Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Чимин остался в Смеральдо на ночь — благо кабинет обладал всеми удобствами. Во избежание повторения инцидента с Феликсом, он часто ночевал там, своим присутствием вынуждая сотрудников ходить по струнке. Тэхен скинул ботинки и вяло побрел в душ. Чонгук спать пока не собирался и, устроившись в кровати Тэхена с банкой колы, ткнул на детский канал — вновь транслировали неустаревающую классику. На этом мультфильме рос Чонгук и, наверное, несколько поколений до него. — М, классный мульт, мне нравился в детстве, — Тэхен, в одном полотенце на бедрах, прошел к стулу, через спинку которого была перекинута футболка. Он решил, что теперь порезы на предплечье можно будет так или иначе списать на Чанеля, если Чонгук вдруг заметит, хотя это было маловероятно, потому что они уже достаточно затянулись. — Зато матери моей не нравился. Если видела, что смотрю, стучала по башке пультом. Считала, что развращает и портит психику, — он продел влажную голову через футболку, и на вороте остались мокрые следы. Чонгук, позабыв про телевизор, жадно наблюдал за его движениями. Грудные мышцы напряглись и сократились, вены корнями могучего дерева изгибались на смуглой коже, словно на лесной глинистой почве. — Как будто побои не портят, — он криво усмехнулся. — Но я все равно посмотрел все серии. Тэхен освободился от полотенца и подобрал со стула трусы. Чонгук уронил взгляд до его таза и влил в себя полбанки газировки, но его охватила только большая жажда. — Тэ! — Тэхен поправил трусы и удивленно поднял ресницы на выкрик младшего. — Пообещай, что к возвращению в Сеул вылечишься! — Гук-и… — он забрался в кровать с другой стороны, — я схожу к врачу и скажу тебе, как продвигается лечение, договорились? Лежа рядом с Чонгуком вот так просто, без навязчивых приставаний, он ощущал покой и умиротворение. В обволакивающей уютной дремоте ему вспомнились те одинокие годы, когда он искал того, кому сможет подарить семью, и того, кто сможет дать ему любовь, которую ему родители не дали. А Чонгук искал того, кому сможет подарить любовь, и того, кто сможет дать ему семью, которой у него не было. Возможно, он с самого начала подсознательно считал его младшим братом, но они оба не поняли этого вовремя? — Да, конечно! — Чонгук опрокинул банку, оставляя пальцами вмятины на ней, и отставил на тумбу, а затем сполз с подушки на плечо старшего и приложился губами к ключичной косточке. — Тэ, давай включу что-нибудь другое, — он пальцем поигрался с оттопырившимся воротником. Озадаченный отсутствием ответа, он устремил зрачки кверху — старший уже заклевал носом под хаотичные шумы и нелепые звуковые эффекты старого мультфильма. Чонгук привстал на локоть и заботливо провел ладонью по голове Тэхена, будто желая найти там шишку от удара пультом. И сегодня он снова принял удар на себя. Чонгук выключил свет и телевизор и подлез под одеяло — хотя спать не хотелось, хотелось побыть с Тэхеном подольше.

***

Когда Бан Чан уже собрался откланиваться, обоснованно рассудив, что Пак Джинен, расхлябанно развалившийся на диване с опустевшим штофом в руке, закончил с ним на сегодня и едва ли способен даже продолжать осыпать его проклятиями, не говоря уже о том, чтобы внятно давать какие-либо распоряжения, послышался вялый скрипучий голос: — И-и-и… вот еще что: почитай чего-нибудь из права, законы там посмотри… Один важный человек пригласил… меня на одно ва-а-ажное меропри-при-приятие… Ты тоже пойдешь…В качестве этого, моего ассистента… Так что не опозорься. — Важный человек? Разве мне не следует знать, о ком идет речь, раз вы берете меня с собой? — Щ-щ-щенок! Умный стал такой, да? — взъерепенился Пак Джинен, потрясая штофом. — Проваливай! Сколько вопросов на сантиметр квадратный речи! Бан Чан раздраженно поклонился и вышел. У него были некоторые догадки по поводу того, о ком и о каком мероприятии мог говорить прокурор, но придется подождать, пока он протрезвеет, чтобы получить достоверные ответы. По дороге домой он пытался привести мысли в порядок. Раздражение от постоянных нападок жалкого человечишки, который возомнил о себе невесть чего, хотя это он, Бан Чан, и его люди делали всю работу, результатами которой он