Ведь я буду рядом

***

      Холод клавиш знакомо чувствуется подушечками пальцев. Мелодия не говорит ничего и в то же время говорит так много – Драко к этому привык, так и рассказывает обо всём вместо голоса. Музыка льётся спокойно, местами робко затихает, чтобы в следующую секунду ускоренным перебором взволнованно пробежать вперёд. Он играет с грустной лёгкой улыбкой, снисходительно лелея все недавние воспоминания       с Поттером.       Середина января. Совместные вечера у камина, тёплые объятия и обжигающие поцелуи, что душу волнуют, переливами на клавиши выливаются. Лучше ли ему? Мордред подери, да он никогда в жизни такого не ощущал.       Вот, оказывается, каково это – быть нужным. Без слов верить в правдивость таких простых, но весомых чувств. Даже если бы Поттер не говорил об этом по пятнадцать раз на дню, Драко бы всё равно знал, что любим. Тот доказывает это, когда гриффиндорец молча руками к нему тянется, обнимает крепко и бережно, будто Драко из фарфора сделан. Когда накидывает маленький плед на плечи, когда готовит чай или приносит кофе из той кофейни, когда пытается что-то приготовить по рецепту Грейнджер, когда целует нежно, если вдруг случится пройти мимо. Ошарашивает таким простым и весомым "люблю", что противиться не имеет смысла. И выглядит это со стороны так просто, всего пара секунд, но как же это чертовски важно для Драко. Сотни мыслей вмиг маленькими букашками мечутся в черепной коробке, сталкиваются, громко топают и пищат нескончаемое количество вопросов. А может ли он? Надо ли ему? Заслужил ли вообще? Что дал взамен? Но стоит Поттеру отстраниться и глянуть ласково и слишком влюблённо, как ответы сами собой кривым почерком пишутся. Может. Надо. Заслужил. И взамен, кажется, дал Гарри возможность проявлять то, от чего пылает душа. Это очевидно, это заметно, это ему так понятно, что бесконечно щемит в груди от каждого касания. Драко знает, что любим. Но знает ли Поттер о том, что чувствует слизеринец?       Музыка ускоряется на высоких нотах. Он часто думал об этом и не находил ответа. Сложно объяснить кому-то другому, что чувствуешь, когда ещё не понимаешь сам. Монстры внутри, усыплённые лекарствами, дают росточкам пустить побеги и расцвести бутонами, и хватит ли им света, чтобы вырасти до необъятных размеров?       Молчаливые разговоры с пустотой и разумом увлекали всё дальше и дальше в глубь сознания. Пальцы на автомате закончили такую же задумчивую мелодию тихим аккордом, словно поставили точку в этой мыслительной цепи. Старушка даже не удосужилась упомянуть, что хранит фортепиано, и пока Поттер шастает по улицам Коулсдона, Драко понял, что не может сидеть в тишине, к которой привык. Гриффиндорец всегда вносил изменения в его жизнь, и от этого внезапного открытия он только глубоко вздыхает...       – Как-то тоскливо немного.       ... и тут же крупно вздрагивает, когда слышит такой знакомый голос за спиной. Гарри в свитере и слегка запотевших очках опирается плечом о дверной косяк. Смотрит уже так привычно тепло, но это не спасает от знакомого укола боли.       – Это уже часть меня, Поттер.       В комнате темно. Дневной свет даже не пытается пробраться сквозь задёрнутые шторы. Гарри понимает, что это личная его обитель, из которой выйти трудно, как и вечно живущему в холоде тяжело привыкнуть к бесконечному теплу. Поэтому он только подходит тихо и осторожно руки на плечи кладёт, гладит и сжимает несильно.       – Расскажи ещё о чём-нибудь.       Что ты имеешь в виду?       Юноша кивает на фортепиано и оставляет невесомый поцелуй на макушке. Отходит и валится на кровать, раскидывает руки в стороны, дышит запахом яблок, что под кожей в крови течёт, и почти слышит, как у блондина в голове шестерёнки крутятся. Тот усиленно вспоминает что-то ещё, что когда-то учил, но внезапно идея вспыхивает спичкой в тьме вариантов. Ведомый глупым желанием поведать нечто очень личное, Драко вновь опускает руки и начинает.       