалась усмешка, но глаза её потемнели.              – Да, – просто сказала Эмма и снова припала к её шее.              Она целовала её шею, ключицы, плечи, оставляя на коже тёмные, влажные следы. Миллс стояла, закрыв глаза, чувствуя, как её губы прожигают кожу. А потом Реджина, не выдержав, провела ногтями по её спине, оставляя тонкие, розовые полосы. Эмма вздрогнула, чувствуя лёгкое жжение, и прижалась к ней сильнее.              – А это? – прошептала Эмма, её дыхание сбилось.              – Чтобы ты тоже помнила, – ответила Реджина, проводя пальцами по следам, которые сама оставила.              Они снова целовались, вода стекала по их телам, и время перестало существовать.              Когда вода начала остывать, Эмма выключила кран. Они стояли, обнявшись, и слушали, как капли падают на кафель, как где-то внизу Кексик вздыхает во сне, как тикают часы.              – Мне нужно на работу, – сказала Реджина, но не двинулась с места.              – Знаю.              – Я опоздаю.              – Знаю.              – Эмма.              – М?              – Ты невыносима.              – Знаю, – усмехнулась Эмма, целуя её в уголок губы.              Реджина вышла из душа первой, закуталась в большое махровое полотенце и подошла к зеркалу. Она провела пальцами по шее, слегка касаясь розовеющей кожи. След был отчётливым, багровым, прямо на видном месте. На ключице красовались ещё два. На плече – один.              – Эмма, – сказала она, глядя на своё отражение. В голосе смешались усталость, веселье и лёгкое отчаяние.              – Что? – та подошла, обняла её сзади, положила подбородок на плечо. Её влажные волосы пахли гелем для душа, и этот запах смешивался с ароматом Реджины, создавая что-то родное, уютное.              – Как я теперь пойду на работу?              – С гордостью, – усмехнулась Эмма, целуя её в плечо, прямо рядом со следом, который сама же оставила.              – Ты специально?              – А вдруг тебя уведут?              – Кто? Ким? Или мэр соседнего города? – Реджина приподняла бровь, глядя на неё в зеркало.              – Не важно. Все должны знать.              – Что?              – Что ты моя.              Миллс вздохнула, но улыбнулась. Она открыла ящик с косметикой, достала тональный крем, консилер, спонж. Эмма наблюдала, как она методично, с профессиональной тщательностью, наносит слой за слоем, пытаясь замаскировать то, что скрыть было почти невозможно.              – Не помогает, – сказала Реджина после третьего слоя, откладывая спонж. Багровая отметина всё равно проступала сквозь тональную основу, как предательское напоминание о том, чем они занимались последние полчаса.              – Может, водолазка? – предложила Эмма, пряча улыбку.              – Летом? В такую жару? – Мэр посмотрела на неё в зеркало, и в её глазах плясали смешинки.              – Тогда шарф?              – Ты издеваешься?              – Ну, не знаю. Платок? Бандану?              – Эмма.              – Ладно, ладно, – она подняла руки, сдаваясь, но улыбка не сходила с её лица.              Реджина открыла встроенный шкаф, и Свон села на край кровати, наблюдая. Это было одно из её любимых зрелищ – Джина, выбирающая одежду. Она делала это с той же сосредоточенностью, с какой вела совещания в мэрии, перебирая вешалки, оценивая, сравнивая, отбраковывая. Сейчас её пальцы скользили по летним блузкам, лёгким платьям, топам, и Эмма чувствовала, как внутри разливается тепло от этой обыденной, такой домашней сцены.              – Блузка с воротником-стойкой? – Реджина вытащила нежно-голубую вещь из тонкого хлопка, повертела в руках, приложила к себе.              – Жарко будет, – заметила Эмма.              – Знаю. – та повесила её обратно. – Свитер с высоким горлом?              – Ты издеваешься? На улице двадцать пять.              – Я знаю! – с досадой сказала Реджина, перебирая дальше.              Она вытащила блузку из тонкого шёлка цвета бирюзы, с длинными рукавами и воротником, который закрывал шею почти до подбородка. Ткань была лёгкой, почти невесомой, но в такую жару даже она казалась лишней.              – Эта, – сказала Реджина, надевая её.              Блузка сидела идеально – шёлк струился по фигуре, воротник мягко облегал шею, скрывая всё, что нужно скрыть. Миллс повернулась к зеркалу, поправила рукава, одёрнула подол.              – Ну как?              – Ты прекрасна, – ответила Эмма, и это было правдой.              – Я серьёзно. Видно?              Та подошла, приподняла воротник, заглянула. Следы были скрыты, но она знала, что они там. И это знание грело.              – Не видно, – сказала она. – Только если специально присматриваться.              Реджина усмехнулась, надела узкие белые брюки, босоножки на низком каблуке. Эмма смотрела, как она поправляет браслет на запястье, как расправляет складки на блузке, как подводит глаза тонкой стрелкой.              – А ты? – спросила Мэр, заметив её взгляд. – Оденешься?              Эмма посмотрела на себя в зеркало. Майка и шорты лежали на кровати, волосы распущены и слегка вьются на концах.              – Думаю, в этом и буду, – сказала она. – Если ты не против, что я буду ходить по дому в таком виде.              – Я только за, – ответила Реджина, и в её голосе послышались тёплые нотки. – Главное, чтобы ты была в порядке.              – Я в порядке, – Эмма подошла, обняла её сзади, прижалась щекой к плечу. – Более чем.              Они постояли так несколько секунд, глядя на свои отражения.              – Ну что, – сказала Реджина, поворачиваясь к ней, – чем собираешься заняться?              – Как обычно, – ответила Эмма. – С Кексиком потусим. Упражнения ещё нужно закончить. А то ты уже косо на меня смотришь.              Реджина рассмеялась.              – Я не косо смотрю. Я просто напоминаю, что Дафна сказала: регулярность – залог успеха.              – Дафна сказала, что я могу делать их в любое время, главное – делать.              – Дафна сказала, что ты упрямая, как осёл, и что если ты не будешь заниматься каждый день, то твоя нога...              – Моя нога будет в порядке, – перебила Эмма. – Потому что я буду заниматься. Просто не прямо сейчас. Сейчас я хочу посидеть с Кексиком, выпить кофе и подумать о том, какой сегодня был хороший день.              Реджина посмотрела на неё, и в её глазах было столько тепла, что Эмма почувствовала, как внутри разливается что-то тягучее, сладкое.              – Хорошо, – сказала Реджина. – Тогда я побежала. Ужин?              – Приготовлю, – кивнула Эмма. – Что-нибудь лёгкое. Салат, рыбу на гриле.              – Звучит идеально.              Они поцеловались – быстро, но так, что у обеих перехватило дыхание.              – До вечера, – сказала Реджина.              – До вечера.       Эмма осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела, как чёрный «Мерседес» выезжает за ворота, как солнце блестит на его капоте, как он исчезает за поворотом. И улыбнулась.              Она спустилась вниз. Кексик, который всё это время терпеливо ждал у двери, радостно бросился к ней, виляя хвостом и тыкаясь мокрым носом в руку.              – Ну что, – сказала она, присаживаясь на стул. – Остались мы с тобой. Чем займёмся?              Кексик гавкнул, и Эмма представила, что он сказал: «Кофе. И печенье. И чтобы ты меня гладила».              – Договорились, – усмехнулась она.              Она пошла на кухню, включила кофемашину, достала из шкафа печенье, которое сама испекла на прошлой неделе, и села за стол. Кексик устроился у её ног, положив голову на колени, и смотрел на неё преданными, счастливыми глазами.              Эмма пила кофе, гладила пса и думала о том, как два месяца назад не могла сделать и этого–— просто спуститься на кухню, налить себе кофе, почувствовать вкус. А теперь это было самым обычным делом. Самым обычным и самым драгоценным.              Кофе остыл, печенье закончилось, а Кексик уснул, свернувшись калачиком у её ног. Эмма поставила чашку в раковину, посмотрела на часы. У неё было ещё несколько часов до того, как нужно будет начинать готовить ужин. И она знала, чем их заполнит.              Она снова пошла в спортзал, включила музыку, расстелила коврик. Кексик пришёл следом, устроился в углу и наблюдал. Эмма начала с разминки – плавные, медленные движения, чтобы разогреть мышцы. Потом перешла к упражнениям, которые рекомендовала Дафна: подъёмы ноги, сгибания, отведения. Нога слушалась, мышцы работали, и это было главным.              Она делала планку – недолго, минуту, но ровно, спокойно, не прогибаясь. Кексик, глядя на неё, опустился на передние лапы, пытаясь повторить, и Эмма рассмеялась.              – Неправильно, – сказала она. – Но старание засчитывается.              Кексик гавкнул и перевернулся на спину, подставляя живот. Эмма закончила упражнение, села рядом, почесала его.              – Знаешь, – сказала она ему, – кажется, у меня получается.              Кексик смотрел на неё внимательно, серьёзно, будто понимал каждое слово.              – Я, наверное, никогда не смогу бегать, как раньше. И на велосипеде, наверное, тоже не поезжу. Но ходить – смогу. Сама. Без костылей. И это уже много.              Она легла на спину, глядя в потолок. Кексик подполз, положил голову ей на живот, и она почувствовала его тепло, его дыхание, его преданность.              – Ещё немного, – прошептала она. – Ещё немного, и я смогу гулять с тобой каждый день. Как раньше.              Она закрыла глаза и представила: лес, тропинка, Кексик бежит впереди, обнюхивая каждый куст, а она идёт следом, без костылей, без боли, просто идёт. И Реджина рядом. И Генри. Все вместе.              