Ваза с пятнадцатью подсолнухами

When the world's not perfect

When the world's not kind

If we have each other then we'll both be fine

I will be your lover and

I'll hold your hand

You should know I'll be there for you

"If We Have Each Other"

Alec Benjamin

Джисон заворочался и начал постанывать в четвертом часу утра. Несмотря на усталость, Минхо тут же проснулся, словно от судороги. Он навис над Джисоном, заглядывая в слабо открывающийся глаз. — Хани! Хани, это я! Ты слышишь меня? Видишь? Как ты себя чувствуешь? Джисон поморщился. — Где мы?.. Ты в порядке? А остальные? — Да-да, все хорошо!.. Я потом тебе расскажу. Мы дома, в безопасности, все хорошо! — у Минхо слезы наворачивались оттого, что он слышал этот сорванный и заспанный голос. — Ты видишь меня? Как чувствуешь себя, м? — Тут темно… Сердце Минхо остро кольнуло. Так, не поддаваться панике, доктор Пак сказал, что Джисон может думать, что ослеп, но это не так. — Да, темно, ночь на дворе, ха-ха! Сейчас привыкнешь, все хорошо! — Голова раскалывается… — Сейчас, я тебе дам таблетку! — Минхо перегнулся через Джисона, потягиваясь за таблетками и стаканом воды. Когда он тащил ящик-прикроватную тумбочку, то почему-то не подумал, что следует поставить его не рядом со стороной Джисона, а рядом с собой. — Вот, это обезболивающее. Он помог Джисону чуть приподняться, ладошкой вложил в пересохшие губы таблетку и поднес стакан. — Попей побольше, — настоял Минхо, придерживая стакан у его рта. — У тебя, должно быть, обезвоживание. Джисон послушно выпил стакан, и Минхо опустил его голову обратно на подушку. Он сдержанно пыхтел, поджимая губы. Бровь заламывалась судорожным тиком. Его сильный маленький мальчик еще пытается геройствовать. — Вот, еще это выпей! — Минхо снова приподнял его голову, дал другую таблетку. — И поспи еще. Тебе нужно восстановиться. Джисон слабо дернул рукой, но все же не нашел в себе сил нащупать Минхо и ухватиться за него. — Ты же в порядке? С тобой ничего не случилось? — пробормотал он, жмурясь и моргая в темноту. — Да, все хорошо! Я в порядке. Я здесь, рядом, если что-то нужно будет — говори, буди, если засну. — М-м… Джисон снова провалился в забытье.

***

Феликс очнулся в своей кровати. Его знатно огрели по голове, причем, видимо, дважды, раз он не помнил ни как молодчики из Чамчви вернули его в Анян, ни как они добрались обратно. Но в том, что это его комната, он не сомневался — эти трещины штукатурки на потолке уже успели отпечататься в его памяти. Он не без усилий приподнялся и сел на кровати. В ногах сидел Хенджин, как и всегда прекрасный, в слабом ночном свете фонарей из окна. — Тьфу, напугал! — нервно усмехнулся Феликс. — Чего сидишь тут, тихаришься? Ты ходил к Джисону? Как он? — Не ходил еще, ждал, пока ты проснешься, — мягко улыбнулся Хенджин. Феликсу было приятно, хотя вслух он, конечно же, пожурил его за то, что Хенджин такой неверный друг, совсем не переживает за Джисона. — Ладно, сейчас все равно поздно. Минхо-хен наверняка о нем позаботится, — рассудил Феликс. Хенджин кивнул.

