Танец снежинок в лучах солнца

      — Папа, возьми меня на плечи!       Рэй распахивает глаза, но всё равно будто находится под мутной водной пеленой. Он чувствует себя странно, но взгляд выхватывает обстановку и образы вокруг. Детский голос кажется знакомым.       — Конечно.       Смех. Добрый, чистый. Как яркий летний день. В сердце Рэя разливается что-то вязкое и томное: грусть и ностальгия.       Он видит, как мужчина поднимает на плечи мальчика. Они смеются вместе. Образы размытые и четкие одновременно настолько, насколько Рэй не узнает и понимает, кем являются эти люди.       — Лесли, смотри, чтобы он не упал.       Тепло женского голоса окутывает не только уши Рэя, но и его самого. Греет душу, как мягкая ладонь его матери на лбу.       Как давно она не звала его по имени настолько ласково, насколько зовет отца сейчас? Как давно она не опускала свою нежную руку на его лоб перед сном?       Рэя это трогает, хотя, казалось бы, ему давно плевать и на мать, и на прошлое. Плевать на утерянную часть детства. Однако как же хочется вернуться в этот светлый, чистый момент…       Но Рэй осознает, что это лишь сон, вот только сделать ничего не может. Как покинуть сновидение? Хочет ли он его покидать? Сейчас чувства и мысли внутри — палка на двух концах. Он уже несколько недель думает над тем, как в этом разобраться.       Усталость из-за принятия столь важного решения проходят рябью в душе Рэя. Он даже начинает ощущать оттенок отчаяния, но ровно до того момента, пока не видит улыбку матери. Мамы. Она смеется вместе с отцом и маленьким ним, сидящим у него на плечах, держит за руку пару секунд, а потом отпускает. У мамы на голове, как всегда, любимый пучок, у отца видны веснушки. У самого Рэя ещё нет шрама на шее…       Он щурит глаза, сдерживая мелкую дрожь, желающую пробежать по телу.       Рэй не понимает, в какой момент обстановка меняется, — даже не отдает себе отчета в изменениях. Он просто стоит посреди комнаты так, словно это происходит уже какое-то время, и смотрит, как мама опускает руку на лоб маленького его, заворачивает челку в сторону и нежно касается пальцами уха. Сам же Рэй ощущает это прикосновение эфемерно, словно сквозь слой ваты, и почему-то в голове сама собой появляется мысль, что Оливер во время секса покусывал его уши, трогал руками.       Мама целует маленького его в лоб, а взрослый Рэй вроде как подходит ближе к ним и продолжает наблюдать со стороны, ощущая всю ту же многолетнюю тоску. Как же счастлив он был раньше. И как же слеп относительно этого.       Но эти хорошие моменты определенно стоят попытки вернуть их. Может, даже не одной. В этом Рэй уж точно уверен.       Миг он осматривает людей в комнате и саму обстановку, ощущает спокойствие на душе, понимая, насколько это место знакомо ему. Эта комната знала Рэя точно так же, как он её: в разных отрезках времени и возраста, с разных сторон и углов. С разных эмоций и чувств.       Потом локация меняется, однако Рэй первым делом замечает вовсе не это. Сновидение, в котором он находится, является знакомым. Будто это уже снилось ему несколько раз.       Дорога, покрытая туманом и тонкими, поломанными скелетами деревьев.       Некоторое время рядом с Рэем по неизвестной ему причине идут четкие и яркие образы Эммы с Норманом. Они втроем затевают какой-то бессмысленный сумбурный диалог, темы которого меняются с каждой фразой кого-то из них. Рэю не за что зацепиться, и он просто говорит. Однако разговор этот всё равно кажется важным, каким бы странным он ни был.       Но вскоре Эмма с Норманом просто пропадают, а Рэй даже не удивляется, будто так и должно быть. Он не осознает, сколько они шли бок о бок, — время в этом месте такое же тягучее, плавленое, как часы в картине «Постоянство памяти» Сальвадора Дали.       Далее Рэй направляется вперед один, видя туман и игнорируя его. Он идёт среди редких деревьев по вымышленной тропинке, обходит стволы, ускоряет и замедляет темп, прикасается руками к коре и не чувствует её. Знает, что выход где-то дальше, пусть далеко, но он есть. Рэй идёт к нему и не спешит добраться одновременно.       Внутри не прекращает разливаться стойкое ощущение дежавю.       Он знает, что это сон, который приходилось проносить сквозь года. Рэй не помнит, когда ему впервые приснилась эта дорога, когда впервые окутал туман, а окружением стали не Эмма с Норманом, а тонкие сухие деревья, похожие на кости.       Потом он видит Оливера, чье умиротворенное лицо, утопающее в подушке, находится непривычно близко. Через секунду Рэя прошибает осознанием, — он не в своей квартире, не в своей комнате и кровати, по какой-то причине ещё и рядом с Оливером. Как так вышло? Рэй же только что находился в своей старой детской и видел лица Эммы с Норманом во сне.       Он переводит взгляд на потолок и разворачивается вполоборота. Видя обстановку, вспоминает прошедшие вечер и ночь. Тут же Рэю становится жаль, что это время так быстро закончилось, и уже, судя по мягкому свету в комнате, утро. Спал ли он вообще? Память не прекращает возобновляться: кажется, уснул быстро, но просыпался ночью пару раз из-за Боба, который бегал в своей клетке и шумел. Через миг Рэй почувствовал себя странно из-за того, что спать обнаженным в чужой кровати было… непривычно. Это немного смутило, и уже совсем скоро он старался натянуть на себя штаны для сна так, чтобы не потревожить Оливера.       Окончательно переварив то, что произошло между ними прошлой ночью, начиная от винтовки в руках и заканчивая сексом, Рэй перевернулся на бок. Он хотел взглянуть Оливеру в лицо, как будто это заставит принять факт случившегося. Однако Рэй даже не развил эту мысль, — уголки его губ сами собой потянулись вверх, озаряя сонное лицо мягкой улыбкой. Мысли растворились, словно их и не было.       Большой палец Рэя вздрогнул, прежде чем он поправил белую прядь Оливера, которая щекотала его веко. Сердце забилось быстро и трепетно, как бабочка в сетке, — настолько интимным, куда более, чем секс, оказался этот момент. Рэй задержал пальцы на волосах Оливера, коротких и взбитых, как пушистые облака. Повел рукой ниже, к уху, завел пальцы за него, касался хряща, мочки. Не спи Оливер сейчас, ощутил бы, насколько приятны прикосновения в этом месте, — Рэй помнит это сладкое, нежное чувство еще с детства, когда ему так делала мама.       По шее Оливера едва заметно пробежали мурашки, когда Рэй погладил кожу большим пальцем. Какая же она нежная в этом месте. Рэй тонко усмехнулся, поцеловал безмятежно спящего Оливера в щеку, на которой розовыми линиями отпечатался след от подушки, и прилег ещё ближе к нему. Положил руку на Оливера, уткнулся носом в яремную впадинку, вдыхая легкий аромат горячей кожи.       Рэй чувствовал себя по-настоящему счастливым и несколько ликующим в душе: скажи он себе несколько месяцев назад, что сегодня будет обнимать Оливера в его постели, прошлый Рэй ни за что не поверил, ещё и усмехнулся бы.       Он, казалось, только начал растворяться во сне и в Оливере, слушая его мерное дыхание, как тут откуда-то из недр квартиры долетели несколько продолжительных щелчков. Только через пару секунд до Рэя дошло, что это звук открывающегося замка.       Он распахнул глаза, устремив взгляд на дверь, и резко захотел стать меньше и незаметнее, чем сейчас. Оливер не говорил, знают ли родители про него и эту ночевку либо же нет.       Рэй пролежал неподвижно кое-какое время, слушая, как шуршит одежда в прихожей, и отражаются от стен шаги. Наблюдал первые несколько секунд, а поняв, что в комнату могут зайти, выскользнул с постели и начал будить Оливера.       Для Оливера же пробуждение оказалось более внезапным, чем можно было ожидать. Узнав, в чем причина столь раннего подъема и отлепив сонный взгляд от встревоженного лица Рэя, он взглянул на настенные часы и понял, что родители пришли раньше, чем должны были.       