Через час она поднялась, размяла затёкшие мышцы, пошла на кухню готовить ужин. Достала рыбу, овощи, зелень. Кексик крутился рядом, надеясь на подачку.              – Не сейчас, – сказала она. – Вечером. С Реджиной.              Кексик вздохнул и улёгся на своём месте, наблюдая, как она режет помидоры, как нарезает зелень, как солит, перчит, добавляет оливковое масло. Ей было хорошо. Спокойно. Дома.                     ***                     Реджина летела на работу, и ей казалось, что она парит. Всё утро было каким-то особенно ярким, особенно лёгким. Солнце светило в окна, улицы Сторибрука были тихими и спокойными. Она включила радио, и оттуда зазвучала летняя, лёгкая мелодия, которая идеально подходила к её состоянию.              Она вошла в мэрию с улыбкой, и Ким, её секретарша, удивлённо подняла брови. На Ким был лёгкий летний сарафан в цветочек, волосы собраны в высокий хвост, и она выглядела так, будто сама только что вернулась с пляжа.              – Доброе утро, мисс Миллс, – сказала она, протягивая папку с документами. – Вы сегодня поздновато.              – Доброе утро, Ким, – ответила Реджина, беря папку. – Просто хорошее настроение.              – Это заметно, – осторожно сказала Ким, но Реджина уже скрылась в кабинете.              Совещание прошло как по маслу. Она была сосредоточенной, чёткой, быстрой. Она задавала вопросы, на которые никто не мог сразу ответить, делала пометки в блокноте, перекидывалась короткими фразами с главой финансового департамента. Но в перерывах, когда кто-то докладывал о бюджете или планах на квартал, она ловила себя на том, что улыбается. Сама не зная чему. Вернее, зная. Вспоминая, как Эмма целовала её на кухне, как тащила в душ, как шептала «я люблю тебя» под струями горячей воды.              – Мисс Миллс? – спросил кто-то из подчинённых.              – Да, – она встрепенулась. – Всё в порядке. Продолжайте.              После совещания она разобрала документы, подписала несколько распоряжений, созвонилась с поставщиками. Дела шли, и это тоже радовало. Сторибрук постепенно оживал после той страшной истории, и Реджина чувствовала, что город снова становится тем местом, где хочется жить. Растить детей. Быть счастливой.              К обеду она устала, но усталость была приятной, «рабочей». Она выпила кофе, съела салат, который Ким принесла из закусочной, и подумала, что надо бы заехать в аптеку. Мази, которые Эмма использовала для ноги, почти не осталось, а без неё та не могла заснуть – мышцы ныли, и только эта мазь, с травами и ментолом, помогала расслабиться.              В аптеку она заехала уже под вечер, когда солнце клонилось к закату и воздух стал мягче, наполняясь ароматами нагретой за день листвы и цветов. Она купила две упаковки, на всякий случай, и, довольная, поехала домой.              Дом встретил её теплом и светом. В гостиной горел торшер, на диване, свернувшись калачиком, спал Кексик, а за столом сидел Генри, что-то увлечённо строча в тетради. На нём были лёгкие шорты цвета хаки и простая серая футболка, волосы взлохмачены, на носу – очки, которые он надевал только когда делал уроки. Рядом с ним, положив голову на стул, дремал пёс, но при звуке ключей поднял уши.              – Привет, мам! – крикнул Генри, не отрываясь от математики.              – Привет, – Реджина поставила сумку, сняла босоножки. – Как дела?              – Нормально. Я уроки делаю.              – Молодец. А где Эмма?              – Наверху. Сказала, что ей нужно позвонить.              Реджина нахмурилась. Эмма редко поднималась наверх одна, обычно они проводили вечера вместе, в гостиной, или на кухне, или в спортзале, где она делала упражнения, а Реджина сидела рядом и читала. Но сейчас вечер был тёплым, окна открыты, и в доме пахло летом и цветущим садом.              – Хорошо, – сказала она. – Я поднимусь.              Она взяла аптечку, поднялась на второй этаж. Дверь в спальню была приоткрыта, и она толкнула её, входя.              Эмма сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в телефон. На ней была та же простая белая майка, что и утром, и свободные льняные шорты. Волосы высохли и лежали на плечах светлыми, чуть вьющимися прядями. Её лицо было странным – не злым, не расстроенным, но каким-то отстранённым, будто она была не здесь, а где-то далеко. Свет от экрана падал на её бледное лицо, подчёркивая тени под глазами, которых Реджина не замечала утром.              Она стояла у порога, сжимая в руке пакет из аптеки, и смотрела на Эмму. Летний вечер за окном был таким же тёплым, как и утро, но теперь в воздухе чувствовалось что-то другое. Какое-то напряжение, которое висело между ними, невидимое, но ощутимое.              – Детка, – позвала она, и её голос прозвучал мягко, но встревоженно. – Всё в порядке?              Свон подняла взгляд. В её глазах, ещё недавно таких счастливых, сейчас была только пустота.              – Мне нужно уехать, – сказала она.