мог хоть как-то гордиться, сдавливало глотку. Хотелось выорать эту несправедливую обиду, но ни власти, ни ресурсов, необходимых, чтобы противопоставить что-то Пак Джинену, у него не было, и приходилось терпеть. Терпеть и продолжать хорошо делать свою работу, параллельно выискивая пути, по которым можно будет сбежать из-под этого удушающего патронажа. Для этого нужно было проворно лавировать между потребностями и возможностями, искать опору на стороне, но не позволять втянуть себя в еще одни неравные отношения, защищать свои слабости и хранить в тайне то, что они могли назвать своей силой, до поры до времени, до востребования, закусывая губы и выжидая ради какого-то эфемерного шанса, который может подвернуться в будущем. Бан Чан понимал, и чем дальше, тем явственнее, что прокурор едва ли будет благодарен им, даже если его дело выгорит и все сложится ровно так, как он планирует. Конечно, они ведь кучка беспризорников, извращенцев и неуравновешенных шизоидов, которых он подобрал с улицы. Пак Джинен хотел выкопать яму для Чамчви, но в окрестностях валялась только грязная измазанная испражнениями лопата, которую пришлось с отвращением взять в руки и морщиться от ее тошнотворного смрада каждый раз, когда ком сырой земли вырезался из очертаний будущей могилы. Как только работа будет завершена, вероятнее всего, лопата полетит в яму следом за теми, для кого ее вырыли. Бан Чан это понимал и, несмотря на то, что они подбирались к Чамчви все ближе и ближе, а времени, возможно, уже совсем не осталось, не отказывался от надежды спасти себя и тех, кто доверял ему, в последний момент. Однако сейчас, пока от Пак Джинена не поступало новых конкретных указаний, кроме того, что «бодры» нужно говорить бодрее, а «веселы» — веселее и в кратчайшие сроки освоить основы юриспруденции, сосредоточиться нужно было именно на этом. Благодаря размашистой помощи Христофора Ли, к счастью, Бан Чан вполне мог позволить себе вспомнить далекое детство, когда он сидел над учебниками и вчитывался в малопонятные слова. Когда же такое было-то в последний раз? Точно до его приезда в Корею. Далекие времена, когда Бан Чан был простым школьником. Не самым обычным, вполне выдающимся, особенно в спорте, но все же простым. С простыми проблемами, вроде сложных домашних заданий и вредных учителей, вроде контрольных и разборок с ребятами из параллельного класса за звание лучшего класса в параллели, вроде обязанностей старосты, который должен передавать болеющим и прогульщикам пламенные приветы от классного руководителя, вроде дилеммы, пойти ли к друзьям поиграть в приставку или пойти домой подготовиться в тесту, вроде подработки после занятий, чтобы накопить на новые кроссовки или ласты, вроде тревожных мыслей о будущем, в котором он может не найти себе места. Теперь все эти переживания казались смешными и мелкими, и Бан Чан хотел бы сказать младшему себе, чтобы он не тратил слишком много времени на бессмысленную и безысходную рефлексию, а вместо этого радовался тому, как, на самом деле, беззаботно живет, но правда была в том, что тогда это было действительно важно. Так же, как сейчас важно, чтобы Чонин внимательно фиксировал всю важную информацию из квартиры, где живет Чон Чонгук; чтобы Феликс бесперебойно мог инструктировать вновь прибывших; чтобы каждый был занят своим делом во имя… Во имя разгрома Чамчви? Во имя выполнения приказа этой мерзкой жабы Пак Джинена? Бан Чан оторвал взгляд от учебника для первого курса юридического факультета, в котором уже несколько страниц не понимал, что происходит, и задумался. Если «важное мероприятие» будет представлять собой то, что он думает, то было бы неплохо познакомиться там с кем-то, кто мог бы стать их планом «Б». Христофор Ли и его опека это прекрасно, но при наихудшем раскладе, который теперь все больше представлялся Бан Чану единственным возможным, он вытащит из-за решетки только Феликса. И то не факт. Было бы неплохо найти кого-то в Корее, чтобы балансировать между Пак Джиненом и третьей стороной. Кого-то, кто так же зависим от теневой стороны своей блистательной жизни, как Пак Джинен, и кому пригодилось бы небольшое подспорье. Он устало выдохнул и снова вернулся к новейшей истории корейского права.