Через пару минут они уже одевались в домашнее, чтобы выйти из комнаты. Судя по несколько рассеянным движением Рэя, ему было немного не по себе, хотя Оливер заверил, что родители не заходят к нему без спросу.       Оливер покинул комнату, бросив несколько небрежно, что сейчас разберется, словно это пустяковое дело. Хотя от того, как он говорил о своих родителях на протяжении нескольких прошедших минут, у Рэя сложилось впечатление, что они могут спокойно отнестись к сложившейся ситуации с ночевкой. Также Рэй из прошлых разговоров с Оливером знал, что тот близок с родителями, но если он расскажет им всё так, как было на самом деле, — у Рэя сгорят уши от смущения, и останется вопросом, сможет ли он оставаться спокойным при них. В любом случае, ему придется.       Рэй вопросительно вскинул брови, когда Оливер зашел обратно в комнату. Он заметил, что тот, хоть и прикрыл дверь, но всё ещё держал ручку. Значит, скорее всего, Рэю придется выйти к его родителям прямо сейчас.       — Ну, они… немного удивились.       — Понимаю. На их месте… — Рэй фыркнул от смеха, качнув головой.       — Но сказали, что раз уж я привел тебя домой, они просто обязаны узнать, что ты за человек.       — Разумно…       — У нас есть время до завтрака, — Оливер легко улыбнулся и наконец отпустил ручку двери, закрыв её с тихим щелчком, — ты волнуешься? — он сел рядом с Рэем на кровать.       — Ты тоже, — кивнул Рэй, царапая ногтем ткань штанов на колене.       — Есть немного, — чуть погодя Оливер добавил, тихо прыснув, — наши отношения так стремительно развиваются.       — Уже знакомство с родителями, ага. Это сразу после первого раза. Что завтра? Дети? Свадьба?       — Нет, давай сначала закончим гимназию. А дети… — Оливер в задумчивости обвел взглядом комнату и ответил прежде, чем Рэй успел удивиться его серьезности, — мне Боба хватает, если честно.       Парни рассмеялись, и это сгладило напряжение. Теперь, с другой стороны, Рэю даже хотелось познакомиться с родителями Оливера, потому что эти люди были самыми важными в жизни человека, который был дорог ему. Рэю было интересно узнать их точно так же, как окружение Оливера в целом, вплоть до какой-нибудь бабушки с левой диагональной стороны Боба, если Оливер поддерживает с ней контакт.       Казалось бы, в этот момент Рэй был почти готов выйти из комнаты и не чувствовать себя неловко при этом. Он попросил Оливера вытащить Боба из клетки, чтобы окончательно расслабиться.       Однако та толика воодушевления, которая появилась благодаря Оливеру в Рэе перед встречей с его родителями, быстро испарилась, когда эта встреча всё же произошла. Под взглядами украдкой с плохо скрываемыми осторожностью и оттенком подозрения Рэю не оставалось ничего, кроме как держать лицо. Конечно, он мог бы найти подход к родителям Оливера, но в итоге лишь из вежливости отвечал на скромные проблески любопытства его матери. Из-за вереницы недавних событий сил на полноценное знакомство не хватало, и лишь желание узнать близких для любимого человека людей не давало Рэю потерять мало-мальский интерес.       Все минуты завтрака, которые едва ли суммировались бы в полчаса, неловко было абсолютно всем. Казалось, даже тихий стук приборов о тарелки был робким, будто люди за столом боялись разбудить кого-то спящего совсем рядом. Сама же еда оказалось спасительной, — взгляды можно было спрятать в ней, руки чем-то занять, а говорить приходилось редко. Однако приходилось.       — Рэй, — робко позвала его мама Оливера, и Рэй случайно заглянул ей в глаза. Щекотливый момент, но взгляды друг друга они выдержали, — расскажи нам что-нибудь о себе. Есть ли у тебя хобби, где хочешь работать? Мне было бы интересно побольше узнать про друга Оливера.       Какой-то странный оттенок был у слов «друга Оливера» из уст этой женщины, а взгляд, мельком брошенный ею сторону сына, показался несколько лукавым. Что Рэй, что сам Оливер стали уверены на все сто, что она поняла, кем они приходятся друг другу. Из-за этого на пару секунд повисло молчание, а после Оливер коснулся колена Рэя своим, пытаясь дать безмолвную поддержку. Или привести в чувство самого себя. Хотя, скорее всего, и то, и другое.       Ответы на вопросы матери Оливера Рэю давались тяжело. По какой-то причине, будто зараженный осторожностью людей, сидящих напротив него, Рэй вертел на кончике языка то одно, то другое слово, подбирая наиболее подходящее. Таким образом, то, что он говорил и чем взаимно интересовался, получалось максимально нейтральным, гладким, как лед. Без изъянов — не придерешься, в щели, которых нет, не заглянешь и двойное дно не откроешь, потому что оно лишь одно.       «С детства много читаю. Вообще люблю сферу искусств, но Оливер заинтересовал меня стрельбой. К слову, как вы относитесь к жанру «сюрреализм»?»       «С профессией ещё не определился, но думаю над книжной индустрией. Вы любите чтение? Какие жанры вам нравятся?»       «Есть несколько близких людей. Мне достаточно. Лучше иметь пару хороших друзей, чем множество поддельных»       «Учусь хорошо, но я считаю, что ум не измеряется по шкале оценок»       «Познакомились мы…»       — Случайно, — Оливер впервые перебил Рэя, но сделал это так, будто всего лишь пытался дополнить рассказ, в котором наконец-то смог поучаствовать.       Рэй же заметил некую внезапность в том, каким тоном, с какой громкостью и в какой момент Оливер это сказал. Однако, когда украдкой покосился на него, тот выглядел вполне расслабленным.       О знакомстве друг с другом они рассказывали так, будто разыгрывали партии в спектакле, которые не до конца выучили. Например, с крошечными паузами, достаточными для того, чтобы дать друг другу подобрать слова, а иногда Оливер и вовсе прикасался своим коленом к ноге Рэя, и тот замолкал, передав слово ему.       Рэю внутреннего комфорта это не прибавляло, наоборот, такая беседа казалась наигранной и фальшивой. Благо, Оливер быстро сменил тему диалога, и обстановка стала более расслабленной.       Все оставшееся время Рэй практически не поддерживал разговор. Наблюдал.       Мама Оливера, общаясь с сыном, была куда более раскрепощенной, и её речь звучала легко, голос — немного звонко. Такую же звонкость и похожую интонацию имеет голос Оливера, когда ему в голову приходят внезапные мысли.       Отец Оливера был более сдержанным, чем его супруга, и казался немного строгим, возможно, даже человеком с некими стереотипами. Так подсказывали Рэю движения, мимика этого мужчины, но, что более важно, — взгляд, который тот укладкой бросал в его сторону. Он тоже наблюдал за Рэем, думая, что этого не видно, и в его глазах можно было прочесть не просто осторожность, а огонек предупреждения. Рэя это насторожило.       Сам же Оливер со своими родителями был открыт точно так же, как и они с ним. Рэй не знает, проводили ли они вечера за чашкой чая и душевными разговорами, но Оливер искренне смеялся с шуток отца, хлопая его по плечу, и мог сам отпустить безобидную шутку насчет своих бывших отношений. Рэй заметил, что глазами Оливер пошел в мать, а улыбкой и чертами лица, немного острыми, в целом, — в отца. Хотя, казалось бы, внешне он был похож на каждого из своих родителей. Рэй нашел это милым.       Между этими людьми было столько легкости, доверия, улыбок и уверенности друг в друге, что Рэю стало грустно. Самую малость, в глубине души на том уровне, где он похоронил свою семью.       Можно ли её вернуть? Не просто пойти проведать мать, а после, может быть, забегать время от времени, а вернуть утраченное тепло между ними?       Мысль стукнула в голову неожиданно, и Рэй хотел сразу же избавиться от неё, как от жужжащей, назойливой мухи, кусающей кожу. Однако у него не вышло, — он осознал, что, хоть и внезапно, но подвел итог размышлениям, которые уже пару месяцев топили его голову потоком внутренних противоречий.       С мыслью, которая быстро переросла в идею, Рэй свыкался не менее минуты. Он крутил её в стороны, рассматривая под разными углами, и складывал из одного другое.       