Ведь я буду рядом

***

      Кофе с корицей в бумажном стакане греет ледяные руки. Зимние окрестности Уилтшира стелились тишиной, нарушаемой лишь редкими повозками, что катились мимо. Снег пушистой ватой накрыл деревья и крыши небольших деревенских домиков. Из окон на улицу падал тёплый свет гирлянд и ярких магических искр, и в сумерках это выглядело слишком красиво.       Драко не решился сразу навестить поместье. Здание тёмными острыми крышами выглядывало из-за деревьев и с презрением смотрело на маленькие яркие домики. По телу мурашки бегут до сих пор, стоит только взгляду выцепить его из наступающей темноты. Кофе согревал, но внутри почему-то всё равно ничего не таяло.       Таблетки приносили покой, и этот факт не мог не радовать. Да, руки всё ещё дрожали, кошмары не кончились, но стало заметно легче дышать. Рыбки сбились гурьбой на самых кончиках пальцев, греясь о тёплый стакан, и Малфой осторожно коснулся одной из них. Жёлтая малютка слегка дёрнулась и отозвалась приятным жаром под кожей. Это было странно, он всё ещё не понимал, как это работает, но стоило коснуться одной из рыб, как они двигались, реагируя и вызывая мягкое тепло. Иногда они даже высушивали слёзы, настолько, что ни одна не успевала упасть вниз, и проплывали по шрамам, делая их всё бледнее.       Он уехал из Хогвартса несколько дней назад. Уилтшир уже прихорошился к наступающему Рождеству и, шагая по маленьким безлюдным улочкам, Драко вспоминал детство. Он помнил каждый камешек, сохранивший частицы его прекрасного ребячества, где звонкий мамин смех утопал в шелесте листвы.       Сейчас он один, считай, во всём мире, и не прекрасно ли это? Разве для него это не единственный путь к спасению? Быть наедине с собой, молчать и ни перед кем не чувствовать вины за каждый свой вдох... Иногда ему кажется, что если бы его вообще не существовало, жизнь многих людей стала бы куда лучше.       И вот он стоит напротив ворот поместья, холодного даже с виду, и думает, что сейчас ему предстоит встретиться со своим прошлым. Тремор снова одолевает и внутри немного крутит, но он стоически взмахивает палочкой и проходит сквозь прутья.       "Успокойся, ты просто заберёшь всё необходимое и забудешь об этом, как о страшном сне" – уговаривает себя и усмехается от своих же слов. Когда он вообще мог забыть хоть один кошмар?       Двери отворяются сами – дом всё чувствует, знает, кто пришёл. Старый запах крови и пыли тут же ударил в голову, окутал, словно юноша вошёл в пузырь прошлого, но вскоре с лестниц потянуло сквозняком. Ему показалось, мэнор облегчённо выдохнул, давно уже не помнил свежего воздуха и был благодарен за глоток кислорода. В большом зале эхо его шагов, разбитый трельяж, стол разломан напополам и раскиданы поломанные стулья – Сивый неплохо постарался, запугивая очередного маглорождёного юношу. Собраний больше не проводилось, как и никаких посещений, и в углу до сих пор осталось огромное пятно чьей-то крови. Хрустальная люстра так и валялась посреди зала, острым окончанием воткнувшись в пол и разбросав по паркету хрусталь. Кажется, эльф Гарри тогда пытался прикончить Беллатрису, и всё же несмотря на родство Малфой был бы только рад.       Портреты нечитаемо смотрели вслед, стоило юноше пройти мимо. От него тянулся шлейф дорогого парфюма, но на фоне воздуха мэнора запах казался таким же затхлым. Стены начинали понемногу назидать, кружа голову, когда слизеринец подошёл к тёмной резной двери и осторожно провёл по ней пальцами. Беззаботное детство, кажется, было в другой реальности – в той, где отец никогда не гнался за властью, мама не повесилась на верёвке для перевязки писем бледным привидением, а сам Драко всё так же валялся в саду, впитывая ароматы всех цветов, и не просыпался от ощущения тонущих в крови рук. Слеза предательски сползла с щеки, и заснувшие где-то на грудине рыбки позволили ей остаться на пороге просторной комнаты.       "Просто забрать вещи и уйти. Мне больше ничего не нужно."       Комната осталась нетронутой. Всё та же кровать с высоким балдахином, широкий стол с кучей маленьких ящиков, шкаф, зеркало... Эта былая гордость сейчас кажется совсем неуместной помпезностью, вычурностью, от которой уже тоже тошнит. Драко не жалеет даже, что снял простую небольшую квартирку на окраине Лондона – некая пустая надежда Мерлин знает на что делает хоть немного легче.       Открытые дверцы шкафа выплюнули на юношу столп пыли, и он закашлялся. Куча сшитой на заказ одежды висела на вешалках и лежала аккуратно сложенной на полках, и сколько Малфой себя помнил, практически ничего из этого не было удобным. Два чёрных костюма с седьмого курса были единственными комфортными тряпками, но тогда было вообще не до них. Слёзы продолжают катиться по бесстрастному лицу, пока руки монотонно выхватывают из недр шкафа необходимые тёплые свитера. Ещё немного, и он уйдёт отсюда раз и навсегда.       Мысли маленькими червяками пробираются в подкорку мозга, пока Драко собирает вещи в небольшую сумку через плечо. Напоминают слова Поттера и с оскалом тыкают раскалённым железом под рёбра – неожиданно, но парень ещё держится.       Пустота внутри напоминает скорее засохший пустырь, туманный и вечно тёмный, и бесконечные тени с острыми клыками снуют там туда-сюда, спотыкаются о маленькие ростки надежды, что так упорно выращивает гриффиндорец. Рычат громко, недовольно, вырывают их с корнями, а те успели уже в сердце самое прорасти, выдирают мясо следом. В этом болезненном одиночестве Драко был совсем один. Он тонет в глубине и количестве своих мыслей, а на дне эти твари уже ждут его и каждый раз как стервятники раздирают, даже кости пережёвывают в порошок. Поттер не должен заботиться о нём, ибо он делал ужасные вещи. К людям, не сделавшим ничего плохого, они ведь не приходят, верно?       Руки снова начинают крупно дрожать. Драко глубоко дышит и подол свитера перебирает. Что ему сейчас делать? В голове вновь шумит, мешает сосредоточиться, и это уже так надоело, что заставляет всерьёз задуматься о том, чтобы отрубить её к Мордреду. Почему Поттер вообще так поступает? Неужели он кому-то проспорил? Хотя вряд ли человек, прошедший войну, стал бы так издеваться над бывшим Пожирателем – целовать, бинтовать руки, обнимать крепко. Он бы нашёл способ извращённее, и если так, то почему он делает всё это? Драко ведь настолько отвратителен, что его самого тошнит от одного только отражения бледного лица, и все эти зажившие шрамы чувствуются слишком правильно, все новые глубокие порезы и посеревшие бинты. А рыбки под кожей, что лечат весь этот кошмар, кажутся теперь инородными, и каждая клеточка, которая чувствует их тепло, тут же отзывается тупой болью в сердце.       Малфой не сможет ничего ему дать взамен. Отец с детства был строг и всегда, всегда говорил, мол, если ты что-то хочешь, за это нужно платить. За каждую ласку ему приходилось неимоверно много трудиться, и всё равно он получал лишь крупицы, так почему сейчас, будучи разбитой куклой, под слоем пыли валяющейся на полу, Поттер так тянет к нему руки, царапаясь об эти осколки? С такой куклой уже не поиграть и на полку не поставить.       Внезапно мысль пронзает всё тело. Неужели же глупому Поттеру как раз эти обломки и нужны?       А если их склеить, какая кукла получится?       Драко застывает с рубашкой в руках и вновь смотрит в зеркало. Там нет чёткого лица, нет чёткой эмоции, всё снова расплывается, только сейчас ещё больше, чем ранее.       