Как утренняя капель перебирает высокие ноты. Кажется, так звучит весна. Но вот начинаются и низкие, добавляют глубины, и из лёгких мазков начинает вырисовываться картина. Чувство, маленькой ромашкой трепещущее на летнем ветру, разрастается, волнуется, как маленький ребёнок улыбается, и Поттер закрывает глаза. Слышит грубые тяжёлые звуки низких аккордов, а затем высокие и совсем лёгкие, как поцелуи одного маленького слизеринца, когда он думает, что Гарри уже уснул.       Мелодия-рассказ сначала была чем-то непонятным, лишь интуиция подсказала, что это и правда что-то важное. Сейчас же он понимает, о чём говорит ему Драко.       Садится на постели и с переполняющей лаской смотрит на точёное лицо, обрамлённое отросшими светлыми прядками. Малфой чувственно то опускает, то слегка наклоняет голову вбок, нажимает на педаль и гладит клавиши – его способ сказать Гарри, что чувствует к нему то же самое, что внутри почти такое же волнующее море, что просто не знает, как выразить.       Мелодия становится тише и вскоре затихает совсем. Блондин раскрывает глаза и моргает, будто ото сна очнулся. Смотрит нечитаемо на светящегося Поттера и неопределённо рукой в воздухе машет, мол, вот, сыграл.       – Я же говорил, что люблю тебя?       Да, Поттер. Примерно 480 раз за прошедшие две недели.       Подходит тихо и в волосы светлые рукой ныряет. Оттягивает, чтобы в глаза заглянуть, и находит там лёгкую усталость, которую тоже почему-то любит.       __________       Снежок впечатывается в чёрное пальто сбоку и прилипает непонятным комом. Поттер смеётся с этой неожиданной нелепости и наклоняется за ещё одной кучей снега. Он в расстёгнутой куртке, растрёпанный, с румяными щеками и горящими весельем глазами. Сонный Малфой не успевает понять, что происходит, когда новый снежок попадает ему в грудь, и немного вздрагивает от неожиданности.       – Поттер, какого...       Не успевает договорить, как новый белый ком бьёт в плечо. Послышался задорный смех, и что-то в душе встрепенулось от этого звука – что-то знакомое, но такое давнее.       Десять утра. Самый разгар каникул, и в такое время ещё спать и спать, но неугомонному гриффиндорцу опять нужно вытворить нечто, после чего они снова будут греться под одним одеялом у камина. Это стало своеобразной традицией – то после душа ему холодно, то одиноко с одной книгой на диване, то он привык что-то обнимать во сне и хочет немного вздремнуть. Не парень девятнадцати лет, а старый ворчащий домовик. Но несмотря на это сегодня он довольно резво подорвался в такую для каникул рань, и что-то Драко подсказывает, что не просто ради того, чтобы выбить из него всю дурь снегом.       А значит, пришла пора платить по счетам.       Малфой быстро смекает, что к чему, наклоняется и в ту же секунду выстреливает в Поттера снарядом. Тот белым пятном остаётся на джинсах, и это всё, что ему удаётся высмотреть – в следующую секунду он уже ловко уворачивается от ответа.       – Мистер Малфой, ваши навыки в дуэлях заметно улучшились, – шутит Гарри с задорной улыбкой. Валится на снег и щурится из-за режущего белого света вокруг. – Я уже после первого удара хочу признать поражение.       Ну нет, он этому коварному засранцу не поверит. Драко наигранно задирает голову, чинно отряхивает пальто и медленно подходит, спрятав руку с палочкой за спиной.       Наконец-то Вы признали мои таланты, мистер Поттер.       