Кубик Рубика. И Рэй обязан, наконец-то, решить эту задачу.       Рэй был настолько возбужден устаканившейся в голове идеей наладить отношения с матерью, что был готов хоть прямо сейчас поделиться этим с Оливером. Однако видя, каким задумчивым тот выглядел, когда дверь квартиры закрылась за ним, Рэй усмирил пыл.       Сейчас не время, лучше узнать, чем Оливер так обеспокоен, хотя… Рэй догадывается.       — У тебя хорошие родители, — сказал он с легкой улыбкой на губах, чтобы начать диалог.       Хотя Рэй не соврал: взрослые, у которых хорошие отношения со своим ребенком, едва ли могут быть плохими людьми. Но даже такой внимательный человек, как Рэй, не может делать остаточные выводы, понаблюдав за взаимодействием семьи только полчаса.       Оливер же несколько рассеянно отреагировал лишь спустя пару секунд, когда уже подошел к Рэю, и они вместе направились в сторону его дома.       — Да, ты прав, — кивнул он и уже вдохнул морозный февральский воздух, чтобы добавить что-то ещё, но осекся.       — Правда, они… как-то странно отреагировали на меня. С подозрением, что ли, — осторожно продолжил Рэй, покосившись на идущего рядом Оливера, — Ты когда-нибудь знакомил своих девушек с семьей?       — Дай-ка подумать, — между светлыми бровями пролегла тонкая складка, а взгляд потерялся где-то в швах скользкого асфальта, — целенаправленно — нет, но иногда это получалось случайно. Кое-кто из моих бывших заходил в гости и пересекался с родителями, вот и приходилось представлять их друг другу, — Оливер тепло улыбнулся, будто воспоминания о людях, которые были в его прошлом, всё ещё трепетно отзывались в сердце.       — Твои родители на всех, кто к тебе приходит, так косятся? — усмехнулся Рэй, стрельнув в Оливера глазами, — Мне казалось, они думали, что я вот-вот сожгу ваш дом, — прыснул он, заправив прядь волос за ухо.       — Вряд ли, — весело улыбнулся в ответ Оливер, кажется, впитывая любую из эмоций Рэя в себя, в каком бы настроении тот ни находился и что бы ни делал, — но ты прав, они вели себя… не так, как обычно, — Рэй приподнял бровь, но Оливер, который осматривался по сторонам прежде, чем перейти дорогу, не заметил этого, — более скованно. Думаю, они заподозрили что-то, — пожал плечами он.       — Больше тебе скажу: я уверен в этом, — с нажимом произнес Рэй, однако в его голосе была некая небрежность.       Действительно, какую роль играет мнение родителей Оливера в их отношениях? Тем более, Рэя нельзя было назвать «плохим парнем» из подростковых сериалов, которые только и умеют, что устраивать эмоциональные американские горки и тянуть человека на дно Марианской впадины. По крайней мере, Рэй очень хотел верить в то, что действительно не является такой личностью, и более того, — стремится развиваться, реализовываться маленькими, но верными шагами.       Может, проблема была не в том, каким является Рэй, а в его… поле? Пытаясь укрыться от этой мысли, он осторожно переплел холодные пальцы Оливера со своими, впитавшими в себя тепло кармана куртки.       Оливер в ответ сжал всю его ладонь и погладил кожу большим пальцем. Движение получилось успокаивающим, приободряющим.       Они шли в молчании, взявшись за руки, кое-какое время. Рэй не был уверен в необходимости продолжать диалог, однако его незаконченность не позволяла оборвать всё на этом моменте. Поэтому он подбирал слова в уме, а вот Оливер начинать первым не стремился вовсе, и это было палкой на двух концах: либо он всё ещё витает у себя в мыслях, потому что реакция родителей на Рэя тревожит его, либо это не играет совершенно никакой роли. Рэй, украдкой наблюдая за расслабленным выражением лица Оливера, пришел ко второму выводу, однако решил перестраховаться. На всякий случай.       — Думаешь, я понравился твоим родителям? — осторожно спросил он несколько безразличным тоном, потому что это предложение являлось лишь началом для продолжения беседы.       Оливер не отвечал кое-какое время, будто не услышал вопроса вовсе, но после пожал плечами и убрал руку в карман бордовой парки.       — Сомневаюсь, что не понравился, но, думаю, пока рано говорить им о том, что мы не просто друзья. Даже если они догадываются.       — Они против однополых отношений?       Оливер, вновь задумавшись, затих на несколько секунд. Даже моргал, кажется, реже.       — Я не знаю, правда, — несколько сконфуженно сказал он, — отец как-то пренебрежительно к этому относится, мама… не замечал за ней чего-то такого… мы никогда не говорили об этом, — Оливер поджал губы, — а… твоя семья знает о твоей ориентации? Кстати, меня давно интересовало, — ты гей или би? — лукавость полуулыбки на бледных губах имела такой же оттенок, как и игривость в глазах его матери, когда та впервые намекнула, будто поняла, кем являются друг для друга её сын и Рэй. Это умиляло.       — Гей. Семье ещё не говорил, и надобности пока не было… — по мере того, как Рэй говорил, громкость и уверенность в голосе таяла точно так же, как тепло дыхания в морозном воздухе.       Рэй и не подозревал, что к концу своей фразы потеряет некую внутреннюю устойчивость из-за удачного момента для того, чтобы выбрать: говорить Оливеру о том, что он собирается навестить родную мать в больнице, либо же промолчать.       Глядя на Оливера, задумчиво промычавшего в ответ и на миг прикусившего сухую из-за холода губу, Рэй пытался понять, нуждается ли в этом вообще. Станет ли легче от того, что он скажет? А может, это слишком личное, и они оба пока не настолько близки, а сам Оливер, может быть, даже не готов к такому? Безусловно, Рэй уже принял решение, но это не означает, что ему не нужна моральная поддержка, однако от Оливера ли?       Тема для разговора казалась тонкой, как ледяной слой, недавно покрывший озеро, и хрупкой, подобно свежему насту. Подсознательно Рэй уже принял решение, однако Оливер успел продолжить обсуждение той темы, на которой они остановились:       — Думаю, и с моими не стоит спешить, — легко улыбнулся Оливер, глядя на Рэя, — тем более, мы только начали встречаться, куда лететь?       Рэй почувствовал себя неловко, кажется, даже покраснел. Или это холод щипал его щеки и уши? Он и не подумал над этим в таком ключе, как всегда, быстро приняв решение зациклиться лишь на нескольких вещах. Не в его стиле, на самом деле, но Оливер то и дело переворачивает его с ног на голову даже в мышлении.       — Думаю, ты прав, — ответил Рэй, — но мы же не будем скрывать наших отношений?       Оливер задумался.       — Давай я вначале узнаю, как родители к такому относятся.       «Или это может даже не понадобиться», — подумал Рэй, продолжая шагать бок о бок с Оливером. Несмотря на всю свою радость и окрыленность, головой он прекрасно осознавал возможность завершения этих отношений раньше, чем они оба могут предположить.       Наверное, Оливер думает о том же, но смысла озвучивать свои опасения точно нет. Слишком рано, лучше оставить это мимолетной мыслью.       Весь день Рэй провел, как на иголках, даже голос будто покалывало, когда он банально разговаривал с семьей. Конечно же, Рэй заметил, с каким излишним любопытством Дон пытался узнать, у кого он провел ночь, и на притихшую, несколько печальную Анну тоже обратил внимание, но, в целом, ему было не до этого. Рэй постарался как можно быстрее изолировать себя от других, чтобы в спокойствии разложить мысли по полочкам и на свежую голову придумать, как вести себя с матерью и что говорить. Однако надолго его не хватило, — возбужденный предстоящим визитом, он не мог усидеть на месте и каждую секунду что-то делал: царапал край стола, топал ногой, поправлял челку, подходил к окну, смотрел в него и снова возвращался. Когда это стало совсем уж невыносимо, Рэй решил пойти на прогулку: ходьба или даже бег очень помогали успокоить бурю из мыслей в голове, а после можно было взглянуть на ситуацию более спокойно.       