Какой я на самом деле?       Неправильно.       Кто я?       Мир плывёт перед глазами. В ушах гудит до боли, он кидает вещь в шкаф, хватает сумку и вылетает в главный зал, закрывает рот ладонью, потому что мутит от каждого всхлипа. Останавливается посреди всего этого хлама из досок и воспоминаний, и не может найти выход из этого хаоса. Идея с прогулкой до мэнора изначально не была хорошей. Драко знал, что стены будут давить, что в лёгкие будет забиваться пыль и затхлый запах сырости, пустоты и крови, знал, чёрт подери, что будет ненавидеть себя за каждый судорожный вдох и упавшую слезу. Так почему же сейчас он стоит среди этих осколков, среди разломанной мебели, среди своего прошлого, и чувствует, что был совершенно к этому не готов?       Вновь десятки отражений перевёрнутого и разбитого трельяжа с каким-то новым видом отвращения смотрят серыми глазами в гнилое нутро, а рука сама тянется к палочке. Снова начинает сильно трясти и вряд ли он может с этим что-то сделать. У него ничего нет, он смотрит на свои внезапно кровоточащие руки и бешено снующих под вновь изрезанной кожей рыб, понимает, что даже если у него что-то и было, то оно призрачно растворилось, песком высыпалось сквозь дрожащие пальцы и разнеслось ветром. Что было в прошлом? Что было в школьные годы? Что до них? Что будет после? Мысли только обрывочными кадрами подкидывают моменты из детства, из юношества, из настоящего. Он видит расфокусированным взглядом в своих руках себя маленького, как первый раз сел на метлу, как погладил отцовского павлина, как первый раз сел в поезд, как вылил какое-то зелье в напиток однокурснику смеха ради, и все это не было похоже на старые фотографии моментов, которые обычно рассматривают в уютном кресле рядом с тёплым камином и подрастающими детьми. Это было похоже на оглушительный поток безумства, словно госпоже Памяти надоело хранить колдографии в коробках – она просто переворачивает их над его головой, оставляя наедине со своим сумасшествием, заставляет глупо хватать руками пустоту в надежде собрать фантомные карточки, а на деле же просто стоять, сжимать руки и снова давиться воздухом.       Он чувствует, как желудок чертовски больно сворачивает. Драко сам себя разрывает на части, куски мяса своими же руками кидает в котёл и сам же мешает, растворяет и ни единого намёка на хоть одну цельную деталь не оставляет.       Очередная резкая мысль вспыхнула ярким светом. Малфой замер, словно кто-то щёлкнул переключателем. Конечно. Он ничего не может сделать с собой, чтобы жить, но он может сделать кое-что другое.       Идея в мгновение ока становится слишком навязчивой. Чудовища радостно шепчут в уши наперебой, что наконец-то он нашёл правильный выход, наконец-то покончит с этим, и лапами услужливо его бледную ладонь обхватывают, направляют палочку в отражение. Туда, где заплаканный юноша молит уже о том, чтобы он сделал то, о чём думает.       Собирается с силами. Дышит глубоко и шепчет наконец тихо:       – Авада кедавра       Взмахивает слегка и глаза прикрывает, когда слышит звон. Зеркало раскололось вместе с чем-то таким важным внутри, что хрустальной цепью удерживало его над пропастью, куда падать ни в коем случае нельзя – не выбраться. Заклинание отскакивает и ударяет в стену, оставляя вмятину над старым, въевшимся в камень пятном. Желудок больно выворачивает – теням явно не понравилось, они капризно острыми когтями царапают, внутренности стягивают в узел, а знакомая рука крепко держит горло. Кажется, ещё чуть-чуть, и действительно сломает шею. И лучше уж так, хоть кто-то сделает это вместо его слабой, напряжённой до предела ладони.       