***

Бан Чан грохнул по стеклянному столику полупустой бутылкой джина. В кабинете было темно, и в темноте сразу явственнее ощущался бетонный холод нежилого помещения, пыльный привкус цемента в воздухе и сырость плесневелых швов между шлакоблоками. Он сидел на низком кожаном диване, положив локти на колени и глядя в никуда поверх сложенных пальцев. Когда он отпустил доктора Пака, после того как тот осмотрел остальных ребят и великодушно выгрузил им все свои запасы успокоительных, спирта и бинтов, Бан Чан велел всем немедленно отдыхать, а если заснуть не получится, то выпить снотворного и все равно лечь. Даже если наутро воспоминания о пережитом ужасе не исчезнут, несколько часов глубокого сна без сновидений сделают свое дело. Все подчинились и разбрелись. Он остался один в своем кабинете. Покалеченный стул еще валялся у стены. Бан Чан прошелся по кабинету и остановился напротив грозно темнеющего росчерка иероглифа «生». Слово на стене словно насмехалось над ним, нравоучительно говоря «Да, вот такая она, жизнь». В темноте черная тушь на шелке казалась кровавыми разводами, и Бан Чан не моргая вглядывался в размашистые черты, ожидая, когда же они обильно начнут расползаться по белому фону и, наконец, залив все, хлынут по стене, по полу, растекутся теплой вязкой лужей. Он не знал, сколько сверлил взглядом панно, может, пять минут, а может, пятнадцать, но оно оставалось неподвижным и неизменным. Энергичные линии сохраняли следы творческой небрежности каллиграфа, но в своем залихватском исполнении оставались статичными, и это успокаивало. Как бы ни терзалась душа Бан Чана, как бы жизнь ни летела в тартарары, иероглиф останется прежним, а значит, будет ли он их талисманом или карикатурой, зависело только от того, как на него смотреть. Чан вытащил из нижнего ящика стола бутылку джина. Это, в общем-то, было единственное, что там лежало, притом что тонкий фанерный лист, служивший дном ящика, и так прогибался и норовил треснуть пополам от тяжести содержимого. Чан задумался о том, что тот элегантный мужчина, Пак Чимин, скорее всего, даже не сел бы за такой хлипкий офисный стол. Кажется, сам стол не выдержал бы давящей атмосферы, которая окружала его. Он скрутил металлическую крышку и приложился к горлышку. Несколько глотков залпом, пока глотку не обожгло до самого пищевода, а от желудка не побежала теплая волна. Бан Чан поморщился, но тут же почувствовал облегчение. Только теперь он начал осознавать, насколько сильно был напряжен. Хотя после четверти бутылки залпом он мог признать, что был не напряжен. Он был напуган, он был в ужасе, он несколько раз за этот бесконечный день думал, что его сердце расколется о ребра, — так неистово оно колотилось. Когда Уджин сказал, что надругался над Дахен. Когда Хенджин сказал, что Джисон пошел в SIGNAL. Когда лицо Минхо побледнело при звуке голоса на другом конце провода. Когда из трубки послышался искаженный болью рык Джисона. Когда они подъезжали к складу. Когда в тени ангара он заметил фигуры членов верхушки Чамчви. Когда Пак Чимин вплотную подошел к Феликсу. Когда они вошли внутрь. При каждом звуке голоса патлатого палача. Когда он выбрал Сынмина. Когда они услышали условия, на которых могут бежать. Когда он гнал по ухабистой дороге. Когда доктор Пак оперировал Джисона. Его одежда насквозь пропиталась холодным потом, мышцы несколько раз сводило судорогой, а голова разболелась от давления друг на друга постоянно стиснутых челюстей. Почти каждая минута