Холодный воздух, сменившаяся обстановка и одиночество действительно привели Рэя в чувство. Он ощутил себя так, словно выбрался в лес, куда не ступала нога человека, из перенаселенного шумного мегаполиса. Умиротворенный, Рэй ещё раз подумал над тем, чего ждет от встречи с матерью и как её провести. Он даже постарался внушить себе, что всё пройдет, как по маслу, и приведет лишь к лучшему.       В конце концов, на протяжении предыдущих четырех лет он действительно хотел дать их семье второй шанс, просто не был готов к этому морально.       Рэй решил пойти к матери после обеда, примерно в три часа. Внутреннее напряжение и необъяснимая тяжесть с дрожью вновь появились в нем практически сразу после того, как он вернулся с прогулки. И с этим состоянием нужно было что-то сделать, ибо излишнее волнение грозило рассыпать план визита к матери в песчаное крошево бессмысленных фраз, которые еще предстояло произнести.       Рэй хотел подготовиться настолько хорошо, насколько это возможно. Но ему всё ещё нужна поддержка.       Он снова подумал о том, а не рассказать ли Оливеру о предстоящем визите, однако вновь нашел эту тему слишком личной. Поэтому взгляд сам собою упал лишь на Эмму с Норманом.       Рэй назначил встречу с друзьями уже через полчаса и на десять минут раньше пришел в кофейню неподалеку от дома. Нужно было оценить обстановку, ибо говорить о личном в окружении множества незнакомых людей, пускай даже они не заинтересованы в его проблемах, доставляло дискомфорт. Также Рэй хотел ещё раз прокрутить в голове пластинку с нужными словами прежде, чем скажет их вслух, ну, и, в конце концов, просто перекусить и выпить кофе перед разговором, чтобы меньше волноваться.       В итоге Рэй настолько погрузился в себя, что, если бы не звук колокольчика над входной дверью, приход Эммы с Норманом остался бы незамеченным. Друзья о чем-то переговаривались, пока шли к стойке около окна, за которой сидел Рэй, а после Эмма поприветствовала его с середины кофейни, обратив на себя внимание других людей, и упорхнула к стойке баристы.       — Привет, — несколько тихим, как обычно, голосом сказал Норман, легко улыбаясь и опуская руки Рэю на плечи, — что у тебя случилось? — он сел рядом, глядя прямо в глаза напротив вкрадчивым, но проницательным взглядом.       Конечно же, они догадались, что что-то произошло. Это очевидно, потому что Рэй далеко не любитель спонтанных вылазок и прочих внезапных идей. На самом деле, он и визит к матери рад бы отложить, однако это дало бы ему время передумать, чего не хотелось вовсе.       — Привет. Сейчас Эмма подойдет и… расскажу.       Норман кивнул, но продолжил смотреть в лицо друга ещё несколько долгих секунд. Что он там пытался разглядеть — непонятно, может, степень серьезности проблемы? Это немного раздражало, — нет, чтобы подождать несколько минут до того, как ответ подадут на блюдечке?       Рэй покосился на Эмму, которая, ожидая напитки, разглядывала постеры в стиле нуар на левой стене от стойки. Смотрела так внимательно, будто они не бывали в этой кофейне с переезда Рэя в фостерную семью, наблюдая за всеми происходящими здесь переменами.       Эмма… если быть честным с самим собой, Рэй не очень хотел делиться с ней своей идеей похода к матери. Эмма слишком впечатлительна, её активность иногда выводит Рэя из себя, и она имеет привычку говорить много слов, из которых реальный смысл имеет лишь меньшая часть. Однако, между этим, она все-таки умеет зарядить энтузиазмом, — стоит просто захотеть его принять, может вдохновить и поддержать, а если выделить нужные слова из её речей, в них можно найти огромный смысл и интерпретировать, как душе угодно. А еще Эмма смотрит в глаза так глубоко и тепло, будто, слушая чужую проблему, внутри себя уже пытается оказать поддержку человеку, придать сил. Этот взгляд кардинально отличается от того, как смотрит Норман: проникает под роговицу, зрачок, хрусталик в попытке выудить ответы на вопросы, в первую очередь, лишь для того, чтобы удовлетворить свое любопытство.       Когда Эмма подошла к ним с двумя стаканчиками чая, а щеки и нос Нормана уже не выглядели настолько пылающе-красными из-за холода, который тот плохо переносил, Рэй ощутил себя несколько неуютно. Будто опасность окружила с двух сторон, но решимости поделиться с друзьями тем, что его волнует, не убавилось. Он отпил кофе, подождал, пока Эмма сядет рядом и уставится на него своими огромными зелеными алмазами, после, прокашлявшись, нерешительно начал:       — Ну, говорить о том, что я позвал вас не просто так, бесполезно, — усмехнулся он, быстрым взглядом окинув друзей, на лицах которых любопытство было написано огромным жирным шрифтом, — в общем… я хочу навестить свою мать, — выдал Рэй сразу же и на одном дыхании, чтобы не тянуть то, к чему всё равно придет.       Он открыл глаза, которые до этого сомкнул, но смелости посмотреть в лица друзей не хватило. Пальцами Рэй царапал гладкое покрытие стойки, но, словив себя на том, что выдает собственное волнение, остановился. Ещё какое-то время Эмма с Норманом были поглощены удивлением и, возможно, не лучшими воспоминаниями о последствиях, с которыми столкнулся их близкий друг после влияния матери.       — Ого, — выдохнула Эмма, — почему так внезапно?! Ой, в смысле, почему ты вообще решил пойти к маме? Особенно сейчас…       Ну вот, уже начала болтать много лишнего, а Норман же только удивленно сказал:       — Действительно неожиданно.       — Не знаю, просто… может, стоит попробовать дать ей второй шанс? И, мне кажется, если не разберусь со своей детской… травмой сейчас, то не смогу двигаться дальше.       — Ты сказал, что не знаешь, значит, ещё не уверен до конца, — подчеркнул Норман, а у Рэя в голове промелькнула мысль, что он прав.       — Рэй… — позвала его Эмма мягким голосом, и, будь у неё возможность прикоснуться к его руке, сделала бы это, но Норман сидел между ними, — я уверена, что тебе станет легче, если разберешься со своими проблемами, но ты уверен, что готов к этой встрече?       Рэй молчал пару секунд, думая, стоит ли отвечать или как-нибудь улизнуть от этого. Придется потрошить себя, а после ощущать пустоту внутри. В той или иной мере это чувство появлялось каждый раз после откровенных разговоров, которых было пусть и не так много, но они давались с трудом.       — Нет, не уверен… я уже давно думаю о том, чтобы прийти к ней, но всё равно не знаю, хватит ли мне моральных сил это перенести. Но я продумал наш разговор, и, в конце концов, у меня есть итог, которого я хочу добиться.       — Короче, у тебя есть всё, чтобы попробовать, — подытожил Норман и похлопал Рэя по плечу, а от неожиданности этого жеста тот чуть не вздрогнул.       — А если всё пройдет неудачно? Что ты будешь делать? — обеспокоенно спросила Эмма, и Рэй, кажется, даже кожей ощутил её пристальный взгляд.       — Решать проблему иным путем, конечно же, отпускать. Этот путь не будет более легким, скорее, даже наоборот, но у меня не будет выбора, — невесело хохотнул Рэй, пожимая плечами, — для того, чтобы что-то изменить в жизни, нужно трудиться в поте лица, и это я тоже осознаю.       — Осознавать последствия выбора и нести ответственность за них — это разные вещи. Надеюсь, ты не скатишься в депрессию? — улыбнулся Норман, и впервые за время с начала разговора Рэй глянул ему в глаза. С вызовом.       — Я тоже на это надеюсь, — подыграл он.       — Так, никакой депрессии! У тебя есть мы и Оливер, так что приходи к нам, и мы все разом спасем тебя от депрессии! — Эмма взъерошила волосы Норману и, потянувшись, ущипнула Рэя за кончик носа.       — Эй!       Однако этот короткий момент разрядил обстановку. Рэй почувствовал себя легче после того, как поделился хоть и небольшим, но кусочком своих мыслей по поводу идеи визита к матери. С чего он вначале волновался, ощущал себя неуютно и скрывал свои чувства?       — Когда планируешь идти к маме? — серьезно спросил Норман, и они с Рэем пересеклись взглядами.       — Сегодня в три.       — Ого, — искренне удивился тот, начав постукивать пальцами по стойке.       Эмма тут же отстранила стакан с чаем от губ, вылупившись на Рэя.       — К чему такая спешка?! — спросила она громче, чем должна была, уже не в первый раз привлекая к себе внимание. Голос Эммы всегда сам по себе был звонкий и громкий, но Рэй давно привык и не обращал внимания.       — Ой, будто ты его не знаешь, — махнул рукой Норман, оборачиваясь к своей девушке, — он еще триста раз передумать успеет.       Рэй хмыкнул, глядя на лукавую полуулыбку друга и ловя искорки в его глазах.       — Да. Именно поэтому я не давал себе время, чтобы откладывать.       — Вот и правильно! — поддержала его сияющая энтузиазмом Эмма, закивав так резко, что прядь волос, торчащая на макушке, подпрыгивала вверх, — нужно действовать быстро!       — Но перед этим нужно хоть немного думать, Антенна, — поддел её Рэй с ухмылкой на губах.       — Ой, иди давай, пока ты не додумался передумать, Циклоп, — насупилась та, складывая руки на груди.       Однажды ещё на втором году обучения в младшей школе Эмма, Норман и Рэй частенько забегали на одну огромную, обставленную разнообразными качелями площадку, чтобы поиграть после уроков. Это происходило так много раз, что дворовые дети уже относились к ним, как к своим (хотя, в той же степени стоит поблагодарить и Эмму за отлично развитый навык общения с кем бы то ни было). Неподалеку от этой площадки на одной из лавок часто сидел уставший и всегда раздраженный мужчина, наблюдая за детьми, а после давал им прозвища, и троица друзей тоже попала под раздачу. К слову, довольно странное хобби.       Норман, вспоминая это, лишь покачал головой на детские выходки своих друзей.       Сухие каштановые волосы струятся меж зубчиками расчески, а потом обволакивают пальцы единым толстым локоном. Несколько шпилек легко входят в тугой пучок, после чего волосы накрывает блестящая сетка.       Прическа без единого изъяна, как всегда. Короткие ногти овальной формы предельно аккуратны. Руки нежные, почти без морщин. Кожа отдает легким шлейфом геля для душа с запахом сирени. Женскому лицу не нужна косметика.       Её и так нет.       Нет смысла скрывать то, что давно известно — Изабелла прекрасно это понимает. Она каждый день видит то, насколько изменилась: бледные губы, матовая кожа с редкими морщинками, небольшие синяки и мешки под глазами, даже несколько седых волос, которые позволяет себе вырывать, — всё это имеет куда большее значение, так как является не просто несущественным изменением во внешности. Это даже не столько отпечаток старения, — по правде, Изабелла находится в предположительном расцвете сил, — сколько след нахождения в четырех светлых и чистых стенах с дверью, которую невозможно закрыть изнутри, окнами с решетками и в тотальном одиночестве. Конечно, несколько раз в день к ней заходят санитарки и медсестры. Первые — чтобы провести уборку в палате, во время которой Изабелла выходит, чтобы не мешать, вторые — дабы дать ей антидепрессанты и проследить за их употреблением. Также в больнице есть и другие пациенты, из которых можно найти и нормальных, если постараться. Изабелле же стараться не нужно, — за практически четыре года жизни в этом месте она узнала уже всё и всех, в пределах возможностей, конечно.       И всё ещё ни с кем здесь не сблизилась.       У каждого в психбольнице свои тараканы, у Изабеллы этими паразитами являются нежелание и страх сближения с людьми, который она не в силе признать даже перед самой собой. Да и в таких местах лучше не иметь родственных душ, а свои секреты спрятать куда-нибудь в укромное место.       В укромном месте у Изабеллы украденный гвоздь, достаточно острый для того, чтобы можно было всадить в запястье ночью и вскрыть вены. За ста замками у неё мысли о смерти, которая произошла, когда-нибудь произойдет, и не произошедшая, а в противовес этому в руках сейчас альбом с фотографиями.       Изабелла садится на кровать, позволяя себе небольшую слабость, женский каприз и непозволительную роскошь — посмотреть несколько фото своей семьи. До того момента, пока эта семья не смешалась с кровью мужа, запахом горящей кожи от сына и её, Изабеллы, безумием вперемешку с таблетками.       На твердой обложке альбома детский рисунок сына играет всеми цветами радуги. На листе, уже не настолько белом и идеально гладком, нарисован её муж с ровными штрихами волос, будто под линейку, держащий за руку ребенка с каштановой челкой на пол-лица, а мальчик же не отпускает её саму — высокую, в легком черном платье и с длинными вьющимися волосами. Изабелла на рисунке держит несколько круглых и овальных шариков, а её муж — яркого летающего змея.       Сыну было четыре, когда он это нарисовал. Это единственный рисунок, который сохранился.       Изабелла открывает альбом. На первой фотографии она, кажется, на восьмом месяце беременности, и муж, стоя на колене, целует её в живот. На втором снимке Изабеллу уже выписывают из роддома с сыном в пеленках на руках, а немного позади утирает слезу новоиспеченная бабушка.       Изабелла легко улыбается, перелистывая страницу.       Далее идут ещё несколько фото с её маленьким сыном, который то лежит в кроватке, то играет на коврике с плюшевой собакой, которую Изабелла сама вязала, то ест из ложечки, испачканный в еде, под улыбку мужа. На нескольких следующих страницах фотографии, где сын на качелях и аттракционах, абсолютно счастливый, а на некоторых снимках и Изабелла либо же муж вместе с ним улыбаются так же по-детски широко. Погода на фото такая же яркая и приветливая, как их тогдашняя жизнь.       Набор из самых важных снимков — время садика, который, еще чуть-чуть, и займет половину альбома. Торжественное поступление сына, он же с другими детьми на площадках, утренниках, прочих праздниках. Красивый, нарядный, веселый и довольный. Его глаза, которыми он не пошел ни в одного из родителей, блестят от восторга почти на каждом фото, и это греет Изабелле душу аж до того, что та начинает ныть от тоски и безысходности. Многолетней, затупившейся, однако не запечатанной боли.       Следующее фото одно из любимых у Изабеллы: её сын поступил в начальную школу, он стоит в форме и шляпе, с цветами и за руку с отцом. Тот же в костюме, а его мягкое лицо с россыпью веснушек ярким светом поливают солнечные лучи. Сын выглядит излишне серьезным, но это легко объяснить тем, что он любил учиться, и поступление в школу является крайне значимым событием не только для родителей, но и для него самого. После идут снимки с классом просто за партами во время открытых занятий, также на праздниках, спортивных площадках, с учителями, другими учениками, а есть даже одиночные. Выражение лица сына за это время стало серьезнее, сосредоточеннее, а иногда кажется, будто он добрую часть времени поглощен важными размышлениями. Однако одна фотография отличается от других, — на ней застыл он вместе с друзьями. Рыжая девочка Эмма пытается прикрыться от вспышки руками, Норман, светлый, как альбинос, с небесного цвета глазами, улыбается, глядя на неё, а сын Изабеллы возмущенно смотрит на друзей, потому что Эмма неожиданно сорвала первый кадр. Но Изабелла оставила его, ибо именно он получился самым эмоциональным и… живым.       Восьмой день рождения сына также запечатлен на фотопленку, и он там, кажется, более радостный, чем на других снимках, — держит в руках небольшой фотоаппарат мгновенной печати и улыбается во все тридцать два. Далее идут фотографии, снятые уже им: Изабелла с мужем сидят за столиком в ресторане. Он в сером костюме и белой рубашке, на руках сверкают часы, она — в длинном платье глубокого винного цвета и с изящным браслетом на руке. Держат по бокалу вина и улыбаются друг другу, а их сын, за что Изабелла ему крайне благодарна, успел запечатлеть этот мимолетный миг. После он фотографирует Эмму с Норманом, животных, растения, вид из окна, красивые места в лесу, куда они всей семьей частенько ходили на пикники, небо во всех его цветах и оттенках. Однажды Изабелла сняла, как муж и сын играли в бадминтон во время одного из пикников, и это фото тоже было наполнено сияющей жизнью.       