Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Поначалу Бан Чан думал, что ему не избежать жестокой работы, и мысленно готовил себя к тому, что в этом нет ничего кровожадного, не более, чем в разделке рыбы. В конце концов, ему нужно было что-то есть и где-то жить, а иностранцу без документов могло повезти с этим гораздо меньше, чем ему. Однако по какой-то причине мужчина, которого звали У Хеком, практически сразу заверил его, что в его обязанности будет входить уход за животными, работа по дому и поездки по мелким поручениям в город. Взамен он получал пищу и кров, а также небольшой процент от торговли. Учитывая, что тратить деньги на себя практически не приходилось, у Чана появилась возможность откладывать их до лучших времен, чтобы однажды уверенно покинуть это место. Владельцы собачьей фермы были, по правде говоря, людьми неплохими. Они занимались тем, чем занимались, не от ненависти к животным или природной жестокости, а просто потому, что этим занимались их отцы и деды. В наше время спрос на собачье мясо сокращался под давлением западных активистов и доморощенных зеленых, поэтому в том, что мужчины ютились в продуваемой насквозь деревянной хибарке в горах, не было ничего удивительного. Вечерами они пили пиво, усевшись на хлипких раскладных стульях рядом с круглой печкой. Днем ездили по рынкам, подыскивая потенциальных клиентов. Чан в это время кормил собак, убирал в клетках и вольерах, стряпал еду или хозяйничал в доме. Изредка он брал грузовик и спускался в город, чтобы купить продукты, корм собакам или позвонить семье. Он успокаивал себя тем, что его рассказы родителям — это ложь во благо. Первое время он не решался сообщить, что так и не добрался до фирмы папиного друга, потому что не хотел, чтобы родители беспокоились почем зря, особенно учитывая, что в доме и так настали тяжелые времена. Отцу пришлось уйти с работы, чтобы ухаживать за матерью, не говоря уже о том, что бремя заботы о детях тоже легло на него. Если бы он сообщил, что остался за границей без документов, отец наверняка захотел бы приехать ему на помощь, но разве Чан мог это допустить? На удивление, его обман не раскрылся даже спустя год, хотя Чан каждый день думал о том, как правда всплывет наружу. Если отец свяжется со своим другом, то тот непременно сообщит ему о том, что Бан Чан так и не появился на его пороге. Этого не происходило, и все, о чем Чану нужно было заботиться, это предельно точно помнить все детали своих рассказов, чтобы избежать нестыковок. К счастью, для отработки своих легенд у него было достаточно времени. Он звонил редко, не чаще раза в неделю, говоря при этом, что звонить из автомата в Корее дешевле, чем по мобильному. На что он надеялся? Надеялся начать зарабатывать достаточно денег, чтобы иметь возможность отправлять их семье. Для этого сначала нужно было немного накопить здесь, потом подыскать что-то подоходнее. Но что мог рынок труда такого портового города, как Пусан, предложить иностранцу без документов? Очевидно, ничего хорошего. Бан Чан понимал это. Он многое понял уже когда лежал избитым в загаженном переулке. Если без бумажки ты букашка, то без кулаков тебя еще и прихлопнут не глядя. Поэтому в свободное время Чан стал учиться драться. Сложно было в этом преуспеть, когда твой противник — тощая полуразвалившаяся боксерская груша, подвешенная на одной из сосен, но, спускаясь в город, Чан стал иногда задерживаться, глазея на уличные бои. — Бойцом хочешь стать? — спросил однажды вечером У Хек. После пары банок пива его частенько тянуло на разговоры по душам. — Не вздумай отнекиваться, я видел, как ты грушу добить пытаешься. Чан молчал. — Это правильно, таким как мы без этого не выжить, — взгляд мужчины затуманился, и он снова приложился к банке пива. Не то чтобы Чану было необходимо благословение этого живодера, но после этого короткого разговора он подошел к новой цели со всей серьезностью. Даже купил в мелком книжном магазинчике брошюру по боксу. Первые несколько раз, когда он вышел на импровизированный ринг в одном из глухих переулков, были разгромными поражениями, но Бан Чан и не рассчитывал на моментальный успех. Едва залечив раны, он возвращался. Время шло. День за днем, тренировка за тренировкой, одна маленькая победа над собой за другой: на подход больше, на километр дальше, на минуту дольше, на килограмм тяжелее, поединок за поединком: на один удачный блок больше, на один удар точнее, на один прием хитрее. Постепенно приобретая уверенность в бою, Чан однажды наконец решился рассказать родителям, что работает вовсе не там, куда его отправили. Теперь он мог немного зарабатывать на ставках, которые делали на него зеваки, и таким образом посылать немного денег семье. Конечно, отец опешил. Конечно, посыпались вопросы. Конечно, Чан не мог ответить на все из них. К тому времени он решил, что отныне и впредь будет справляться сам. Он обещал родителям регулярно звонить и помогать деньгами, заверил, что с ним все в порядке, и просил отца позаботиться о матери и брате с сестрой. По правде говоря, работать на папиного друга означало потратить свое юношество на что? На заваривание кофе и чисто механическое составление табличек? У семьи не было возможности оплатить дальнейшее образование старшего сына, поэтому старый университетский приятель отца, проживающий на их исторической Родине и занимающийся то ли пошивом обуви, то ли изготовлением шляп где-то в глуши центральной Кореи, очень кстати предложил взять Чана не то подмастерьем, не то секретарем, обещая обучить всему сам. Но сейчас семнадцатилетнему