Ваза с пятнадцатью подсолнухами

2012 Собачий скулеж замер в верхушках сосен. Рука с миской застыла, не донеся корм до тесной клетки, в которой ерзала беспородная псина. Стояла ясная погода, подмораживало, вздох Чана вырвался облачком пара. Он тоскливо покосился на глупых собак, наивно виляющих грязными хвостами в клетках с погнувшимися ржавыми прутьями. Они видят в его руках еду и думают только о том, когда же бледный человеческий мальчик покормит их. Наивные, даже не догадываются, что не сегодня, так завтра любая из них сама станет чьей-то едой. Бан Кристофер Чан приехал из Австралии в Корею работать в небольшой фирме друга отца, но в первый же день в порту у него украли рюкзак, в котором было все: деньги, документы, даже телефон. Ленивые полицейские нехотя оторвались от мисок с чачжанменом, когда взъерошенный юноша в по колено вымазанных в грязи джинсах ворвался в участок и, смешивая корейские слова с английскими, попытался объяснить, что с ним стряслось. — Что? Мопед? Рюкзак? Паспорт? — Да что непонятного, пацан говорит, что какой-то пройдоха на мопеде вырвал у него рюкзак с паспортом и скрылся. — Да-а, дела-а, а ты умный такой? Английский знаешь? А тут чего сидишь тогда? Вдоволь напререкавшись, полицейские пообещали поискать воришку во время вечернего патруля. Чан прождал их до глубокой ночи, пока его не выставили из участка, сказав прийти на следующий день. Кое-как он перекемарил за стойкой в круглосуточном магазине, пока глубоко за полночь его не выгнали и оттуда. Оно и к лучшему, не имея ни гроша за душой, Чан не сумел выпросить у продавца даже уцененный сэндвич, оставалось только стараться не смотреть в сторону витрин. Рыться в помойке все еще было ниже его достоинства. Он порядочный гражданин, пусть и не Кореи, и имеет право на нормальную еду, воду и сон, разве нет? Утром он снова наведался в участок, но полицейские уже сменились. Молодой патрульный перечитал его заявление о краже и развел руками со словами, что такое в порту происходит по десять раз на дню и едва ли его личные вещи теперь вообще можно найти. — Бросай ты возиться с этим иностранцем и пошли, в клубе снова потасовка, — похлопал его по плечу напарник. — Больно мы там нужны, эти все порешают и без нас. — Эх, зелень ты, если подъедем вовремя, глядишь, они сами предложат тихо все уладить, — полицейский подмигнул. Когда полицейские хлопнули стеклянными дверьми, Чан остался растерянно стоять в участке. Начало приходить осознание того, насколько беспомощен он без денег и документов. Чан попросил дать ему позвонить, но первое, что сообщил ему отец, сняв трубку, заставило сердце упасть окончательно. Он не выходил на связь с семьей несколько суток: пока был в пути и сутки, ступив на корейскую землю. Как жизнь могла так внезапно стать невыносимо тяжелой? Его мать попала в аварию и теперь лежала в реанимации после тяжелой операции. После этих новостей Чан не мог сказать, что с ним случилось. Отец же, услышав слабое «У меня все нормально», спешно похвалил сына и попрощался, очевидно, не желая покидать надолго свой пост у дверей реанимации. На подгибающихся ногах Чан вышел из участка. Голод начал давать о себе знать. Сначала робко, а затем все настойчивее Чан принялся пытаться просить у прохожих одолжить ему немного денег. Возможно, если бы он делал это в парке или спальном районе, сердобольные бабули или молодые мамочки с колясками смилостивились бы при взгляде в ясные глаза, но на шумной портовой набережной от парнишки отмахивались, грязно ругаясь на каком-то провинциальном диалекте. Неожиданно кто-то резко развернул его за плечо. — Эй ты, крашеный, это наше место, ты берега что ли попутал? Лицо Чана вытянулось от вони, которая исходила от обступивших его бездомных. Откуда домашнему мальчику было знать, что от уличного попрошайки до бандита один шаг, а деление районов между бандами соблюдается лучше, чем административное? Уже в следующее мгновение его затащили в узкий переулок всего в одном строении от полицейского участка. Говорить что-либо о «недоразумении» и извиняться было бессмысленно. — Такой молодой, а уже попрошайничает! — скалился коренастый мужчина, пиная скрутившегося калачиком на земле Чана. — Ты учиться должен! Или я не прав? — Прав! — вторили ему приятели, поднимая плюющегося кровью мальчика за волосы. — Учиться или работать! — Верно! Молодой парень должен работать! Или ты инвалид? — очередной удар пришелся на солнечное сплетение и Чану показалось, что скоро они достучатся до желудка. — Хочешь сделаем инвалидом, а? — Руку завернули за спину так, что если бы Чан не поскользнулся, приземлившись лицом на асфальт, ее бы наверняка сломали. — Ну как, будешь у старших хлеб отнимать еще? — спросил самый разговорчивый из них, присев на корточки и снова приподнимая голову Чана за волосы. Тот из последних сил замотал головой, тщетно пытаясь поднять отекшие веки и увидеть что-то, кроме пелены крови. — То-то же! — он с силой отбросил голову Чана, так что тот развез лоб о щебень. Но это было не важно. Важно было, чтобы они отстали. Чтобы больше его не трогали. Если бы для подтверждения того, что он больше не станет попрошайничать в этом районе, ему