***

— Так, я же в итоге правильно понял, что он куда-то сваливает? — Чонин, убедившись, что из динамиков уже несколько минут не доносится ничего, кроме слабых фоновых шумов телевизора, повернулся к Сынмину, но с удивлением обнаружил, что того в комнате не было. Он раздраженно вздохнул, досадуя оттого, что теперь ему было не с кем поговорить, и обреченно потянулся за телефоном, понимая, что Чонгуку-хену, кажется, в ближайшее время тоже будет не с кем поговорить, поэтому он непременно напишет ему, а значит, хочешь не хочешь, нужно быть на связи, чтобы немедленно поддержать разговор. Необходимости в таком рвении со стороны Чонина, конечно, не было, потому что Чонгук и без того прекрасно шел на контакт, но кто знает, в данном случае лучше переборщить с внимательностью, чем позволить ему сорваться с крючка. — Ну что, как там этот утырок? — в комнате, вместо Сынмина, нарисовался Минхо. — Да как обычно, хен. «Тэ-Тэ-Тэ» да «Тэ-Тэ-Тэ». А ты Сынмина не видел? — Так только что же вышел отсюда, — удивился Минхо, присаживаясь на краешек стола и заглядывая в монитор, хотя там не было ровным счетом ничего, что могло бы указать ему на то, как там «утырок». — Чани-хен съездил к этому кринжовому дядьке, и что мы услышали по его возвращении? «Чамчви должны были быть схвачены еще вчера, а вы чем занимаетесь?» — Ну знаешь, любой бы испугался, если бы ему такое… прислали. О Господи, я даже думать об этом не хочу! Не видел его в жизни ни разу, а все равно как будто перед глазами стоит! — Может, для него это угроза, а для нас стартовый свисток. — При всем моем, — закатил глаза Чонин, что-то набирая на клавиатуре, так что экран внезапно покрылся мелкими строчками кодов. — Мы делаем все что возможно. Пусть бы этот прокуроришко посидел послушал эту аудиодраму, одновременно отбивая хакерские атаки. — Что, они опять начали? — Да они и не прекращали, — Чонин сосредоточенно нахмурился, но длинная челка мешала ему, и он яростно сдувал ее с лица. Минхо фыркнул. — Сиди, — он не дал Чонину отвлечься от борьбы с виртуальным врагом, когда тот почувствовал пальцы в своих волосах. — А что, очень миленько. Чонин с хвостиком-пальмочкой на макушке, хмуро сверлящий глазами беснующийся экран, выглядел комично, если бы речь не шла о том, что сейчас хакер или хакеры Чамчви отчаянно пытаются вычислить их физический адрес, а может, напустить вирусов, а может, еще черт знает что сделать, Минхо был не силен во всей этой компьютерной лабуде. Наконец, Чонин пару раз моргнул, проверяя, не возобновится ли атака, и облегченно выдохнул. — А вообще, палач Чамчви вроде как собирается свинтить куда-то на следующей неделе, — сообщил Чонин, вспоминая, чем интересным он может поделиться с хеном. — О? Романтический круиз? — Не-а, «зайка» останется тут. По крайней мере, слышал какое-то сопливое нытье, мол, возвращайся скорее или что-то в этом духе, не помню уже. Минхо вперил взгляд в пол, и его глаза постепенно округлялись все больше и больше. Он мелко потеребил пальцы, внезапно оттолкнулся от стола и прошелся по комнате. — Чонин-а… Разве это не прекрасная возможность? Чонин озадаченно посмотрел на Минхо, взгляд которого заискрился недобрым, зловещим свечением. — Что ты предлагаешь, хен? — Подумай сам, палач уедет, его обожаемая зайка останется без присмотра… Сколько ты уже прослушиваешь их долбаное семейное гнездышко? Они нихрена не говорят по делу! Что мы узнали за это время такого, что приблизило бы нас к разгрому Чамчви? С гулькин нос! Одни страдания трех идиотов. Это все здорово и прекрасно, но нам надо ускориться! — Хен… — Под лежачий камень вода не течет, мы попробовали по-твоему, теперь давай по-моему… — Ты хочешь выманить Чонгука-хена? — И задать пару вопросов. — Он не станет отвечать. Вот поверь мне на слово, это не сработает. Мы только подставимся. — Не смеши! — Минхо напирал, неосознанно повышая голос. — Мы давно подставились! Еще даже до того, как Феликс грохнул того прихвостня. Мы не можем больше тянуть, а такой возможности, как сейчас, может больше не представиться! Если все пойдет удачно, мы их спровоцируем еще до того, как палач вернется, там же останется Пак Чимин? Он забьет тревогу для нас. — Так ты хочешь информацию выудить или еще больше разозлить Чамчви? — Нам и то и другое сгодится. Мы топчемся на месте уже слишком долго, — Минхо зачесал волосы назад, но они тут же снова рассыпались по бокам. — Послушай, папаша Феликса прислал нам орды своих головорезов, мы буквально усилили все мелкие точки в Пхохане, на пути в Сеул, в трущобах… — Достижения, конечно, высший сорт. — Брать штурмом большие заведения рискованно, особенно сейчас, а такие мелочи Чамчви не удостаивают своим вниманием, поэтому они даже не заметят, как в какой-то момент единственным сухим местом останется то, где они стоят. А вокруг — трясина! Нет, ты просто не видел эти отчеты! Такими темпами мы можем начать сбывать дурь через «7/11», выставлять на прилавках вместо сахара. Буквально первая дополненная партия вызвала сомнения, потому что мы обрушили цены, как сказал Феликс, а сейчас — в Пхохане разве что пуноппаны не из кокса пекут. Чонин не моргая смотрел на Минхо. — Пиши ему.