дерзкому Бан Чану казалось, что он вполне неплохо справляется своими силами. По крайней мере, ему так казалось, пока он не очутился за решеткой в полицейском участке. К тому времени он стал уже довольно известным в узких кругах бойцом. К сожалению, это никак не помогло, когда одну из площадок, куда он приходил подраться и подзаработать в последнее время, накрыли. Был конец месяца, очевидно, полиции нужно было выполнять план. Посреди боя поднялся гвалт, несравнимый с тем, что обычно раздавалось из толпы, люди бросились врассыпную, но, похоже, вместо того, чтобы по одному ловить карманников, полиция предпочитала точечно бросать все силы на облаву в местах, похожих на эту заброшенную спортивную площадку. В третьем часу ночи Чана с несколькими другими задержанными затолкали в небольшую камеру, чтобы там они дождались утреннего допроса. Подперев стену, Чан обдумывал свое положение. Оно выглядело довольно безрадостным. Он не знал точно, существуют ли какие-либо законы, запрещающие людям без документов драться на улицах за деньги, полученные от ставок, но все вместе явно звучало как что-то незаконное. Промелькнула мысль попросить дать ему позвонить. Но кто мог бы его вытащить? У Хек и его приятель? Да они скорее просто спросят, где он бросил грузовик, и скажут, что он не должен был зевать во время облавы. Нет, он мог рассчитывать только на себя, на удачу, на провидение, на что угодно. Чан вздохнул. Неожиданно что-то по левую сторону от него запыхтело, застонало, и из-под потрепанной олимпийки высунулась голова с выбритыми висками. — Да сколько ж можно так громко дышать тут, а? — пробормотал парень, сурово глядя на Чана. — Для кого-то, кто спит на полу в полицейском участке, у тебя слишком чуткий слух, — весело отозвался другой задержанный. — Да я есть хочу, какой «спит», — проревел в ответ парень и, поднявшись, подошел к решетке. — Эй, начальник, мы по эту сторону не люди что ли? Покормите хоть, э! — Вообще-то я тоже есть хочу! — второй парень тоже подскочил и присоединился к нему. — Хлеба! Хлеба! Тут он обернулся, смерил Бан Чана любопытным взглядом и спросил: — А ты что ли на диете? Что-то в тоне этого щуплого мальчишки было невероятно располагающим. Чан поднялся, и теперь трое ребят голосили на весь полусонный участок. К ним наконец подскочил низенький офицер и, размахивая руками, начал поносить их самыми черными ругательствами, которые по сути сводились к тому, что вот утром-то им жизнь медом не покажется, когда к обвинениям припишут еще и хулиганство. Но троим подросткам неожиданно это показалось до крайности смешным. И коротышка-полицейский, и его угрозы, и ситуация в целом. Все они уже были, в сущности, пропащими людьми, даже не успев толком состояться в жизни. Это было ясно по тому, что Бан Чана забрали с уличного поединка, парнишка в олимпийке выглядел так, словно живет на улице, а веселый пухлощекий подросток, несмотря на дружелюбие, казалось, был завсегдатаем этой камеры полицейского участка. Они рассмеялись, как сумасшедшие, сгибаясь пополам и пытаясь уцепиться друг за друга, чтобы не повалиться на пол. — Я Бан Чан, — он протянул руку. — Хан Джисон. Можно Хани, или Сони, или если придумаешь что-нибудь милее, то пожалуйста, — улыбнулся Джисон. — Со Чанбин, — снова немного нахмурился проголодавшийся парень. Конечно, никакой еды они так и не дождались. Однако неожиданно друг для друга трое малолетних правонарушителей разговорились настолько душевно, что не заметили не только голода, но и мутного утреннего света, льющегося с улицы. За разговором выяснилось, что Джисона действительно частенько упекают за решетку на ночь или несколько часов, потому что он сбежал из дома и теперь терроризировал улицы Кореи своими шумными выступлениями. — Вообще-то я хорошо читаю рэп, — Джисон деловито сложил руки на груди и задрал нос. — Просто не все способны оценить, вот иногда и жалуются. — Погоди, но раз тебя каждый раз выпускают, значит, и сейчас тебя скоро придут забрать родители? — Бан Чан думал, что разгадал тайну спокойствия Джисона. — Приедут из Малайзии? Очень сомневаюсь, — Чан немного опешил. — Скорее всего, дежурный позвонит в дом моего отца, трубку возьмет слуга, они с горем пополам поймут друг друга, и меня выпустят под честное слово, что я вернусь домой. — А он не вернется, — усмехнулся Чанбин. — От меня там толку мало. Если единственное, чем можешь помочь, — это не мешать, то почему бы так и не сделать? — Джисон рассмеялся, хотя это не прозвучало хоть сколько-нибудь забавно. Что касается Чанбина, то он был из бедной семьи. Отец ушел от них пару лет назад, а мать, еще нестарая женщина, пустилась во все тяжкие, так что он старался проводить дома как можно меньше времени, возвращаясь только изредка, принося немного денег и вынося бутылки из-под соджу и мусор. Совсем бросить мать ему не позволяли остатки сыновьего почтения, но и слышать, что ему бы лучше никогда не появляться на свет и не забирать золотые годы ее молодости, было невыносимо. Чанбин неплохо разбирался в машинах и моторах, поэтому, чтобы заработать на жизнь, подрабатывал в небольшом мастерской. А в свободное время откручивал плохо прикрученные детали у всех скутеров, мотоциклов и прочих видов транспорта, какие встречал на своем пути, и продавал их. На этом его и поймали накануне. Услышав истории друг друга, они сидели, немного понурившись. Они были так похожи, что было даже смешно оказаться в одной камере. А может, наоборот, закономерно? В конце концов, таким отбившимся от рук только сюда и дорога, если случай не распорядится иначе.