Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Хенджин в точности следовал указаниям Бан Чана. Чан сказал ездить на полигон тренироваться — Хенджин ежедневно проводил там целые дни. В первый раз Чанбин, который должен был отвезти Хенджина на оборудованный для стрельбищ пустырь, предупредил, что до трех часов им нужно будет вернуться, потому что у него есть клиент в мастерской. На это Хенджин приподнял небольшой контейнер в пакетике. — Минхо-хен собрал мне перекус, так что ты можешь отвезти меня и забрать вечером, чтобы не ждать там. Чанбин согласился, что так действительно удобнее. Тем более, обещали ясную погоду без осадков, можно было надеяться, что день на свежем воздухе будет только на пользу. Впоследствии это превратилось в рутинное занятие: утром Чанбин, Минхо или Бан Чан вывозили Хенджина за город, вечером забирали. Он сам настаивал на ежедневных тренировках и каждый вечер уточнял, будет ли у кого-то возможность отвезти его утром. Такое рвение было похвально, но Бан Чану не давало покоя, что из-за этого он практически не бывает дома и снова проводит большую часть своего времени один. Конечно, по дороге он мог пообщаться с хенами, но иногда они ездили в комфортной, но все же прохладной тишине. — Делай передышку хотя бы в выходные, — сказал как-то Чан, глядя на осунувшуюся фигуру, задумчиво попивающую воду на кухне. Проводя целые дни на свежем воздухе вне зависимости от погоды, со скромным перекусом, состоящим из печенья, пары бутербродов и бутылки воды, неустанно вскидывая винтовку на плечо, он наслаждался добровольной аскезой, так сильно отличавшейся от его прежней жизни. Он вставал рано утром, принимал бодрящий душ, завтракал домашней едой, выезжал на тренировку, по дороге либо отчитываясь Бан Чану о своих успехах и целях на тренировку, либо обсуждая с Чанбином свое спортивное прошлое и оружие, из которого ему доводилось стрелять, либо пускаясь в абстрактные рассуждения с Минхо, потом уточнял, когда его заберут, прилежно махал хенам на прощание, размещался под сенью полуразрушенной автобусной остановки, которая после прокладки нового шоссе оказалась посреди заброшенного пустыря, на обочине поросшей разнотравьем дороги. Он надевал износившиеся шумоподавляющие наушники и принимался испещрять мишени прострелами. К концу дня мышцы его рук и спины ныли, а ноги деревенели, но он знал, что, вернувшись домой, примет теплый душ, вкусно поужинает и ляжет спать до полуночи. Он наконец-то жил как нормальный человек, а не как ночное животное. Жизнь замерла в спокойной рутине не только для Хенджина. После обновления штата Heaven Бан Чан перепоручил контроль над клубом Минхо. Тот регулярно наведывался в заведение, с непроницаемым лицом выслушивая отчеты Ли Тэмина о продажах и обстановке в целом. Есть ли новые лица? Не случалось ли чего подозрительного? Были ли какие-нибудь неприятности? Суровый вид Минхо и воспоминания о сутках, проведенных в изоляторе после погрома, заставляли Тэмина сжиматься и виновато рассматривать пол. Он был неглуп и понимал, что за провинность в Чамчви ему бы, в лучшем случае, разрешили выбрать цвет астр для украшения своей могилы, а под новой крышей ему, похоже, грозил только тюремный срок, но Чамчви и за решеткой достанут его, так что лучше было не злить нынешнее начальство. И несмотря на то, что Тэмин очевидно старался проявить себя с лучшей стороны и стал шелковым подчиненным, Минхо порядком утомляла эта работа. Всем своим видом, повадками, уточнениями управляющий напоминал ему о собственном прошлом в Чамчви. О том, от чего он пытался сбежать. Забавно было теперь оказаться по другую сторону баррикад, но от этого было не легче. Легче становилось только при мысли, что у него есть Джисон. Такой беззаветно любящий, уютный и родной, как будто задуманный для него. — Минхо, я тут подумал, — пробормотал Джисон, — мы все равно спим на диване, у нас пустует целый футон. — И? — Может, пусть Хенджин будет тут спать? Он как какой-то отшельник в подвале… Минхо приподнялся на локтях и возмущенно посмотрел на Джисона, растянувшегося у него между ног. — Умно придумал! — он качнул коленом, так что ляжка хлопнула по надувшейся щеке. — Может, еще третьим его позовешь? — он снова откинулся на спину. — Я, конечно, ничего не имею против Хенджина, но я и так уверен, что Бан Чан и остальные молчат из деликатности. Иначе давно уже сказали бы нам отдать ему футон, раз нам не нужен… — Хорошо, — понурил голову Джисон, — но давай тогда хотя бы футон действительно отдадим. Он