***

В Пусане было откровенно нечем заняться. Хотя жаловаться на нехватку мужчин в жизни было грешно, Тэхен для разнообразия решил заглянуть не в Cherry Bomb, а в Heaven. Время близилось к восьми, поток посетителей начинал увеличиваться, но большинство мест в партере пустовало — важные гости прибудут позже, на более важную программу. Тэхен, неожиданно оказавшись полноправным владетелем этого заведения, занял столик в центре партера. Он повертел в руках программу выступлений и недовольно поболтал виски в стакане. Все исполнители выглядели младше возраста совершеннолетия, несмотря на информацию в черной брошюре, заявляющую обратное. Может, он совсем оторвался от молодежи и разучился определять возраст молодых людей, но разве, например, этому мальчику с детскими щечками на фотографии могло быть девятнадцать? Во-первых, он сейчас пошпыняет Ким Донена, во-вторых, докопается по этому поводу до Чимина — это уж совсем не по-людски. Ему вспомнился хриплый плач незнакомца: «Знаешь, какая тяжелая жизнь у него была? Попал по малолетству в бордель!». Он еще тогда ответил, мол, «вот мрази», а теперь обнаружилось, что они тоже таким занимаются. Вот так новости. — Здорово живешь, брат Ким! — грузный мужчина с раскосыми глазами в кирзовых сапогах упал в соседнее кресло. Вслед за ним по партеру растеклась группа местных вооруженных контрабандистов. — Ты че тут, где праведника посеял? Тэхен привстал, отвечая на рукопожатие, и завалился обратно, игнорируя злорадную колкость: — Да у нас же в Сеуле сейчас суматоха, он там нужнее. — Кокаиновая шпана туда перебралась что ли? Слушай, тут кокса высыпало больше, чем снега зимой. Я сначала было подумал, вы сменили сырье. Главарь контрабандистов даже не стал ознакамливаться с меню и сразу заказал кувшинчик горячего саке. В заведении такого уровня, по ему мнению, обязаны всячески ублажать гостей. Официантка, подзуживаемая Ким Доненом, услужливо наполнила их чаши самой дорогой водкой — все-таки главари двух крупнейших банд города редко удостаивали их клуб вниманием. Тэхен собирался ограничиться виски, но опасался обидеть вспыльчивого партнера, поэтому тоже опрокинул стопку. — Слышал что-нибудь про Христофора Ли? — А, этот старый волк… — мужчина схаркнул, — с ним дело иметь — только мозги себе ебать. Думаете, его наркота? — Походу да, ну а чья еще? На столе материализовались пиалочки с маринованными овощами и соленьями. — Да хер его знает, нас, вон, в Пхохане с нашей ниши выбили недавно — конкуренты кому-то сбыли всю партию сразу и все — бабки при них, оружие никому не нужно. — Так давай мы купим партию, нам лишним оно не будет. Бандит разошелся в раскатистом гоготе: — А вам-то на кой еще стволы, у вас даже шлюхи уже научились стрелять. — Ты о чем? — Тэхен закусил теплый алкоголь хрустящей редькой, пытаясь сохранять спокойствие. Грызться с этим человеком было себе дороже. — А че, нет сегодня этого «киллера» в программе? — он, сминая страницу за страницей сальными пальцами, долистал брошюру до конца. — Жаль, хорошее шоу показал в прошлый раз! — Ты имеешь в виду, что танцовщик тут стрелял? — Не знал? — глумливо усмехнулся контрабандист. «Среди них есть бывший работник клуба Хван Хенджин. Снайпер». — А как он выглядел? — Да я разве ж помню. Шпала такая, весь в черном, а волосы белыми паклями висят. Но продолжать разговор о бывшем танцоре не имело смысла, потому что внимание мужчин привлек нынешний танцор, открывающий программу. Кровавый свет софитов устремился на мальчика с большими миндалевидными глазами. Он был одет в шелковую сорочку с кружевным воротом. Тэхен проверил в брошюре название номера: «обращение в вампира». Танцор действительно мученически извивался на темной сцене, пока, наконец, не расстегнул все свои рубиновые пуговицы, обнажая тощие ребра и впалый живот. Главарь контрабандистов одобрительно зааплодировал, подчиненные, как