сегодняшнего дня была изматывающе страшной. Сегодня они могли погибнуть. Все они. Каждый из них. Их бы убивали одного за другим на глазах друг у друга. А сначала калечили бы. И не было бы даже шанса побороться за свою жизнь. Бан Чан малодушно думал о том, что с радостью выбрал бы самый легкий путь: если бы он мог обменять безопасность всех на свою жизнь, он бы не колеблясь сделал это. После личного знакомства с Чамчви он понял, что умереть — это самый легкий и приятный вариант. Но они были не в чертовом голливудском боевике, и ответственность лидера заключалась не в самопожертвовании, а в том, чтобы продолжать жить и быть опорой для остальных. Он должен быть сильным для Джисона, для Минхо, для Феликса, для всех тех, кого легкомысленно втянул в это. Но кто будет сильным для него? Что если он не справится? Он уже не справился. Они с треском провалились и необъяснимым чудом спаслись. То, что их отпустили, казалось слишком невероятным везением. У Бан Чана не было этому объяснения. Разве что они настолько мелкие букашки, безобидно ползающие по сочному ворсистому стеблю астры, что их даже нет смысла устранять. Поползают-поползают, а там, глядишь, сами сорвутся и отвалятся. Чамчви достаточно перевернуть их на круглые спинки, и они будут беспомощно дергать лапками, пока не передохнут. Он уже не справился. Его друзья, его люди пострадали. Какое право он имеет на то, чтобы продолжать вести их за собой? Командовать? Его командование привело к чему-нибудь хорошему? Как смотреть им в глаза теперь? Что он может сказать Джисону? Как он может его подбодрить? Как подбодрить человека, который стал инвалидом из-за того, что когда-то Бан Чан посчитал сделку с Пак Джиненом прекрасным вариантом, чтобы избежать тюрьмы? А как смотреть в глаза Минхо? Он бы смирился с увечьем на собственном теле легче, чем с царапиной на щеке Джисона. А Феликс? Он вообще осознал, что произошло? Если нет, то как сообщить ему? Насколько сильно он будет винить себя, узнав, что Джисона взяли в заложники из-за его беспечности? Бан Чан сделал еще пару глотков. Хотелось плакать. Все плыло, темнота комнаты сгущалась и пульсировала. Плакать и крушить. Чан кусал кулак. Еще немного. Он хотел напиться до беспамятства, до физической боли, до животной тупости, только бы эти мысли отступили. — Если пить вдвоем, риск алкоголизма снижается. Чанбин забрал у него бутылку и остановился в нерешительности, стоит ли тоже сесть и составить Чану компанию или пора уже вести лидера на боковую. — А риск беспорядочных половых связей растет?.. — усмехнулся Бан Чан треснувшим голосом. — Упаси Господь, — фыркнул Чанбин, делая пару глотков и опускаясь на диван рядом. — Да ты в зюзю, брат! Наклюкался, как шкет какой-то, даже Феликс уже пить, как человек, научился! — Знаю… Его Хенджин научил. Чанбин погладил Чана по ссутулившейся спине. — Как бы там ни было, если ты решил, что твоя печенка не должна достаться этим отморозкам, не обязательно выводить ее из строя таким убогим образом. Давай, босс, пошли! Товарищ Пак, который Хун, а не эта жеманная падла, оставил нам знатный чемодан всяких пилюль. Бахнешь сейчас — и до утра, аки младенчик! Ну, пошли? — О-о-ох, в этом беспросветном мире, как бы я жил без тебя? — Чан простер руки навстречу маячившему в темноте силуэту Чанбина. — Я обещаю, завтра я притворюсь, что ничего не слышал, ничего не видел, и как бы ты ни спрашивал, я тебе не отвечу, понял? — усмехнулся Чанбин, закидывая себе на плечо руку Бан Чана.