перебирал пальцами аккуратно подровненные черные завитки. Минхо почувствовал волну мурашек. — Мы же договорились один раз, — он пытался придать голосу недовольный тон. — Мне лень еще раз спускаться в душ. — Я тебя отнесу, — его дыхание тяжелело, Минхо чувствовал это даже не глядя вниз. Джисон уронил лицо ему в пах и забормотал что-то неразборчивое. У Минхо закололо в носу. Мурашки бежали по спине, ягодицам, предплечьям, загривку. Почему времена, когда Джисон приходил в восторг, просто держа его за руку, прошли так быстро? Ах да, он ведь сам сделал первый шаг и научил его этому безобразию. Теперь расплачивайся, Ли Минхо. — Ну что ты там потерял, а? — Голову… — Остроумный такой, да? — Минхо недовольно поерзал, пытаясь заставить Джисона сделать уже хоть что-нибудь. — Еще рэп об этом зачитай! — А хочешь? — он, наконец, поднял лицо и уставился на Минхо горящими глазами. — Скоро как раз День влюбленных! — Хан Джисон! — возмутился тот. — Я тебя выселю в подвал к твоему обожаемому Хенджину, если ты зарифмуешь мои гениталии… — …твои голени на моей талии, мы целуемся… и так далее… — Фу, дурак-кх-хаа-Хани!.. Минхо был прав. Они договорились обойтись одним разом, сходить в душ, как приличные люди, а не посреди ночи, и спокойно заснуть, потому что вроде бы устали за длинный день, но что Джисон мог поделать, когда эта ароматная кожа просвечивала узором вен прямо перед ним? Возможно, вернувшись из душа, нужно было одеться, а не валяться голышом на диване? А может, они оба просто надеялись, что так и будет? Что Минхо будет возмущаться, что только вымылся, но все равно выудит из-под дивана тюбик лубриканта и протянет Джисону, отводя взгляд? Что Джисон снова будет разрабатывать его, несмотря на уговоры не тратить время? Что Минхо будет смешить серьезность его лица, но после очередного движения пальцев он запрокинет голову и нервно сожмется? Что Джисон воспримет это как разрешение двигаться дальше? — Детка, ты так прекрасен!.. — Джисон, стоя на коленях, смотрел на распростертое перед ним бледное, бархатистое после душа тело, оглаживая бедра по обе стороны от себя. — Ты весну почуял, что ли? — едва слышно выдохнул Минхо. Он почувствовал, как теплая плоть упирается в увлажненное смазкой место. Очередная волна мурашек прокатилась по груди, лицо пылало. Джисон всегда давал ему время подстроить дыхание. И это всегда было бесполезно. Он входил медленно, давая привыкнуть к каждому сантиметру, а у Минхо все равно спирало дыхание оттого, как нежен его бельчонок и как боится сделать ему больно. Опираясь на предплечья, он старался держать позвоночник так, чтобы Джисон мог, наконец, продвинуться до конца, но предательские мурашки, переходящие местами в сладкие судороги, расслабляли мышцы в самый неподходящий момент. Войдя наполовину, Джисон сдержанно выпустил воздух через нос и перевел взгляд на лицо Минхо. Тот был крайне сосредоточен, брови чуть сдвинулись к переносице, а глаза превратились в узкие щелки. Джисон поддержал его за поясницу и потянул на себя. Поза была немного непривычной, и Минхо отчаянно пытался зацепиться пальцами ног за простынь, а руки неудобно вывернуло, так что пришлось опираться на них за спиной. Он не успел пожаловаться, Джисон сильнее обвил его талию руками и усадил на себя, опустившись на пятки. Разряд пробежал по позвоночнику, отдавшись в макушке. — Что за… самурайская поза?.. — спросил Минхо, приходя в себя и складывая локти на плечи Джисона. — Я думал, тебе понравится, — Джисон целовал его под ключицей. — Кто сказал, что мне не понравилось? — Минхо обвил его шею руками и стал медленно насаживаться, целуя в волосы. Джисон пару минут наслаждался стараниями Минхо, прижимая к себе его упругое тело и целуя то в шею, то в плечи, но почувствовав, как тот начинает сбиваться с ритма, переместил руки под ягодицы старшего и взял часть ответственности за колебания на себя. Вскоре он начал подаваться вперед и вверх бедрами, стало не до поцелуев. По мере ускорения он впивался в кожу на шее зубами, за что Минхо мстил, оттягивая его затылок за волосы и тяжело дыша над самым ухом. — Сожмись, чуть-чуть… — простонал Джисон. — Замедлись, я кому сказал!.. — Минхо снова дернул за волосы и впился губами в его губы. Невероятным усилием Джисон отсрочил свое удовольствие, позволяя Минхо завершить поцелуй. Последовало несколько медленных толчков, и Минхо обессиленно повис на Джисоне. — На этой стороне дивана сегодня спишь ты, — пробормотал Минхо, мягко целуя его шею. — Застирать бы… — Без меня, я устал.