Он падает на колени и сжимается в спазме боли. Добровольное Круцио, которое не перекроют таблетки, но он всё равно наивно тянется к бутыльку, насыпает сколько может, неаккуратно рассыпает их по полу и мешает горькие капсулы с метталическим привкусом. Свежие раны давно лопнули и кровь ручьём текла по запястьям и локтям. Знакомо закусывает рукав свитера и мычит, бьёт кулаком по полу, кроша упавшие лекарства, по голове, выбивая последние остатки разума, по ногам, что за каким-то чёртом принесли его сюда. Бьёт руками, которые не смогли ударить точно по осколкам, чтобы попало в него.       Глухая истерия блуждает по выстроенным камешками чистой боли лабиринтам сознания, и ей определённо нравится. Он лежит там же, среди этих строений, и надеется, что его заберёт листва, оплетёт запястья, поломанные рёбра, истерзанную шею, утащит к себе, похоронит в сырости и гнили, как и полагается всему прошлому. Задохнуться бы так же тихо, как и мать, что под потолком одной из комнат повисла.       "Я не хочу, чтобы ты оставался в моём прошлом"       Почему?       Ведь там ему самое место.

***

      – Эй, – Рон осторожно касается плеча и смотрит с беспокойством. – Ты сегодня весь вечер сам не свой. Всё в порядке?       Гарри сидит на полу между другом и диваном и пальцы нервно перебирает.       – Да, всё хорошо.       – Завтра сочельник. Неужели переживаешь, как всё пройдёт?       – Рон, вы почти моя родная семья, я лет с тринадцати не переживаю, как пройдёт Рождество.       Уизли усмехается. И правда, Молли уже видела своих (и не своих тоже) детей во всех агрегатных состояниях, переживать по этому поводу было бы глупо. Гермиона осторожно перешагивает ноги друзей и ставит на чайный стол большую вазу с печеньем.       – Мальчики, не хотите помочь?       – Мы немного заняты. Гарри делает вид, что его ничего не беспокоит. Довольно увлекательное занятие, знаешь ли.       Девушка укоризненно посмотрела на парня.       – Если он захочет, то сам расскажет. Мы уже обсуждали это, Рон.       Поттер тяжело вздохнул и поднялся на ноги. В груди что-то странно ныло и не давало сидеть на месте.       – Мне кажется, что что-то происходит.       – Спасибо, друг, – Уизли делано нахмурился. – Это, конечно же, многое объясняет.       – Нет, не в том смысле, что... – Он зарывается рукой в волосы и слегка оттягивает, наворачивая круги по маленькой комнате. – Я чувствую, что что-то не так.       Интонация почти умоляет, чтобы друзья поняли его без слов и объяснений. Глаза блестят тревогой за стёклами очков и, кажется, до Гермионы наконец доходит.       – Это связано с...       – Да. С ним, чёрт подери, что-то не так.       – А как вы... – Рон неопределённо машет ладонью в воздухе, не в силах сформулировать вопрос.       – Когда мы виделись перед отъездом, я сделал ему несколько связанных со мной защитников. Они должны лечить его, но сейчас у меня такое ощущение, будто там что-то настолько ужасное, что они не справляются.       – Защитников? – Уизли вопросительно смотрит на девушку, которая явно понимает больше, чем он.       – В начале года в библиотеке я вычитала заклинание, которое является разновидностью Патронуса, – поясняет она. – Это любая маленькая деталь, предназначенная для того, чтобы оберегать своего носителя. Обычно она лечит и предупреждает об опасности создателя, когда та грозит носителю. Раньше такие делали матери кочевых магических народов своим детям. Как я поняла, Гарри поставил ему Защитников и, зная его, могу предположить, что они довольно сильные.       – Тогда чего ты переживаешь? Я уверен, с хорьком всё будет хорошо. В последние дни он ведь был спокойным, разве не ты мне это говорил?       