Изабелла долистывает альбом до конца, за что корит себя, — хотела посмотреть лишь немного, чтобы после не гнать воспоминания из головы.       Она вздыхает, — чему быть, того не миновать, и несколько дрожащими пальцами вынимает последнее фото, — она во время работы в детском саду. Выглядит просто, но до невозможности красиво: длинное платье в пол, белый фартук, нежные черты лица и пучок на голове, точно такой же, как и сейчас. Изабелла отвлеклась лишь на миг, когда сын позвал её, и из-за его, такого родного и знакомого «Мам», фиолетовые глаза блестят даже на фотопленке.       «Чудесный момент», — думает Изабелла и непроизвольно сжимает край снимка тонкими пальцами. Это было превосходное, наполненное теплотой, но давно минувшее время. Это было до того, как муж, по велению жестокой случайности, разбился на самолете, так и не долетев до дома, а Изабелла поддалась отчаянию, обиде и гневу.       После этого её жизнь будто заволокло песчаными бурями безысходности, ураганами гнева и ливнем тоски. После этого она помнит свою жизнь так, будто кинопленка событий тянется, обрывается медленно, а потом снова соединяется меж собой и далее по кругу.       Изабелла медленно сходила с ума, не осознавая этого и не отдавая отчета в действиях с адекватной точки зрения. Она слишком сильно сконцентрировалась на сыне и отчего-то увидела в нем больше изъянов, чем хороших качеств. Теперь же Изабелла осознает, как и понимала это до гибели мужа, что никто не обязан обладать букетом достоинств, дабы нравиться другому человеку, особенно собственный ребенок. Попытка «исправить» сына во всех аспектах его жизни, особенно в учебе, привела к тому, что тот наверняка знать родную мать не хочет.       В этом Изабелла винит лишь себя и несет, как ей кажется, слишком легкое наказание.       Поэтому небольшие мешки под глазами, сухая кожа с тонкими морщинами и потухший взгляд скрывают в себе куда более глубокую тайну и боль, чем может показаться сначала.       Изабелла кладет фотоальбом обратно в дальний угол тумбы, с горечью возвращаясь к теперешней реальности. Каждый новый день в психбольнице ничем не отличается от предыдущего и так по кругу: вначале семь суток, потом тридцать, после чуть более девяноста, а там уже и все триста шестьдесят пять прокрутятся так же, как стрелки на часах в её комнате. Как и стрелки на часах всей больницы, всего города и мира.       Изабелла не чувствует себя жалко, несмотря на то, что лишилась всего, не успев и глазом моргнуть, в итоге оставшись совершенно одна в этом огромном мире. Она чувствует лишь пустоту внутри, действия на автопилоте повторяет и персеверирует в уме «Жить ради мужа и сына», даже когда те уже никогда не появятся на пороге её жизни.       Несмотря на то, что день проходил, как и все другие до этого, однообразно и скучно и преимущественно состоял из чтения, Изабелла не уследила за течением времени. Для неё его и вовсе не существовало, будто секунды, минуты и часы за все годы, проведенные в больнице, постепенно плавились, как сыр в микроволновке. Изабелла поняла, что стрелка грузно движется к трём только тогда, когда глянула на настенные часы.       Бесполезность потраченного дня ничем не отозвалась в душе так же, как и раньше.       Изабелла углубилась в чтение новой книги в жанре фэнтези, которую вряд ли дочитает до конца. Ей просто необходимо было внести хоть какую-нибудь новизну в свою…       тук-тук…       Она вздохнула. К ней в палату практически ежедневно заходили разные сотрудники больницы, чтобы, например, спросить о самочувствии или узнать, нет ли поломок, так что этот визит не стал неожиданным. Ещё одна часть рутины…       — Войдите, — сказала ровным голосом.       Дверь никто не открывал еще пару секунд, а после ручку неуверенно опустили вниз, остановили и, наконец, нажали на неё до конца. В палату Изабеллы робко зашел кто-то незнакомый в уличной одежде, принеся с собой холодную свежесть, побоявшись открыть дверь полностью, а после развернувшись почти всем корпусом, чтобы просто затворить её обратно.       Всё произошло слишком быстро для того, чтобы Изабелла успела рассмотреть визитера и понять, знакома ли она с этим человеком, но когда он снова развернулся к ней, напряженный и несколько растерянный, не узнать его она просто не имела права.       Более небрежно взбитые, растрепанные волосы, однако всё такие же темные и закрывающие один глаз. Черты лица, которые ранее были не самыми плавными и круглыми, как у иных детей, преобразились: стали ещё более острыми, вытянутыми, особенно скулы, на которых играли свет и тень. В росте он изменился больше всего — вытянулся, и, если Изабелла станет к нему спиной, она наверняка окажется ниже. Даже взгляд поменялся: в этот миг не был таким отстраненным и уставшим, как раньше.       Он смотрел на неё, а не сквозь. Он — её сын. Ворвался сюда настолько неожиданно, что Изабелла забыла отпустить страницу книги, которую хотела перелистнуть, и вначале даже была не в силах осознать тот факт, что её ребенок стоит прямо перед глазами. Она даже решила, что это галлюцинация или чья-то злая шутка, — образ сына в её реалиях был настолько чуждым, насколько контрастно его темная одежда выглядела на фоне светлой палаты.       Изабелла, уронив книгу на колени, хотела отсесть чуть дальше, пытаясь уберечь себя от призрака собственного ребёнка, но не смогла сдвинуться с места. Даже не дышала, точно это не было рефлексом. Она не имела понятия, что делать, и впала в ступор, молчала долго.       — Привет… мам.       Слова отдаленно знакомым, но всё же чужим, повзрослевшим голосом разнеслись по воздуху и короткие, одинокие растаяли там. Они дались сыну тяжело, однако Изабелла не заметила этого вовсе, как и не обратила внимание на напряженный взгляд, изучающий её точно так же, как и она — его. Она больше не смотрела на фантом, — голос, интонация и громкость наделили его плотью, иллюзорность стала испаряться. Изабелла начала приходить в себя: сердце, до этого, кажется, застывшее и потяжелевшее, подобно камню, упало в пятки и подпрыгнуло шариком до горла. Постепенное осознание ситуации пробежало по телу мурашками, за долю секунды ей стало крайне жарко.       Сын, не дождавшись от неё ответа, неуверенно продолжил:       — Я к тебе не просто так, но я знаю, мой визит… очень неожиданный… может, мне зайти в другой раз? — он разочарованно закрыл глаза, накрывая шею рукой, и начал медленно перебирать свои волосы пальцами. Даже не смотрел на Изабеллу.       — Нет… нет, не нужно, — сбивчиво зашептала она, качая головой.       Глаза округленные и влажные, брови подрагивают, а рот Изабелла закрыла ладонью, всё ещё не доверяя происходящему. Оно казалось искаженным, но не прекращало обретать более четкие очертания.       — Не уходи, пожалуйста, — может ли она просить о таком? Но чувства не поддавались контролю, — это… действительно ты…? — глупый вопрос, однако Изабелле нужно убедиться окончательно. Самый верный способ — услышать подтверждение из уст сына.       Он выглядел растерянным, не зная, куда себя деть, и несколько удивленным. Сжал край рукава куртки в пальцах и с полуулыбкой ответил:       — Действительно я.       — Зачем…?       — Я хотел бы поговорить с тобой, пожалуйста, — голос сына был на границе твердости с мягкостью, он перебирал этими интонациями, будто гитарными струнами.       Ребенок Изабеллы, которого она и не мечтала увидеть вновь после того, до чего довела его, стоял прямо перед ней, взволнованный, но уверенный. Однако он, рассчитывая на ответ, смотрел Изабелле прямо в глаза, и из-за его целеустремленного, выжидающего взгляда она ощущала на своих плечах такой груз, словно любое неосторожное слово может в корне изменить и ход их встречи, и результат, который он наверняка ожидает получить.       