***

Воздух пах весной. Тем ее изящным проявлением, которое доступно только истинным ценителям. И тем, кто истосковался по радости. Хенджин небрежно шоркал подошвами по сырому асфальту. Вдоль тротуара притаились грязные подтаявшие кучки снега, в лужах плавали раскрошенные комки льда, кора деревьев была черной и сырой. Пока ничего красивого, ничего вдохновляющего, зябко и грязно. Но стоило потянуть носом воздух, как хотелось пить его, набирать полные легкие, бежать куда-то, откуда доносится этот аромат. Пахло так волнующе свободно, что хотелось петь и улыбаться. Он убеждал себя в целебном духе этого воздуха, вот он нагуляется, надышится, и вся грязь, которой пропиталось его тело за эти годы, растворится, смоется, выветрится этим чистым, обновленным воздухом. Было воскресенье, и Минхо демонстративно сделал вид, что не расслышал просьбу Хенджина все-таки отвезти его на полигон, поэтому оставалось только закупориться в толстовку и хлопковую маску, нацепить кепку и капюшон, чтобы кто-нибудь из бывших клиентов не узнал его, и отправиться гулять по пасмурному Пусану. Гулять по тротуарам, а не по обочине! Днем, а не после заката! Идти небрежно, а не от бедра! Прямо как люди вокруг. Хенджин смотрел на них и думал, ведь они ничем не отличаются, тоже идут по своим делам, тоже гуляют или заходят в кафе и круглосуточные магазинчики. Он шел и разглядывал прохожих на остановках, на пешеходных переходах, через окна магазинов и кафе. Они не знают, что он пережил, никто из них не может упрекнуть его, никто не имеет права прикоснуться к нему, теперь он такой же как они, неважно, что было раньше, теперь он будет прятать это глубоко-глубоко, чтобы позорное клеймо слой за слоем стерлось и облезло. Повернув на узкую улочку, ведущую к их району, он проходил мимо небольшой закусочной. Когда-то он стоял напротив такой закусочной, и подвыпившие посетители, рассчитываясь с хозяйкой, направлялись прямо к нему и забирали в хостел. Скрепя сердце он окинул посетителей злобным взглядом. Он может спокойно пройти мимо. Никто не крикнет: «Эй, шлюхан!». Никто не схватит за локоть и не потащит за собой. Он теперь обычный человек и просто проходит мимо закусочной. Люди за столиками были как на подбор: широкие, обрюзгшие, плешивые головы, утопающие в покатых плечах. Среди них только один был глотком свежего воздуха и разительно выделялся. От неожиданности и из-за того, что Хенджина снова захлестнули воспоминания, он не сразу узнал Феликса. Тот сидел за столиком один, с одним набором приборов. От него только что отошла официантка. Ничто не указывало на то, что Феликс ждал кого-то. Хенджин вспомнил обрывки разговоров старших и слова Джисона о том, что у Феликса проблемы. Немного поколебавшись, он решил подойти. Во-первых, если он пройдет мимо, а Феликс его заметит и узнает, будет неловко. Во-вторых, кажется, он должен был это сделать. — Ты один? — Хенджин остановился перед столиком, сунув руки в карманы толстовки. Феликс вскинул голову. Он не ожидал кого-то увидеть, но кажется, не слишком расстроился. — Ага, — на самом деле Феликс хотел съязвить. Ответить что-то вроде «Нет, тебя жду» или хотя бы «Как видишь», но сдержался. — Я сяду? — Хенджин мысленно поругал себя за то, что спрашивает разрешения у этого субъекта, но, пока ему не хамили, он тоже хотел оставаться вежливым. — Садись, — коротко пожал плечами Феликс, не отрывая взгляда от стола. В последнее время они редко пересекались, потому что Хенджин все время проводил на своих стрельбищах и, возвращаясь домой, почти сразу спускался к себе, а Феликс допоздна гулял вечером и сладко спал утром. Официантка принесла