Поттер кивает. Конечно, он говорил. Издалека видел, как немного трясётся его ладонь, пока держит перо, как слегка дёргается голова, но выглядел он всё равно лучше и спокойнее. Потом только узнал по слухам, что Малфой принимает лекарства, и если так, то почему сейчас он чувствует, будто маленькая чёрная дыра растёт в сердце? Какие, Мерлин Всемогущий, он там пьёт таблетки?!       – Хорёк? – Хором произносят близнецы, появившись слишком внезапно с глухим хлопком. Гермиона тихо вскрикнула от неожиданности, а Гарри немного отшатнулся в сторону.       – У нас в магазине такого нет, – задорно улыбнулся Джордж.       – Но можем найти за пять галлеонов сверху, – закончил Фред.       Маленькая искра шустро замелькала перед глазами Рона, и он недовольно отмахнулся от волшебной игрушки.       – Ничего не надо искать. Гарри просто переживает за одного человека.       Близнецы как по команде уставились на взъерошенного гриффиндорца.       – Мы в порядке, – так же хором сказали они.       – Вас двое.       – И что? Думаешь, за нас можно не переживать?       – Ребята! – Прикрикнула Гермиона. Парни наконец замолчали. – Гарри чувствует, что с Драко что-то происходит, и проблема в том, что мы не знаем, что с ним и где он находится.       – А... вы типа... – Так же неоднозначно, как и младший до этого, вскинул руку Фред, не совсем улавливая суть происходящего. Гарри тяжко вздохнул.       – Да.       На что он там ответил, Поттер так и не понял, но братья вдруг понятливо улыбнулись и с щелчком исчезли. Воцарилась непривычная тишина.       – И что нам теперь делать?       – Не нам, Рон. Что будет делать Гарри – вот в чём вопрос. Мы только поможем, если ему понадобится помощь.       Грейнджер с нажимом посмотрела на парня, и до того наконец дошло. Подруга права – это нечто личное для него, а значит, он сам должен решить, как быть дальше, если тревожит это настолько сильно.       – Я...       – Вот! – Уизли вновь дружно появились посреди комнаты из ниоткуда. Они положили на стол два пергамента и с воодушевлением осмотрели друга. – Садись.       Сказать, что он ничего не понял, значит, не сказать ничего. Фред положил на стол перо и чернила. Четыре пары глаз выжидающе уставились на него под тихое тиканье часов, заставив нервно усмехнуться.       – З-зачем это?       – Боже, Гарри, – Джордж с ехидной улыбочкой плюхнулся на диван, кивая в сторону пергамента. – Я надеялся на твоё благоразумие.       Перо странно дёргается ближе к чернильнице.       – Что с пером? – Недоверчиво спрашивает Гермиона.       – Скорее, правильным вопросом будет "что с бумагой".       Поттер наконец усаживается за столик и открывает чернила. Макает кончик пера и едва ставит носик, как чернильная точка тут же появляется и на другом, чистом листе. Все трое вскидывают головы с немым вопросом к близнецам.       – Зачарованный пергамент, – просто поясняет Фред.       – Что пишешь на одном, появляется на другом, – продолжает Джордж.       – И когда владелец второго прочитает и ответит, оно исчезнет, а у тебя появится ответ.       – Мы хотели подарить его на Рождество, но раз такое дело...       – ... то нам показалось, лучше не ждать праздника.       – Чёрт... – восхищённо прошептал Гарри, проследив за тем, как простое "Привет" отразилось на двух листах и тут же пропало. Это напомнило дневник Тома Реддла, когда юный Поттер пытался вызнать о его владельце всё.       – Это же крутая вещь! – Оживился Рон. – А мне такой подарите?       Братья окинули его скептическим взглядом.       – Мы скидывались маме на шерсть для твоего свитера, этого достаточно.       Пока перебранка продолжалась, Гарри понял, что нужно делать. Он с блестящими глазами свернул один лист и, слегка макнув перо, принялся писать...