***

Сынмин был очень ответственным. А еще он понимал, что ему будет легче направить свои силы на помощь кому-то, чем оставаться наедине со своими впечатлениями. Поэтому методом исключения он пришел к выводу, что Чонин сейчас забился в какой-нибудь укромный уголок и размазывает сопли рукавами: его комната была пуста, он видел это через приоткрытую дверь, Феликс был у себя, он слышал, как тот обращается к Хенджину, Минхо караулил Джисона, а Чанбин, судя по всему, пошел составить компанию Бан Чану. Значит, малыш Чонин-и остался без присмотра, и кто-то из старших должен найти его и позаботиться о бедном ребенке. Сынмин на всякий случай заглянул в его комнату — вдруг он просто притаился где-нибудь за кроватью? Феликс явно хотел побаловать их язвительного младшенького: комната действительно напоминала детскую: на полу валялось несколько огромных плюшевых игрушек, а шторки были игриво подобраны прищепками-бантиками. Но Чонина там не было. Сынмин сразу решил пойти в нежилую часть здания. Мельком оглядев помещение цеха, он спустился ниже, туда, где располагались кладовые. По пути он осознал, что ни разу не задумался, что вообще производили на этой фабрике. Проходя мимо заброшенных кладовых, он настороженно прислушивался, и интуиция его не подвела: у одной из дверей послышались всхлипы. Он замер. Всхлипы тоже стихли. Сынмин аккуратно открыл дверь в помещение, где мигала умирающая электрическая лампочка. Тишина, только противный звук потрескивающего электричества. В комнате стояли какие-то коробки, столы, доски — ничего полезного, словно это была не кладовая, а внутренняя свалка, хотя, судя по всему, многие помещения в этой части строения были использованы именно таким образом. Сынмин замер, прислушиваясь. Наконец, раздалось громкое шмурыганье носом. Оно доносилось из угла, в котором ничего не было. Ничего, кроме списанной в утиль морозильной камеры. Сынмин мысленно усмехнулся своей догадке, но придержал язвительность до тех пор, пока не удостоверится в ней. Он решительно подошел к морозильнику и открыл дверцу. Внутри, как влитой, сидел Чонин. Он поднял на Сынмина припухшие и от этого еще сильнее сузившиеся красные глаза. — Ну и сырость ты тут развел! Ты знаешь, что хлеб нельзя хранить в темноте и сырости, а то он заплесневеет? Ты хочешь заплесневеть? — с серьезным лицом отчитал его Сынмин. Кажется, шутка прошла мимо Чонина. Он, видимо, воспринял только грозный тон и продолжил потягивать носом, но более сдержанно и не поднимая глаз на Сынмина. Тот опустился рядом, опершись на открытую дверцу морозильной камеры. — Чего тут сидишь? Чем тебе в комнате нюни распускать не нравится? — Хотел, чтобы никто не видел… — Чепуха, если бы хотел, чтобы никто не видел, — прятался бы лучше. Или вообще ушел куда-нибудь, где никто бы не нашел. Чонин почти перестал всхлипывать и угрюмо пялился на сложенные на коленях руки. Чонин очень боялся смерти. Его родители погибли в автокатастрофе, когда в них врезался преступник, бежавший от полиции. Родителей не стало, и от них не осталось ничего, кроме его памяти, скорби и опустошенности. Он боялся исчезнуть точно так же, без следа. Оказавшись в приюте, где каждая вторая фраза заканчивалась тем или иным пророчеством о перспективах загробной жизни, Чонин еще больше уверился в том, что хочет, насколько возможно, отсрочить свои мысли о смерти. Этому поспособствовало его увлечение сначала компьютерными играми, затем информатикой и, наконец, программированием. Если бы не удушающая атмосфера приюта, он бы спокойно следовал намеченному плану: по достижении совершеннолетия начал бы легально подрабатывать фрилансером, а, накопив опыта, подал бы резюме