гиены, повторили за ним. — Брат, этого мальца не трогай, он мой, — Тэхен махнул коллеге на прощание и покинул помещение, пока еще мог сдержаться. Вечером, после того как он выслушал сетование Чонгука насчет осточертевших четырех стен — хотя стен в их апартаментах вообще-то было гораздо больше — и подискутировал с Чимином о допустимых границах моральных норм, мысли Тэхена вернулись к Хван Хенджину. Он ввел его имя в поиск в разделе новостей. Первые результаты выдали совершенно нерелевантную информацию, однако в старых заметках региональных сайтов он нашел сообщение о самоубийстве малолетнего преступника Хван Хенджина, раскаявшегося в содеянном. Тэхен кликнул по заголовку и открыл некролог: писали, что победитель престижных национальных соревнований по стрельбе травил и морально унижал конкурентов, а после победы и вовсе настолько возгордился, что вступил с серебряным призером в перепалку и пристрелил беззащитного мальчика. — Нет, ну все-таки знатная хуйня, — сказал он самому себе в зеркале, пока вычесывал спутавшиеся в комок волосы. — Парнишка, конечно, попал из огня да в полымя. «Ликс тебя ждет((( — Окс пон скор буду — Джини сори не могли бы вы потише» — Чимин показывал ему и Чонгуку переписки Хан Джисона. — Походу эта мелкая дрянь выкупила бедного Хвана в личное пользование, — он вырвал узелок волос, который упорно не распутывался, отчего поморщился. — Все еще по его тупой шляпе было ясно. Следующим вечером Тэхен направился прямиком к стойке администратора. — Отведи меня к мальчику, который вчера изображал вампира. Донен, не в силах сдержать понимающий оскал, без лишних слов провел босса на второй этаж. Личные предпочтения лохматого наместника из Сеула его не интересовали — главное, что он выполнил обещание и посодействовал его назначению на должность управляющего. А официальный начальник, Пак Чимин, и вовсе ни разу не появлялся и его покоя не нарушал. — Принцесса, тебя требует хозяин собственной персоной, так что обслужи по высшему разряду, — он без стука толкнул хлипкую дверь в комнату мальчика. Парнишка, устало наводящий повседневный марафет, моментально отбросил тюбик тонального крема и склонился в поклоне на девяноста градусов. Тэхен ступил в комнату: — Все, катись отсюда, — и захлопнул дверь перед носом Донена. Сделав всего шаг в тесной комнатушке, мужчина достиг кровати. Мальчика уже давно стращали патлатым извращенцем, угрожая продать ему в личное пользование за непослушание. Говорили, он любит играть ножом с жертвами, вырезая узор астры на их дрожащих телах. И действительно — у него за поясом виднелся нож. Ну конечно, у него кинк на кровь, вот его и привлекла вампирская фантазия. Только мужчина коснулся гладкой простыни, как мальчик обвил его шею, источающую душный землистый запах, и неловко забрался на расставленные бедра. — Хозяин, рад служить вам. — Сколько тебе лет? — Девятнадцать, хозяин, — парень, ластясь к крепкому торсу, стянул куртку с неподвижно сидящего мужчины. Похоже, мужчина считал выше своего достоинства прикасаться к нему и отказывался идти навстречу. Сложно угодить такому, а ошибка может стоить жизни. — Я спросил, сколько тебе лет?! — Тэхен вскочил и толкнул его на кровать. — Х-хозяин х-хочет быть папочкой? — на долю секунды мальчик позволил страху исказить его лицо, однако почти сразу собрался и игриво поднял уголки аккуратных губок. — Я буду вашим малышом, — он перевернулся на спину и соблазнительно развел ноги. — Да господи, — Тэхен обхватил большими руками его тонкие бледные локти, упирающиеся в матрас, и дернул на себя, заставляя выпрямиться. — Сядь ты нормально уже. — Сам он уселся на пуф у туалетного столика. — Как ты сюда попал? — Нам запрещено об этом рассказывать, — парень недоуменно поправил задравшиеся короткие шортики и инстинктивно прикрыл ладонями пах. — Малыш, — Тэхен скрипнул зубами оттого, насколько это противно и пошло