нужно было ползти восвояси, он бы пополз. Все тело и так уже ломило, он не знал, сколько ударов мог бы еще вынести. К счастью, кажется, на этом его обидчики удовлетворили свою жажду крови и, отплевываясь, пошли прочь. Сколько Чан пролежал неподвижно возле мусорных баков в смердящем переулке и сколько просидел, наконец найдя в себе силы отползти в сторону и опереться о стену? Он проваливался во мрак от боли и приходил в себя из-за нее же несколько раз. Спустя неопределенное время все, что занимало его — режущая боль в животе. Губы пересохли, кровь запеклась и корочками трескалась на лице, язык во рту казался наждачным, а мышцы по всему телу ломило так, что инстинкт самосохранения предостерегал его от малейшего движения. И несмотря на это, если Бан Чан не собирался подыхать здесь, нужно было встать и найти еду. Для начала хотя бы встать. В изодранной, грязной и окровавленной одежде, с запекшейся кровью на лице и в волосах он напоминал зомби из апокалиптического клипа, поэтому когда подвыпивший офисный планктон, весело трещащий в трубку жене, что купил все, что она просила, в магазине и уже идет домой, увидел его и в ужасе запутался в собственных ногах, выронил пакет и бросился бежать, ничего удивительного в этом не было. Чан тупо уставился на белый пакет, в котором виднелись пестрая пачка рамена, ломтики бекона в вакуумной упаковке, яйца и пара банок пива. Он бросился на пакет, прижал к груди и в ужасе огляделся. На пустынных ночных улицах не было никого, кто мог бы отобрать его находку. Той ночью четырнадцатилетний Бан Чан впервые пил пиво. Сидя на пороге черного входа какого-то дома, он запивал им сухой рамен и обжигающую язык приправу, пока пена не шла у него носом. Алкоголь расслабил тело и затуманил разум, успокаивая боль. Чан заснул, крепко прижав к груди пачку яиц. Наутро его разбудил визг дворничихи, которая уже приготовилась гнать оборвыша поганой метлой. — Бабушка, купите яйца! — пробормотал, едва проснувшись и подскочив, Чан. Он протянул ей десяток яиц и улыбнулся, пару раз кивнув. Дворничиха с подозрением посмотрела на яйца, затем на Чана, пытаясь представить, при каких обстоятельствах малолетний бомж станет предлагать ей купить пачку яиц. — Они свежие, почти… Позавчерашние! — Чан спустился с порога, тыкая пальцем в дату на упаковке. Старуха заплатила половину стоимости яиц, но Чан был не в том положении, чтобы стоять на своем. С парой тысяч вон в кармане он был решительно настроен искать хоть какую-нибудь работу. Упорно заходя в каждую лавчонку и магазинчик на своем пути и спрашивая, не нужен ли там работник, он в конце концов стал чистить рыбу у лотка старого подслеповатого рыбака. Дедок явно страдал маразмом, периодически не только забывая выплатить Чану его мизерное жалование, но и вообще забывая, что у него теперь есть работник. Тогда Чану приходилось заново рассказывать старику о себе, и тот сменял гнев на милость: — А, да-да, были времена, мою рыбу покупали в самой Австралии, да-да! За год Чан научился не только чистить и потрошить рыбу, но и стал сам выходить в море на утлой лодчонке старика, такой же дряхлой, как он сам. Старики, коротавшие время рыбалкой в мутных портовых водах, прозвали его пятнадцатилетним капитаном, когда он впервые вернулся с уловом из самостоятельного плавания. В моменты прозрения старик делился своими мудрыми наблюдениями, которые у него редко хватало терпения пояснять: — Живя здесь, можно остаться человеком, только если жить морем. — Почему? — На суше одна грязь, м-да, — старик покачался на стуле, теребя руками изъеденный молью платок. — Люди — грязь, а на суше, здесь, их больше, чем в море. Проживи старик подольше, он, может быть, и сумел бы убедить Бан Чана, что только в море спасение для таких вот бедных душ, но с первыми осенними холодами он стал невыносимо кашлять, так что даже врачи скорой помощи отказались его забирать, сказав, что старик не жилец. Нагрянувшие из ниоткуда родственники старика, который казался круглым сиротой, промышляя рыбалкой в открытом море в таком преклонном возрасте, сказали, что Чану еще повезло, раз они не обвинили его, гастарбайтера без роду и племени, в смерти деда, а просто разрешили уйти в закат. Снова оказавшись безработным с грошами за душой, Чан по уже отработанной схеме пошел напрашиваться работником всем на своем пути. — Э, У Хек, тебе разве не нужен был кто-то? — окликнул щуплый рыбак лет сорока плешивого мужчину, который сидел в нескольких метрах от них за пластиковым столиком и потягивал соджу посредь бела дня. Чан знал, что этот мужчина не рыбак, хотя видел его в порту и раньше. — Нужен, — ответил У Хек, оглядев Чана и словно уже решив, что парень годится. — Ну, запрыгивай, — сказал мужчина, указывая на пассажирское сидение грузовика, кузов которого был уставлен клетками с собаками всех размеров и мастей. Так Чан оказался на собачьей ферме, которая располагалась в горах над морем. Правда, даже фермой это было назвать сложно. Двое мужчин среднего возраста держали здесь несколько десятков собак, периодически спускаясь в порт и покупая новых, по мере того как редкие любители приезжали закупиться традиционным собачьим мясом.