Случайно увидев обратную сторону визита сына, Изабелла уже не могла просто так радоваться этому. Насколько бы счастливой она ни была в этот миг, осознание захлестнуло её с головой: он пришел, дабы вскрыть их прошлое, обнажить души, и, если подумать, ей начало казаться, что она не готова сейчас сделать этот большой и серьезный шаг. В голове мелькает мысль о том, что разговор может быть испорченным по её вине. Не стоит рисковать, и Изабелла подавляет эмоции и чувства в себе, оставляя хотя бы каплю рациональности.       — Мам? — сын зовет её осторожно и тихо.       Изабелла напрягается, утыкая взгляд в колени. Запоздало закрывает книгу, но не откладывает в сторону, забывает даже об этом.       От его «мам» внутри что-то срывает, словно плотину под силой воды. Хочется задать множество вопросов, на которые Изабелла не имеет права. Но достойна ли она возможности понять своего ребенка снова? Навряд ли. Она чуть не довела его до суицида. Все эти четыре года наравне с пониманием того, что её сын жив, он в порядке, где-то находится и что-то делает, дышит с ней одним воздухом, шло ногу в ногу с попыткой внушить себе: он мог быть уже мертвым, если бы успел сгореть, если бы соседи не вызвали полицию после громкой ссоры, и именно Изабелла в этом виновата, так что в итоге просто представляла, словно он уже давно лежит в гробу.       В раздумьях Изабелла рассеянно проводит дрожащими пальцами по пряди стянутых в пучок волос возле уха, словно пытается заправить. Напряженность в её сыне делает его похожим на спринтера, который ждёт сигнала к началу стремительного забега. Вскоре он устало и несколько раздраженно вздыхает.       — Можно я сяду? Мы можем просто поговорить, — она недостойна. Она была слишком ужасной матерью для того, чтобы получить второй шанс, — я хочу просто поговорить.       Соблазнительно и опасно. Изабелла напрочь забывает о том, что не хотела идти на риск. «Просто поговорить» — это ведь совершенно другое? Особенно если её ребёнок сам этого желает. Это как…       — Познакомиться заново? — печально улыбается она, взглянув, наконец, на сына, но всё ещё боясь смотреть ему в глаза. Будто через них она может увидеть совершенно другого, чужого человека или наткнуться на стену между ними.       — Познакомиться заново, — ей кивают, улыбаясь в ответ. Облегченно.       — Тогда… садись. И куртку сними, ты спаришься.       Он так и поступает: берет стул около стола, стоящего напротив окна, и ставит его так, чтобы сесть к Изабелле лицом. Вешает парку на спинку, шурша тканью и, наконец, хоть немного расслабляясь.       Оба молчат. Изабелла боится начать, чтобы сразу не спросить что-нибудь, чего ей знать нельзя. К тому же ей кажется, какой вопрос она ни задаст, — зайдет не с той стороны. Её сын чувствует себя так же: с озадаченным выражением лица бегает взглядом по палате, на пару секунд задержавшись лишь на книге Изабеллы, поджимает губы, ногтем царапает собственные штаны и открывает рот лишь для того, чтобы закрыть его снова. Атмосфера крайне неловкая и неудобная, начать общаться с нуля труднее, чем они оба думали. Поэтому Изабелла решает прояснить кое-какой момент, но имя сына застревает комом в горле, и заставить себя позвать его она просто не может. Сглатывает.       — Ты говорил, что пришел не просто так? — Изабелла медленно поднимает печальные глаза и смотрит в чужую переносицу, — что ты хотел?       Его взгляд застывает на миг, и он собирается с мыслями. Осторожно начинает, тщательно подбирая каждое слово:       — Мам… я знаю, прошло несколько лет после… после произошедшего, но мне хотелось бы попытаться исправить то, что мы испортили, — неуверенность в его голосе простреливает решительность, — ради моего и твоего будущего.       Поднимает глаза на Изабеллу и смотрит твердо, выжидающе, готовый к любой реакции. Та улыбается сильнее, в уголках глаз появляются морщинки. Изабеллу радуют слова сына, радуют до эйфории, до легкости в теле и кульбита, который делает сердце. Однако, насколько бы ей ни стало тепло, к самой себе она относится всё так же холодно, со скептицизмом. Набравшись достаточно смелости под удары часовой стрелки в застывшем в воздухе ожидании, она осторожно спрашивает:       — Зачем тебе это…? Разве после всего, что случилось, я достойна того, чтобы ты приходил ко мне и пытался начать всё сначала? Всё это время я думала, что ты ненавидишь меня, так… — Изабелла слышит, как срывается собственный голос, и тут же прерывается. Скулы сводит желание дать выход слезам, позволив им омыть щеки, а на губах неуместно играет печальная полуулыбка. Призрачная и неуловимая, — …зачем тебе это нужно…? — она смотрит на свои вспотевшие, в розовых пятнах из-за волнения руки, сжатые в слабые кулаки.       Сын молчит кое-какое время, а после тихо вздыхает. Медленно, будто опасаясь, пересаживается к Изабелле на кровать и, глубоко вдохнув, накрывает её кулак своей широкой ладонью. Изабелла вздрагивает и чуть было не отдергивает руку. Сжимается сильнее, пытаясь уберечь себя от чего-то эфемерного, но тем не менее тяжелого.       — Буду говорить правду: я думал, что ненавижу тебя. В какой-то момент я действительно… действительно был зол настолько, чтобы возненавидеть тебя за всё, что ты сделала. Каждый чертов день спрашивал себя, за что ты так со мной, но со временем моя злость… и обида… утихли. Пройдя через это, оценив ещё раз, как бы… сравнив «до» и «после», я понял, что ты точно так же подарила мне свою любовь и многому научила… Я не говорю, что чувствую к тебе то же, что и раньше. Прошлые отношения уже не вернуть, но я пришел для того, чтобы ты знала, — я не ненавижу тебя, не злюсь и не обвиняю. Я принимаю тяжесть произошедшего, но, если по правде, оно не дает мне двигаться дальше в полной мере, и, в первую очередь, я хочу избавиться от неприятного осадка для себя самого. Но не думай, что я получу свое и уйду… мы не можем исправить наше прошлое, мам, но мы можем создать наше будущее. Другое, измененное, но это лучше, чем жить в заблуждениях и в недоговоренности. Я действительно хочу познакомиться с тобой заново. Новый я с новой тобой.       Слова, медленные и размеренные, долетают до разума и сердца Изабеллы. Она, благодаря сына за старания, переплетает свои пальцы с его и, набравшись решимости, берет его ладонь в обе руки. Приходит в себя, переварив услышанное, и смотрит ему в лицо. Ласково отводит его челку в сторону, заворачивает несколько локонов за ухо и наконец-то смотрит в глаза.       — Милый… — шепчет она дрожащими губами, и не замечая, что слезы бегут по щекам.       Рэй мягко, нежно улыбается и губами, и глазами. Эта тонкая улыбка легко подрагивает из-за эмоций, которые он вот-вот готов перестать сдерживать, но в глаза Изабеллы напротив он смотрит четко и уверенно. Выразительно настолько, что она может видеть все эмоции и чувства, которые её сын вложил в свою речь, если бы не хватило тона его голоса, чтобы ощутить всё необходимое.       Теперь, когда Рэй держит её руку в своей, грея своим теплом, без неловкости и страха глядит в лицо, взамен открывая собственную душу, Изабелла, наконец, раскрывается. Стены из льда прошлых эмоций толщиною в несколько лет трескаются, образуя дыры, через которые они могут общаться друг с другом.       И они общаются. Рассказывают про свои жизни — от мелочей до значительных вещей, хотя больше все-таки говорит Рэй, обходят острые углы и не задевают тяжелые темы. Общаются так, чтобы дать возможность понять, кто каким человеком стал и кто чем живет сейчас. Рэй не отпускает руку матери, а та уже не чувствует себя уязвимой из-за его прикосновений. Она тихо, осторожно зовет его по имени и «Милый», часто извиняется за любую мелочь и практически ничего не спрашивает про его быт, разве что про Эмму с Норманом. Рэй же стороной обходит ненужные вопросы, как может, думая на несколько шагов вперед о том, что стоит говорить, а что — нет, и оценивает то, как изменилась его мама за четыре года.       