звучало, надо узнать его имя, наконец, — я хозяин Heaven, я имею право спрашивать что угодно, а ты должен отвечать. — Прошу, накажите меня, хозяин! — танцор переполз к краю кровати и зарылся головой в одеяло, выпячивая ягодицы. — Боже ж ты мой, — Тэхен сжал его плечи и отлепил от постели. Мальчик весь скукожился и боязливо косился на него исподлобья. — Давай так: ты сирота? — Как вы узнали? — от удивления парнишка забылся и посмотрел мужчине в янтарные глаза. Они не были похожи на остекленевшие от звериной похоти глаза всех тех мужчин. — В каком приюте или детдоме ты воспитывался? — Тэхен отпустил его и вернулся на пуф, успокоенный удачным зрительным контактом. — В католическом… — промямлил тот, стыдливо пряча взор. Он давно отринул Бога. — Который еще с таким дурацким фонтаном? — Тэхен обрисовал руками траекторию струй фонтана. — Хозяин тоже оттуда? — Ебануться, — вместо ответа изумленно выдохнул Тэхен и взъерошил затылок, а потом снова взглянул на танцора. Ему живо представился Чонгук на его месте — такой же зашуганный и потерянный, готовый беспрекословно выполнить любой приказ. Ему ведь тоже могло не повезти, его могли точно так же продать. Нет уж, пусть лучше зайка пререкается с ним, чем позволяет творить с собой такое. — Пойдем. Тэхен, не оборачиваясь, спустился на первый этаж. Мальчик растерянно засеменил за ним — хозяин снимает его на ночь и собирается отвезти для утех к себе, чтобы разыграть какую-нибудь ролевую игру? — Забираю его, с господином Паком сам все улажу, не переживай, — Тэхен потеребил Донена за плечо, считав недовольство на его лице. Донен возмутился еще больше — повадка начальника тормошить его за плечи раздражала. — Но, господин Ким, это ж такие убытки! — Донен, ты глухой? — зыкнул Тэхен и неосознанно схватил выкатившего в ужасе глаза мальчика за запястье. — Перевезешь все его вещи ко мне сегодня. Бывай! Всю недолгую дорогу господин Ким с кем-то бурно ругался по телефону. В динамиках лишь трещало ворчливое шипение, но зато рявканье хозяина было слышно прекрасно: — Нормально тебе, что они почти все несовершеннолетние? — Да, душа моя, мне нормально отрубать головы! — Разница огромная! И вообще, я ему сказал: называешь имя лидера — отпускаю. — Ну прости, душа моя, для меня решение босса тоже неожиданное. — Ладно, не бурчи. Все, до связи, люблю. Слушая странный разговор на повышенных тонах, который закончился не взаимными проклятиями, а примирительным увещеванием, и затем стоя в лифте престижного жилого комплекса, по размеру казавшимся больше его комнатушки, мальчик накрутил себя до того, что теперь положение личной подстилки главного головореза города — вопрос пары минут, отделявших его от апартаментов. Два амбала у двери не оставляли возможности даже помыслить о побеге. Однако господин Ким просто закинул куртку на крючок и выбрался из туфель, притаптывая их задники. Хозяин остановился у дивана в гостиной — квартира мало чем отличалась от жилищ других богатых клиентов. Только фотография трех парней на стене в коридоре разнилась со сложившимся впечатлением. На фото хозяин на пяток лет моложе стоял по центру и обнимал двух других мужчин — рыжего, хмуро дувшего губы, и шатена, сморщившего нос в улыбке. — Зовут-то тебя как? — Ян Чонвон, хозяин Ким, — мальчик замялся на коврике в прихожей. Мужчина прислонился к подлокотнику дивана и скрестил руки на груди: — Для начала зови меня господином Кимом — чтобы звать боссом не дорос еще. Пока мы в Пусане, будешь, как хвостик, везде за мной, усек? Вернемся в Сеул — начнешь тренироваться, может, что путное выйдет. Спишь здесь, готовка на тебе, ясно? Мне изысков не надо, просто чтобы всегда что-то было. Остальным занимается горничная. И давай сразу обговорим, Ян Чонвон: если кому проболтаешься о чем-то, что видел, — отсеку башку. Сбежишь — найду и использую по назначению. Ты все понял? Чонвон кротко кивнул.