три бутылки соджу и порцию черных грибов. Хенджин смерил заказ презрительным взглядом. — Чего тут сидишь? — Бан Чану не нравится, когда я напиваюсь в клубах, — Феликс открутил крышку и наполнил рюмку. — Поэтому ты решил напиться здесь? Феликс посмотрел ему в глаза — единственное, что виднелось из-за маски и кепки — и опрокинул рюмку. Почему у него такие теплые глаза? Такие большие, с такими пронзительными зрачками. — Так не пойдет! — Хенджин позвал официантку, заказал еще две бутылки соджу и тройную порцию закусок. — Рассчитайте нас, с собой. После одной рюмки натощак Феликс стал апатичен, еще и живот резануло, так что он безропотно протянул карту, когда официантка принесла счет. Хенджин взял пакет с пятью бутылками соджу и закусками, и они направились вниз по улице. К превеликому облегчению Феликса, дома никого не оказалось. Они расставили на столе закуски и бутылки, Феликс достал с полки две кружки. — Вот теперь самое оно! — Хенджин сделал несколько глотков и закусил кусочком редьки. — Зачем пить где-то одному, если у тебя есть дом и есть с кем выпить? — И правда, — Феликс усмехнулся, поднимая кружку ему навстречу. Хенджин пил довольно быстро. Несмотря на то, что Феликс тоже не отставал, он успел заметить, что идея разделить выпивку была предлогом. Первые две бутылки они перебросились лишь парой бессмысленных фраз. — Закусывай, еще три бутылки впереди! — протянул Хенджин, видя, что Феликс пьет пустой соджу. — Чего случилось-то? — В смысле? — Ты не похож на человека, который решил выпить для удовольствия. Если не хочешь, можешь не говорить, конечно. Можем просто напиться! Но если тебе нужно выговориться, то можешь сказать, я весь уши, — Хенджин снова отхлебнул соджу. Резкость алкоголя больше не ощущалась. Ощущалось только нарастающее опьянение, которое обволакивало туманом и вдруг выворачивало наружу какое-то всеобъемлющее благодушие. — Да ничего не случилось, грустно просто, — Феликс сделал большой глоток, наполнив щеки жгучей жидкостью. Хенджин понимающе закивал, его волосы разлетались при каждом движении. — Понимаю! Грустно хоть вой! — он глотнул соджу, не дожевав кусочек кимчи и теперь вкусы странно смешались во рту. — Я хочу перестать думать, — продолжил Феликс. — Это так бессмысленно. Я думаю и мне больно. — Да! — подтвердил Хенджин. — Это все потому что мы не ценим то, что у нас есть, да? — всхлипнул Феликс. — Если бы я родился в обычной семье, я бы ныл, что у меня скучная жизнь? — Наверное… Закусывай! Феликс злобно прохрустел кубиком редьки. — Мой папа — преступник… Все, чему он доверяет — это деньги и страх… У него нет друзей, у него нет семьи… И у меня тоже будет такое будущее? Либо я буду бояться, либо меня будут бояться?.. Феликс начал давиться всхлипами и утирать слезы, размазывая по лицу. — Почему я должен так жить? Я хочу, чтобы во мне видели не сына, которого можно взять — у-у-у! в… взять в заложники! И не наследника — у-ух-у-у! которого надо умаслить, чтобы он замол-ло-лв-вил словечко!.. Я отдельный человек! У-у-у! Я хочу, чтобы меня любили!.. Почему-у-у? Я не хочу!.. Хенджин встал, пошатываясь, подсунул Феликсу под нос салфетку и придержал его затылок. Тот послушно высморкался и облизнул губы, потягивая носом. — Бан Чан-хен так обо мне заботится, но… у-ху-у! Но я ничего не могу ему дать! — Господин… То есть, Бан Чан-хен очень добрый! Уверен… Ему было бы грустно слышать такое, — Хенджин наполнил его кружку. — Думаю, у тебя будет возможность отблагодарить его! А для начала… Ты мог бы перестать доставлять ему проблемы… — Я доставляю проблемы Бан Чан-Чан-у-хену!.. У-а-а-а-а!.. — Феликс уронил лицо в руки и