В конце концов, когда Рэй уже стоит на пороге палаты, не слишком-то и желая уходить, но ощущая себя эмоционально выжатым, Изабелла отдает ему фотоаппарат, подаренный на восьмой день рождения. Он наспех вытертый от пыли и поцарапанный из-за долгого хранения с другими вещами в жестяной коробке, но тем не менее рабочий. Рэй держит его, как самую ценную в мире вещь, смотрит ошеломленно, пока Изабелла заламывает пальцы. Он вспоминает всё, связанное с этой вещью, начиная от эмоций и заканчивая звуком щелчка и гладкостью снимка в пальцах. Когда по щеке сына бежит слеза, Изабелла не выдерживает, обнимает Рэя так крепко, как только может, плачет до крупно дрожащих плеч, гладит по щекам и шепчет на ухо просьбы простить за все грехи перед ним. Её сын стоит ещё более шокированный, чем минуту назад, и не может сказать, что искренне, полноценно любит её. Шрам, который на память оставила мама, виднеется на шее за воротом водолазки. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, но Изабелла сейчас рада и тому, что Рэй просто стоит перед ней. Что он не проклинает её за причиненные страдания.       Рэй осторожно обнимает маму в ответ.       Оливер не любит гулять в темноте один. Зимой темнота накрывает небо слишком рано, слишком быстро, к сожалению. Вместе с ней приходит и эфемерное чувство усталости, а когда человек устает, но недостаточно сильно для того, чтобы хотеть спать, — начинает рефлексировать. Отдаваться воспоминаниям, ныряя в них головой, даже если они причиняют боль или являются пустышками в красивой обертке, не вызывающими эмоций. Дневной свет разгоняет всё это в противовес тому, что вечерние фонари лишь делают тени мрачнее.       В последнее время Оливер много думает о том, что привычный для него мир скоро изменится: выпуск из гимназии, поступление, переезд на новое место и знакомство с другими людьми. Город, в котором Оливер прожил всю свою жизнь, придется оставить, пусть и не навсегда, с друзьями он будет видеться реже, с Рэем — тоже.       Стоит ли игра свеч?       Насколько важны для Оливера отношения с Рэем, с человеком, которого он, если быть честным, совсем не знает? Сколько усилий он готов приложить для того, чтобы продолжить общаться с ним так, как сейчас? Безусловно, Оливер уверен в том, что может расстаться даже с человеком, которого любит, если на кону стоит качество его жизни. Жизнь у него одна, а людей на планете более восьми миллиардов, с кем-то да можно будет построить счастливые отношения, оправившись от прошлых. Однако это может быть потом, в будущем, а здесь и сейчас у Оливера есть Рэй, и ему незачем спешить, но он всё равно не может перестать размышлять на эту тему вечерами.       Погода на улице стоит морозная, неприятная, даже редкий мелкий снег и то какой-то мокрый. В такую бы сидеть дома, укутавшись в плед, и смотреть романтическую комедию, однако Оливер не мог отказать Рэю во встрече, внезапной, совершенно не в его стиле. Оливер удивлен, заинтригован и не волнуется заранее. Вскоре Рэй выходит из темноты, появляясь в поле его зрения, и замедляет шаг, как только видит его. Губы Оливера норовит растянуть широкая улыбка, однако ощущая себя несколько неловко из-за этого, он прикусывает щеки изнутри. Позволяет себе улыбнуться лишь тогда, когда Рэй несколько растерянно раскрывает руки, будто они вовсе не обнимались до этого.       — Я скучал по тебе, — внезапно даже для самого себя шепчет Оливер, вдыхая мороз влажных волос Рэя, понимая, что действительно скучал по ощущению его близости рядом с собой.       Тот, растерявшись, кивает лишь спустя несколько секунд, мычит что-то нечленораздельное и сжимает в объятиях крепче. Оливер гладит Рэя по спине, ловя себя на ощущении, будто прошел год после их секса, самого откровенного и доверительного момента между ними. Он пытается доказать самому себе то, что это не так, но слишком яркие, насыщенные эмоции и чувства не собираются становиться ни на шаг ближе. Точно они чересчур пылкие для Оливера, для реальности, в которой не закрепились до конца.       Оливер опускает руку на затылок Рэя и, ероша ему волосы, отстраняется, тихо смеясь. На самом деле, в эти несколько секунд он ощущал такую близость с Рэем, что совершенно забыл о течении времени и мире вокруг, чувствовал момент лишь здесь и сейчас, так что разрывать объятия совсем не хотелось.       — Всю укладку попортил, — шутит тот, нарочито оскорбленно распахнув глаза, и приглаживает влажные из-за снежинок волосы ладонью.       Оливер улыбается до того, что болят щеки, и разводит руками. Внезапно Рэй налетает на него и лохматит волосы двумя руками, безбожно превращая их в гнездо. Первые несколько секунд перед глазами кружится, Оливер дезориентирован, однако быстро останавливает ловкие руки Рэя, сжимая запястья. Отсмеявшись, они смотрят друг на друга долгое мгновение, а после их губы сливаются в поцелуе. Медленном, нежном, а в противовес этому напористом и страстном, и прекращают его прежде, чем подстраиваются под ритм друг друга. Рэй смеется какое-то время, уткнувшись Оливеру в плечо, а тот держит его за дрожащие плечи и с улыбкой целует в макушку.       — Ты позвал меня гулять, чтобы защекотать? — отшучивается он.       — Нет, — качает головой Рэй, — на самом деле, я не знаю. Точнее, не совсем. Во мне так много противоречивых эмоций, Оливер, — Рэй обнимает крепче и ластится, как кот, — что я не знаю, что с ними делать, — и опускает голову еще ниже.       Заинтересованный и несколько встревоженный Оливер отстраняет Рэя от себя, заглядывая в глаза. Шепчет:       — Эй, что случилось?       Рэй с тепло-красными из-за холода, смеха и желтого света фонаря рядом щеками спокойно улыбается.       — Ничего проблемного. Просто я сделал то, на что не решался несколько лет… — он закрывает глаза, облизывая губы, — и все ещё волнуюсь, но… чувствую себя счастливым. Очень. И вдохновленным.       Слова Рэя сбивают с толку, и Оливеру нужно время, чтобы переварить их полностью. На что Рэй не мог решиться несколько лет? Что такого могло вдохновить его и сделать счастливым? Чего еще Оливер о нем не знает? Однако он наверняка понимает одно, — Рэй хочет разделить с ним свои эмоции.       — Расскажешь? — искра, брошенная Рэем, разгорается в огонёк любопытства.       Тот задумывается. Кусает губы, решаясь на ответ. Фонарь рядом с ними пару раз мигает.       — Не сейчас. Я сам этого ещё не осознал, — Рэй улыбается, извиняясь, — как-нибудь потом обязательно расскажу. Кстати, хотел тебе показать! — он быстро достает из кармана куртки фотоаппарат, и Оливер, заинтересовавшись, становится сбоку.       — Ого. Откуда у тебя полароид? — он бережно берет камеру в руки, вертит в тяжело гнущихся из-за холода пальцах, пристально рассматривая. Стирает с неё пару капель упавших снежинок.       Рэй лишь пожимает плечами, увиливая от ответа, и Оливер решает не спрашивать больше.       — Работает?       — А ты проверь.       Оливер ищет, что сфотографировать, ровно секунду. Идея как-то сама собой проносится стрелой в голове, губы растягиваются в хитрой улыбке. Несколько безумно, но, может, он и успеет поймать момент.       Оливер щекочет Рэя в следующий же миг. Тот, удивленно вскрикнув, смеется и отскакивает. Влажная челка живет своей жизнью, путается безбожно, но Оливеру нравится эта небрежность. Он щекочет Рэя ещё несколько секунд одной рукой и, дав ему отпрыгнуть от себя снова, зовет по имени и фотографирует.       Щелк       Оливер аккуратно достает небольшой снимок. Держит за белый гладкий край и наблюдает за тем, как медленно проявляется изображение. Рэй подходит к нему и тоже ждет, еще не подозревая о том, что сфотографировали его самого. Через несколько секунд на фото появляется немного размытый Рэй, и Оливер мечтательно улыбается, глядя на него. С фотографии ему отвечают широкой улыбкой, красными щеками, торчащими во все стороны прядями непослушных волос и шарфом, в котором Рэй так отчаянно путался в их первую встречу…