***

За последние сутки Феликс на своей шкуре ощутил, как тяжело работать оператором колл-центра. Бан Чан, получив несколько звонков от командиров отрядов, посланных Христофором Ли вдогонку, поставил переадресацию на Ли-младшего, чтобы тот сам разбирался с подчиненными, которых отец ему одолжил. Это возымело двойной эффект. С одной стороны, разгрузило Бан Чана, с другой — способствовало большей отдаче со стороны новых подчиненных. Несмотря на то, что Христофор Ли признал некоего «Господина Бана» лицом, уполномоченным отдавать приказы самому «молодому господину», лично ему на верность никто не присягал, а поверить на слово в авторитет незнакомца было не по понятиям отпетых австралийских бандитов. Однако тон разговора внезапно менялся до неузнаваемости, стоило им услышать на другом конце провода знакомую хрипотцу и ехидно-властные нотки; молодого господина тут же признавали и далее безропотно внимали любым указаниям. Это было удобно, а еще позволяло занять Феликса, чье ментальное здоровье держалось на каких-то весьма ненадежных опорах и норовило снова пошатнуться в любой момент, стоило оставить его без дела. Зато теперь Феликс стал чуть не самым загруженным членом банды: возложенная на него ответственность за «австралийское подразделение» сделала его неожиданно вездесущим и всезнающим. Все, что делали новые подчиненные на местах, доходило до его ушей в течение часа. Прибыла очередная поставка? Феликс знает, в какой док стало судно. Сбыли партию товара? У Феликса есть список дилеров и перекупщиков. Устроили перестрелку в трущобах? Феликс в курсе, сколько было выстрелов с каждой стороны, какими патронами и почему это удастся спихнуть на вьетнамских гангстеров. — Я, конечно, понимаю, что ты австралиец и тебя дела нашей страны мало заботят, но ты хочешь сторчать всю Корею? Может, лучше сразу герыч начнем толкать? — Извини? — Феликс недоуменно захлопал глазками на Сынмина, который ворвался в комнату слишком внезапно и заговорил слишком резко. — Просто решил напомнить тебе, что наша цель — Чамчви, а не ни в чем не повинное население, на которое ты обрушил такое количество наркоты, — Сынмин скрестил руки на груди, его небольшие глаза сузились в холодные, будто бы невидящие щелки. — Я обрушил? — Феликс в конец опешил и не до конца понимал, в чем он провинился перед товарищем и с чего вообще надо начать. — Мы работаем все вместе, я тоже тебе напомню. — А кто отдал приказ снизить цены до такой степени, что дешевле купить дозу, чем кимпаб на ужин? — Чамчви начали выбивать нас оттуда, откуда мы начинали. У них более мощная сеть, и мы до сих пор не знаем, кто именно и как их прикрывает, поэтому нельзя идти напролом против их людей или пытаться силой отбивать заведения. Товарная война — это все, что нам остается сейчас, я думал, тебе это ясно. — Ты видел, что пишут в сети? Им там даже уже не удается скрывать, что наркодиспансеры переполнены. А заголовки? «Пхохан — новая столица корейской наркоторговли?» — Блогеры много чего тебе понапишут, — хмыкнул Феликс, снова отворачиваясь к записям. — Феликс! — голос Сынмина сломался о какую-то острую эмоцию. — Должен… Должен быть другой способ. Только сейчас до Феликса дошло, почему Сынмин, обычно такой спокойный, рассудительный, мудрый Сынмин, был на взводе. Они не так много общались и нельзя сказать, что часто говорили по душам, но в общих чертах, от Чанбина, Феликс слышал о том, что Сынмин присоединился к ним ради мести за брата, который погиб из-за «Астр». — Минни, прости, я… не подумал, — Феликс виновато потупился. Кажется, раньше он бы встал и раскрыл руки для объятий, но в последнее время сердце дало трещину, и через нее сквозняком выдувало все душевное тепло.

