Ведь я буду рядом

***

      Шаги по холодному камню доносятся до ушей странным бульканьем. Бесконечные коридоры Лабиринта водят Драко уже довольно давно, но он упрямо ведёт правой рукой по стене, собирая вековую пыль. Натыкается на угол, сворачивает, спустя минуту находит стену снова – зашёл в тупик. Выходит и продолжает путь.       Темнота скрывает всё вокруг. Размеры Лабиринта, его потолок, его ближайший путь и ноги – не видно ничего, только собственные руки и метр стены впереди. Где-то в глубине раздаётся громкий, протяжный, нечеловеческий рёв, и его тут же подхватывают сотни таких же из других коридоров. Чудовища рыщут в этой темноте в поисках страха и отчаяния, идут на запах дрожи и неуверенности. Драко понял это ещё в начале пути, когда очнулся здесь, ничего не помня. Нечто прорычало над самой головой, и он рванул прочь, задыхаясь и слушая, как невидимое существо прыгает по стенам позади и норовит распороть спину, чтобы сжевать каждую кость позвоночника. Его не было видно, но его дыхание ощущалось на коже слишком остро.       Он до сих пор с дрожью вспоминает минувший момент. Воздух пропитан запахом застоявшейся воды и крови, гнилья и протухшего мяса. Когда чьё-то хриплое дыхание слышится за стеной, этот запах забивается в нос так плотно, что хочется блевать.       Оголив нечто, отдалённо напоминающее сердце, покрытое каменной коркой, он монотонно шагает вперёд. Зачем? Он не знает. Ради кого? Не помнит. Как он оказался здесь? Память отвечает лишь гудящей тишиной.       За стеной, в паре метров, раздаётся рычание. Драко замирает всем телом, каждый бешеный удар сердца чувствует импульсами в каждую клеточку. Монстр остановился и прислушался – Малфой понимает, что пора бежать. Эта тварь учуяла его, и спрятаться в темноте не получится. Он срывается с места в ту же секунду, когда стена начинает дрожать под натиском огромных когтистых лап. Чудовище с неистовыми криками и рычанием, что разносится гулом по всему Лабиринту, царапает стену, и камень послушно крошится, будто сам разваливается, прокладывая путь. Драко слышит за своей спиной грохот, земля под ногами дрожит, но он продолжает бежать обратно – туда, откуда совсем недавно пришёл.       Он убегает не первый раз, знает, что нужно запомнить все повороты, чтобы после не тратить время на поиск того самого, знакомого коридора.       Чтобы в принципе не сойти с ума в этом хаосе.       Переплетения ходов, как артерии, гоняют бесконечное количество вопросов и затхлый аромат ужаса, как песком на голову посыпают полной амнезией. Малфой прячется за угол и задерживает дыхание. Лёгкие горят от длительного бега и табуна мурашек по холодной спине, каждое прикосновение к камню отражается в темноте звуками капель, что странно. Он вглядывается в пустоту перед глазами и не знает, смотрит ли на него сейчас кто-нибудь из этого мрака.       Тяжёлые шаги слышатся буквально в пяти метрах. Драко делает глубокий вдох и, зажмурившись, приказывает себе успокоиться. Они охотятся за тем, что вызывают, и парню совсем не хочется быть сожранным на маленькие кусочки, начиная с самых ног, чтобы чувствовать всё и скончаться от болевого шока.       А есть ли в этом смысл?       Мысль глушит остальные. Есть ли смысл идти вперёд? Что Драко делает? Ищет выход? Будто кто-то сказал ему, что он тут есть. Он бродит здесь уже очень давно, ничего, кроме своего имени, не помнит, но ощущает всё своё изношенное кошмарами тело каждой клеточкой, и думает о том, что жизнь у него, наверное, была не ахти. У хороших людей вряд ли будут счёты с такими существами, которыми кишит Лабиринт. Они вряд ли бы вообще здесь когда-либо оказались, так стоит ли оно того?       Пульс замедляется. Плечи медленно опускаются вниз, волна страха сходит на "нет", и массивные шаги удаляются.       Кто сказал ему, что он достоин хотя бы пытаться искать выход? Каждый раз, стоит ему пройти чуть больше, чем в прошлый раз, его нещадно ловят и гонят обратно. Если его заперли здесь, очевидно, человеком он был так себе. Не лучше ли будет остаться?       Внезапно где-то очень высоко слышится плач. Кто-то явно сжимает зубы и давит всхлипы, и тело вдруг отзывается на это чем-то знакомым. Драко периодически слышит в пустых коридорах шёпот, что прячется по углам, какое-то рыдание, что как сейчас тучей нависает над головой, слышит своё имя, на которое сердце сжимается до боли. Почему? Воспоминания молчат, но внутри всё помнит, тянется вперёд к этому тихому, знакомо-незнакомому "моё чудо", тащит по коридорам. Чужая боль заставляет искать ответы в углах, мириться с неведением и гадать, что наверное, кто-то его всё-таки там очень ждёт.       Он смотрит на свою руку. Она внезапно тускло светится золотистым в силуэте отпечатка ладони, и Драко чувствует на лбу мягкое прикосновение, видит этот свет и оттуда. Вновь слышит всхлип над головой и тихое: "Ты нужен мне. Не смей..."       ... нужен? Разве?       Кто это такой? Что за человек, которому Драко так важен и нужен? Он смотрит на свою ладонь и смеет даже предположить, что этот невидимый, далёкий проводник и есть тот, ради которого Драко с таким упорством меняет ходы.       Сжимает руку в кулак с надеждой сохранить чужое тепло, прислоняет правую ладонь к стене снова и выходит из своего укрытия.       Он должен выйти. Ради этого человека.       ____________________       – Я сам.       Гарри забирает у колдомедика бинты и мазь. Его голос хрипит слегка, он привычными движениями разматывает с тонких рук старые и, сделав глоток давно остывшего чая, распечатывает упаковку новых. Помфри оставляет его одного – снова – и Поттер в который раз рассматривает шрамы. Ровные, глубокие некогда полосы идут вдоль и поперёк всего запястья долгими линиями и короткими на месте выцветшей давно метки. На шее же шрамы неаккуратные, похожие на кончики порванной бумаги. Гарри помнит, что они от ногтей и невыносимой боли, с которой Малфою приходилось жить. Пять маленьких рыбок вяло плывут по бледной коже к его руке, когда он нежно касается кончиками пальцев чужих костяшек.       Закусывает губу, пытаясь взять себя в руки.       Когда он прибежал в библиотеку, перед глазами пролетела вся жизнь, если не больше. Гарри находил дорогих сердцу людей и тут же терял, и чего он опасался больше всего, то и происходило. Драко, словно обезумевший под натиском животного страха, громко мычал, катался по полу и бился в судорогах, таких сильных, что пару раз ударился головой об пол, разбив висок и затылок. Кровь размазалась по его лицу, глаза широко распахнуты, смотрели в пустоту и видели там очевидно не самые приятные картинки. Он держался за живот и скручивался, кашлял и рычал, пока Гермиона пыталась подложить ему под голову свою свёрнутую мантию.       Туманные воспоминания, как он дрожащими руками выполняет указания подруги – перевернуть на бок, держать, но не крепко, чтобы Драко не навредил себе и ничего не сломал. Помфри и профессор Флитвик, что так же получили Патронус, с похожим страхом сообщили, что приступ сильный и так просто его не успокоить. Знания профессора помогли вспомнить заклинание искусственной комы, так как по словам мадам Помфри простое усыпление может привести к ещё более плохим последствиям – кошмары не прекратятся. Четыре волшебных палочки сотворили более-менее спокойный сон. Малфой обмяк и с закатившимися глазами провалился в глубины своего сознания.       Гарри захотелось лечь рядом, в тот же сон, чтобы там успокоить его, обнять, приласкать и защитить, но это была не его война. Это война Драко, и вот уже пятые сутки напряжение натягивается до предела, словно тетива. Если спустит – стрела истерики убьёт и Поттера.       Он заправляет конец бинта в переплёт и целует в лоб, чувствуя, как по щеке предательски ползёт холодная капля.       – Ты нужен мне. Не смей... – шипит, утыкаясь ему в плечо. Это чёртово слово не должно произноситься даже в мыслях. Вера горами движет, пусть же сейчас сдвинет небосвод, если потребуется.       Разве этого будет мало? . . .