в какую-нибудь IT-компанию. Но наставницы изводили, университет ему не светил, в армию идти не хотелось, а Хенджин появился слишком внезапно. Сначала все было весело и благородно. Они вместе борются против плохих парней, навыки Чонина полезны и ценны, он окружен заботливыми и интересными хенами — в приюте таких точно не было — и жизнь его кажется похожей на красивый приключенческий фильм. Ровно до того момента, когда он осознает, что одного из смешных хенов взяли в заложники, остальные не знают толком, как его спасти, но, как минимум, погибнуть одному ему позволить не могут. Несколько часов просидев в сырой канаве, не слыша ни единого звука со стороны складов, ощущая только, как солнце садится и влажная земля начинает все больше холодить, Чонин чувствовал, как его грудь просверливают шахтерским буром — так нарастала тревожность. Когда по колдобинам загрохотали колеса, первая мысль Чонина была выскочить, ведь это наверняка хены, наконец-то, возвращаются и заберут его. Но машина не замедлялась, и Чонин в последний момент понял, что сейчас, как никогда, должен сидеть тихо и неподвижно. Спустя неизмеримо долгое время машина прогрохотала обратно, но Чонин даже не думал дернуться из-за куста, несмотря на то, что его штаны уже промокли насквозь и кожу мерзко холодила влажная испачканная в грязи ткань. Он решил слепо и бездумно довериться хенам, потому что брать ответственность за свои решения он был не в состоянии, он был слишком напуган. Все, что он мог, — сидеть и ждать, как ему и сказали. До темноты, значит, до темноты. Он бы просидел там и дольше, если бы знакомый голос не вывел его из полубессознательного состояния и не заставил, поскальзываясь и оступаясь на онемевших ногах, выкарабкаться из канавы и запрыгнуть в минивэн. Но не успел он обрадоваться, что все обошлось, как учуял сладковатый запах, увидел бессознательные тела и разводы крови на полу. Тогда Чонин понял, что шутки кончились, и из последних сил держался, пока не остался один. — Мой брат умер из-за наркотиков, которые распространяют Чамчви, — неожиданно начал Сынмин. — Сначала я был уверен, что хочу им отомстить. За смерть брата, ведь он умер из-за них, правильно? Из-за них мои родители страдали, оплакивали его, хоронили его вместе со всеми надеждами, которые на него возлагали… А потом я вдруг понял, что я был зол не на Чамчви. Что мне злиться на Чамчви, я их в глаза не видел. Это как тебе злиться на Бога, — Чонин вздрогнул. — Нет, я злился на него. Злился за то, что он выбрал горстку таблеток, а не нас. За то, что бросил нас. За то, что он струсил, не решился жить скучной жизнью, но и не решился бросить себе какой-то дельный созидательный вызов. Ему просто было скучно: деньги есть, перспективы есть, задатки есть — скучно! Есть брат, но что он может рассказать интересного? Про учебу, оценки, преподавателей и контрольные? Скучно! Вот он и решил себе устроить веселую жизнь. Веселую, но короткую. Так что я решил, что хочу прожить нескучную жизнь. — И что, весело там было? На складе? — Ага, обхохочешься. Уверен, я остался в памяти великого и ужасного палача Чамчви как человек, которого стоит обходить десятой дорогой. Чонин с изумлением уставился на гордое лицо Сынмина, который, смерив его быстрым взглядом, вдруг расхохотался, обнажая ровные акульи зубки. Отсмеявшись, он очень правдоподобно изобразил звук выворачивающегося желудка, поясняя, чем же отличился перед такой важной фигурой. Чонин утирал выступившие от смеха слезы. — Что теперь будет? Что нам теперь делать? — наконец, спросил Чонин. — Что будет я не знаю, но единственное, что мы можем делать, — это продолжать делать то, что и раньше.