Секунда – серые хмурые тучи расцветают над зеленеющим полем напитанной теплом травы, как вдруг во взгляде напротив мелькает лукавство. Хитрый Поттер внезапно кидает спрятанный в руке снежок, но тот с удвоенной силой летит обратно, отражённый Возвращающим заклинанием. Похвалив себя за реакцию, Малфой так же молниеносно сменяет довольство на беспокойство – снежок ударил парня в солнечное сплетение, холодом забившись за ворот свитера и развязанный шарф, а сам гриффиндорец под силой инерции валится на спину и не двигается.       – Поттер!       Драко быстро садится рядом и заглядывает в прикрытые глаза.       – Я не буду делать драму из этого, так и знай.       Но Гарри не отвечает. Лежит и только тихо сопит, слушает знакомый шёпот рядом и усиленно делает вид, будто его убили Непростительным. Малфой мысленно щипает себя за переносицу, но вслух только осторожно шепчет, слегка касаясь чужого рукава:       – Гарри?...       Дёргается от неожиданности, когда глаза напротив резко распахиваются с какой-то новой, незнакомой эмоцией. Поттер быстро садится и смотрит пристально, от чего становится слегка жутковато.       – Ещё раз.       Что может почувствовать человек, который слышит от Национального Героя такие слова? Естественно страх, за свою жизнь особенно, поэтому Малфой только хмурится, перекрывая ползущий табун мурашек на спине едва заметным взмахом ладони.       Ладно, понял, больше не буду так сильно отбивать.       Но Гарри и не думает смотреть на взлетевшие слова. Он пристально наблюдает за паникующим блондином и как-то слишком осторожно хватает его за запястье.       – Назови так ещё раз, – просит тихо, будто тайну сокровенную рассказывает. А после добавляет ещё тише, совсем добивая, – пожалуйста.       Момент из весёлого превратился в тот, что люди обычно в пробирки запечатывают, чтобы в Омуте памяти потом возвращаться и переживать снова и снова. Завороженный, Драко вдруг резко чувствует смущение, а потому отворачивается и пытается встать.       – Нам надо...       – Не надо. – Поттер крепко хватает его за руку и валит на снег, перекатывается, чтобы оказаться сверху и руки в чёрных перчатках прижать к земле. – Повтори.       Серебро напротив буквально светится недоумением. Малфой не успел понять, как он оказался в таком положении, как и того, нравится ему это или нет. Но бабочкам внутри, очевидно, очень хорошо от того, насколько всё же нежно гриффиндорец переплетает их пальцы.       Гарри       – Не так, – машет лохматой головой и ждёт.       – Это так принципиально?       На секунду в лице напротив что-то меняется, и Малфой понимает, что это не столько принципиально, сколько так чертовски важно для него. Поэтому он делает глубокий вдох, прикрывает глаза и на выдохе то, что мёдом на израненное сердце каждый божий день льётся.       – Гарри. Чёртов ты гриффиндорец, слезь уже с ме-       Внезапно тёплые чужие губы оказываются на холодных собственных. Драко привык молчать, но совсем не против, чтобы Поттер его затыкал именно таким способом. Он нежно проходится языком по нижней губе, клеймит вмиг горящей кожей и пальцы сжимает сильнее, что Драко просто тает, как чёртов пломбир.       – Ещё, – отстраняется и так же шепчет, с искрами в глазах следит за слегка туманным серым небосводом напротив.       – Гарри. – безропотно повторяет блондин. Вновь задыхается, когда гриффиндорец прижимается ещё теснее, сильнее стискивает ладонь и снова в секундных перерывах просит. – Гарри, Гарри...       Поттер не может остановиться, и его можно понять. Он всегда был кем угодно – придурком, шрамоголовым, очкариком, четырёхглазым, – но ни единого разу за все эти годы не был Гарри. Не был тем, кто трепетно целует и сам наслаждается этой робостью и лёгким румянцем. Не был тем, кто не устаёт открыто клеймить и обличать в слова всё то, что ежедневно действиями показывает.       Не был тем, кто получает больше, чем мог мечтать, и чувствует, что всё равно       мало.