Возможно, небосвода и будет достаточно, вот только хватит ли веры? Лабиринт, построенный на костях прошлого и сожалениях настоящего, не имеет ни неба, ни веры. Самый поломанный в этой истории, что по правилам взойдёт на пьедестал счастливого финала, одновременно и самый худший. В жизни бывает всякое, кто-то даже говорит, мол, всё, что способен выдумать человеческий мозг, может существовать. В мире, где война – неизбежная ступень к осознанию полного равенства и абсурдности некоторых идей, может быть и такое, что даже у самых мудрых слетают тормоза. Разбитую вазу, конечно, можно склеить, но будет ли она иметь ту же ценность, что и целая? Отныне её даже в руки не возьмёшь, ибо боязно – вдруг снова сломается. Идея понятна, и смысл её крайне прост. У разбитого нет другого начала, а век целого зависит от первой трещины. У этого Драко нет счастливого конца, и не было с самого начала. Эти строки – отданная дань почтения страданиям, что стали целью существования, и одной минуты молчания не хватит, чтоб эту цель уважить. Голод у каждого свой, он учит и вытекает гноем в последствия, и кажется, будто он учитель один из лучших. Голод учит любить, терпеть, гордиться, принимать, ставить кого-то выше или ниже – и каждый в этой мысли найдёт себя. Ну а пока восхваленный небосвод плачет тяжёлыми каплями, что бьются в стекло, Гарри держит его руку в своей, бесчисленное множество раз просит об одном и том же, а Драко хранит этот свет в кулаке, пробираясь сквозь привычную тьму к обещанному свету. Разбитая ваза по осколкам летит в мусорку. На её месте из пыли старой растёт новая.