***

Бан Чана разбудил назойливый перезвон телефона. Не глядя на дисплей, он ответил на звонок и поднес гаджет к уху. Этого можно было и не делать, срывающийся на визг голос Пак Джинена проорал в трубку: — Немедленно ко мне в офис! — и это можно было услышать, даже держа телефон на вытянутой руке. Зато сонливость как рукой сняло. Ей на смену пришло раздражение, медленно перерастающее в гнев. Пак Джинен собирается предъявлять ему там какие-то претензии? О, Бан Чан сейчас сам готов предъявить претензии кому угодно, и его странным образом совершенно не беспокоят последствия. Наспех приняв душ и натянув кепку на непослушные волосы, он вылетел с парковки и помчался к зданию прокуратуры. Немедленно, значит, немедленно. В кабинет он ворвался без стука, но Пак Джинен, по-видимому, только этого и ждал. Он моментально вскочил из-за стола и выпрыгнул навстречу Бан Чану: — А ну попробуй объясниться, мелкий щенок! Мы в сраном фильме про пиратов? Чтоб мне «черную метку» получать? Какого черта мне сегодня приходит письмо с несуществующего почтового адреса? С ультиматумом и фотографией вашего фургона с наркотой? Ты, *лять, спелся с этими ушлепками? Тебе напомнить, что я тебя быстрее достану? Тебя и твоих сосунков! Бан Чан был готов сохранять лицо и выслушать истерику Пак Джинена спокойно, пока тот не предположил, что Чан переметнулся на сторону врага. Хотя кто был врагом, конечно, однозначно сказать было сложно. — Спелся? Да как Вы смеете!.. Мои люди пострадали! Я потерял человека!.. — Все, что ты потерял, это стратегическое преимущество! А теперь еще и теряешь мое доверие! Как вы оттуда выбрались, если все было так серьезно? — Да они играли с нами! Потрепали, получили, что хотели, и бросили. — Ага, значит, вы им выдали меня? — Они уже знали. Все, что мы им выдали, — фургон кокса, а они отпустили нас со словами, мол, дальше мы будем говорить с Пак Джиненом. Это у Вас тут крыса завелась или безопасность хромает, раз они все на Вас нарыли за пару часов. — Что? — похоже, Пак Джинен не ожидал такого объяснения. Тут до него дошло осознание. Это он, как неопытный щенок, повелся на провокацию, дешевый трюк, еще более дешевый, чем спам от мошенников. — Значит так, если хотите доказать, что вы еще на что-то годитесь, раскорячивайтесь, как хотите, но ищите новые маршруты. — Вы раскрыли им наши маршруты? — теперь была очередь Бан Чана изумляться. — Ты сам сказал, что им уже все было известно. Реабилитируйтесь, если не хотите угодить за решетку раньше них. Я все сказал, проваливай, навонял тут перегаром! Бан Чан молча вышел, почти физически ощущая, как по нему стекает ведро помоев, опрокинутое прямо на голову. Неудивительно, что Пак Джинен просиживал штаны в Пусане все эти годы. А Бан Чан еще корил себя за то, что вчера не додумался обратиться за помощью к прокурору. Черта с два получил бы он хоть какую-то помощь. Он не только никак не помог, усугубил ситуацию, так еще и решил надавить безосновательными угрозами, осознав, что сам допустил ошибку. Как будто и без этого Бан Чану мало чего нужно было расхлебывать после случившегося. По пути домой он набрал Феликса. Чан не особо надеялся, что Феликс возьмет трубку или что будет вменяем, учитывая, что вчера он весь вечер пробыл без сознания, но неожиданно низкий грудной голос ответил «Ой, Чан!». — Ликси, утро доброе! Ты как? — Нормально вроде. Что-то случилось? Ты где? — Случилось. Объясню позже, пока быстро свяжись с поставщиком и приостанови доставку в порт Пусана. Надо придумать другой маршрут. — Понял, хен. А те, которые уже готовятся к отправке из Пусана? — Пусть идут на Пхохан. Понадеемся на бюрократические проволочки, может быть, еще успеем что-то вывезти из того, что есть. — Принято. — Давай. Голос Феликса звучал довольно ровно. В любой другой ситуации это насторожило бы Бан Чана, но сейчас он был рад думать, что свалившийся на них неожиданный объем работы поможет всем скорее отвлечься и пережить случившееся. Похоже, им на время придется снова полностью уйти в онлайн торговлю, залечь на дно и не светиться не то что в клубах Чамчви, но даже близко не подходить к известным им рубежам вражеской территории. Вернувшись, Бан Чан объявил общий сбор. Все подтянулись, настороженно ожидая, что скажет лидер. Не было только Джисона и Минхо, но если первый все еще спал, напичканный снотворным и анальгетиками в соответствии с рекомендациями врача о постельном режиме, то у Минхо не было уважительной причины. Чан не мог его винить, но сейчас действительно нужно было обсудить важные вещи, касающиеся всех. — Я скажу следующее, — начал Чан, — то, что случилось, думаю, окончательно прояснило для всех ситуацию, поэтому, прежде чем мы продолжим, я хочу, чтобы вы знали: если кто-то хочет выйти из игры, я сделаю все, чтобы вы смогли это сделать безопасно. Это я вас в это ввязал, и сейчас, пока еще есть шанс, вы можете уйти. — Чан… — выдохнул Чанбин, уставившись на друга. — Тебя что ли по башке огрели вчера? Когда успели, что я не заметил? — в дверях стоял Минхо. — Нет уж, уволь. Уйти? После того, что они сделали с Джисоном? Со всеми нами? Прошу прощения за грубость речи, но ты, хен, херню сморозил. — Минхо-хен! — пискнул Чонин, испуганно зыркая на Бан Чана. Феликс поймал взгляд Хенджина. Тот молча кивнул. Феликс неожиданно вскочил и, заслонив собой Минхо, словно Бан Чан действительно собирался проучить его за вопиющее нарушение субординации, произнес: — Бан Чан-хен, не в таких выражениях, но я согласен с Минхо-хеном. Мне отступать некуда! И Хенджину тоже! Мы присягнули тебе на верность, так что не думай, что мы бросим тебя! На пару секунд воцарилось молчание. — Ну, про меня ты, брат, знаешь, я тебя оставить не могу, — откашлялся Чанбин. — Чревато. — Мне… Мне тоже больше некуда идти! — поднял руку Чонин, блестя перепуганными глазами в сторону хенов. — Ну, с чего начали, к тому и пришли. Мы здесь все собрались по своей воле, — подытожил Сынмин. Чан зашипел, поднимая глаза в потолок. — Ух вы, ребята… Хорошо! Тогда приступим…