затрясся от рыданий. — Ну все! Ну! — Хенджин состроил страдальческое лицо, осознав, что ляпнул не то. — Просто он волнуется! Все волнуются! Все постоянно… — А ты волнуешься? — Феликс поднял зареванное лицо с корчащимся носиком и опухшими глазами. — За меня? — Кх-конечно, волнуюсь! — запнулся Хенджин. На самом деле, он еще не успел подумать об этом и надеялся, что прозвучал достаточно искренне. — Я сейчас вернусь, — буркнул Феликс и суетливыми неровными шагами направился в туалет. «Неужели опять вырвет?» — подумал Хенджин, прислушиваясь. Феликс вернулся с мокрым лицом и зачесанными назад волосами. — Теперь ты, — сказал он, усаживаясь, его глаза с трудом фокусировались, поэтому он взял кусочек редьки пальцами. — Ты меня выслушал… Но ты сказал, что тебе тоже грустно… Теперь я тебя выслушаю!.. Хенджин смотрел, как маленькая ручка с измазанными в подливке от редьки пальчиками аккуратно легла на стол, так, чтобы не испачкать его. Он налил себе еще соджу и выпил залпом. — А я тоже устал думать! Вот и все причины… для грусти, — он помолчал. — Вот ты был влюблен когда-нибудь? — Не знаю… — Феликс испуганно уставился на Хенджина, однако тот продолжал смотреть на стол. — Говорят, когда расстаешься с кем-то, все потом о нем напоминает!.. Идешь по улице — ой, мы ходили здесь вместе! Ешь что-то — ой, мы как-то вместе ели это! Видишь какое-то место — ой, мы здесь вместе бывали! А я иду по улице — о! Здесь меня снял мой первый клиент! Ем что-то — о! Об этом я мечтал, когда мы жили в бараке! Прохожу где-то — о! и здесь меня как-то отымели! Ха-ха-ха!.. Феликс выпучил глаза. Он хотел что-то сказать, прежде чем Хенджин продолжит, но в горле пересохло. — Почему все, что было до этого, было как будто не со мной?.. Как будто это мои первые воспоминания… Это так странно! Я жил, нет, я выживал там… Зачем-то… А теперь, когда это позади, стало только хуже… Это так мерзко! Феликс чувствовал, что надо что-то сказать, но комок безжалостно сжимался в его горле, и он не мог проронить ни звука. — Я шел сегодня… По улице… И увидел парня из моей школы! Когда я еще ходил в школу… Он был на класс младше… И я смотрел на него и не мог понять, при каких обстоятельствах я мог знать этого парня… Я не мог вспомнить, что ходил в школу и что этот парень оттуда! До меня только потом дошло!.. Он мне листовку всучил, а я даже не понял, что мы были знакомы! Хенджин порывисто вскочил и вынул из кармана толстовки помятую сложенную пополам бумажку. — Вот он живет, и все у него нормально! Листовки раздает! Мне так странно стало!.. Я думал, мир рухнул в тот день! А они все продолжали жить, как ни в чем не бывало! Феликс тупо смотрел на листовку, пытаясь понять, что на ней изображено и что написано. Мысли не хотели выстраиваться во что-то связное. На листовке было написано что-то про «Спасение», «Господа» и «Святого отца милосердного». И фотография залитого солнцем фонтана перед католическим храмом. — От хорошей жизни в религию разве подаются? — Чего? — Да вон твой приятель же монастырский какой-то буклетик подсунул, — Феликс помахал бумажкой над головой. — Хо-хо-хо! Тогда надо найти Чонин-и! Может, он мне мое грехопадение отпустит! Ха-ха-ха!

***

— О боже, что за запах! — Чанбин поморщился. — Вот что за запах! — Минхо указал носком ботинка на пять бутылок из-под соджу, составленных аккуратной батареей рядом с мусорным ведром. — Бедный Ликси! Как же он будет мучиться завтра! — протянул Джисон. — Ну ты тоже не переоценивай его силы, — хмыкнул Минхо. — У него был сообщник. На диване, свернувшись клубочком, спал Феликс, а напротив, причудливо изогнувшись поперек кресла, лежал Хенджин.