***

Семья Сынмина была небогатой. Тот самый недосредний класс, который вроде бы может позволить себе отправить старшего сына учиться в университет, жить в сухом и теплом доме, всегда иметь редьку и кимчи к рамену, но в остальном должен считать каждую копейку. Отец работал водителем грузовика, развозившего продукты в круглосуточные магазинчики, мать была воспитательницей в детском саду. Пожалуй, это была счастливая небогатая семья. Когда они вчетвером собирались за низеньким столом в комнате, обставленной наполовину бабушкиным наследством, наполовину мебелью, подаренной родителям на свадьбу, Сынмин чувствовал себя вполне счастливым. Еда, кров и близкие были вчера, сегодня, завтра, а что там ждет где-то далеко, он не задумывался. Когда брат поступил в университет, еще и по спортивной квоте, радости семейства Кимов не было предела. Мать говорила, чтобы Сынмин непременно брал пример со старшего брата, рос таким же умничкой и порадовал родителей на старости лет. Сынмин, впрочем, и без ее слов восхищался братом, довольно смекалистым, хотя и не слишком усидчивым, трудолюбивым и целеустремленным. Казалось, что сбежал из какой-то романтической дорамы: такой простой и хороший парень, Сынмин со дня на день ждал, когда же удастся застукать брата за перепиской с какой-нибудь симпатичной сокурсницей. Особенно после того, как брат однажды вернулся глубоко за полночь, пробравшись в их с Сынмином комнатушку через окно, выходящее на задний двор, где в заборе была щель, и, дыхнув в лицо младшему слезоточивым перегаром, сообщил, что они с одногруппниками ходили в «клу-у-у-э-эб». Брат Сынмина был не из тех, кто шатается по клубам, даже самому Сынмину было ясно, что это был его первый опыт, но, глядя на счастливую улыбку брата, обнимающего свой рюкзак вместо подушки, можно было только порадоваться за него и его начавшуюся, как Сынмин тогда думал, «взрослую жизнь». Походы в «клуб» стали обыденностью, как и молчаливость брата. Он все чаще стал оставаться «с ночевкой у друзей, которые живут близко к универу», просить деньги то на пособие, которое продается только в университетском магазине, то на обед, потому что неожиданно подскочили цены в столовой, то, просто ничего не объясняя, просил денег, а на вопросы о том, зачем, уклончиво говорил, что они ему нужны и все. Это началось незаметно, постепенно, как любая другая странность, с которой сталкивается человек, оказавшись в новых и непривычных условиях. Не менее странно было то, что в университете, например, были электронные пропуска или окна, которые открываются только на несчастные 15 градусов, чтобы никто не решил уйти из аудитории и жизни после оглашения оценок за тест. Другими словами, в числе прочих странностей изменения в поведении брата не казались такими уж странными. Он худел, серел, говорил, что сильно устает и их слишком загружают в университете. И в это тоже легко верилось. Верилось именно потому, что его брат был таким человеком, каким помнил его Сынмин. Умным, трудолюбивым, целеустремленным. Но он таким уже не был. Однажды Сынмин, все еще не теряющий надежды однажды застукать брата за перепиской с какой-нибудь длинноволосой нуной, увидел, как тот судорожно строчит кому-то сообщения, скрючившись на приступке заднего крыльца. Его попытка выхватить телефон была пресечена практически животным рычанием и таким неожиданно развязным потоком мата, что Сынмин ошалело упал на зад, разглядывая неожиданно незнакомого человека перед собой. С того случая прошло какое-то время. Сынмин не мог отделаться от мысли, что, возможно, изменения, происходящие с его братом, могут быть как-то связаны с тем, что он скрывал в своем телефоне, потому что теперь списывать все на тяжелую и непонятную жизнь студента было невозможно. Догадки были самые разнообразные: он взял в долг и скрывается от написывающих ему кредиторов, он попал в секту, он ввязался в какие-то махинации, проигрался, связался с плохой компанией или, наоборот, перешел дорогу плохой компании. Вариантов было слишком много, но ясно было одно: деньги, которые ему постоянно были нужны, он тратил явно не на еду. Брат охранял свой телефон бдительно, поэтому выкрасть его оказалось делом гораздо более сложным, чем Сынмин рассчитывал изначально. И все же в один судьбоносный день ему это удалось. К счастью, изменения не коснулись хотя бы пароля для разблокировки экрана. Сынмин, наконец, смог докопаться до правды. Правды, которая оказалась страшнее, чем он мог себе представить. — Что ты делаешь? — пошатываясь, старший брат прислонился к дверному косяку. Осунувшийся, с иссиня-бурыми синяками под глазами, впалыми щеками, потрескавшимися кровоточащими губами, поредевшими волосами. Только сейчас Сынмин ужаснулся тому, как далеко все зашло. Как они могли этого не замечать? Как они могли не понять? Как они могли допустить такое? — Дай сюда телефон. Теперь они оба знали, и знали, что знают. — Хен. Хен! Давай сходим к врачу? Ты сможешь бросить, я уверен… — Заткнись! — рявкнул брат, выдергивая телефон из рук Сынмина. — Что ты знаешь? Ты! Что ты можешь об этом знать?! Возможно, он хотел сказать что-то еще, но отголоски прежних теплых братских чувств не позволили ему обозвать Сынмина снова. Он взял телефон и молча ушел. Да, конечно, наверное, брат уже не раз пытался бросить, он ведь такой целеустремленный, такой сильный, не может быть, чтобы он не пытался, он пытался, но не получилось, Сынмин не должен был так просто говорить об этом, ведь он действительно не понимает, что испытывает его брат сейчас. Он пытался, но ему не хватает поддержки. В такой ситуации семья должна стать опорой, поддержкой, вместе они наверняка смогут пройти через это! Сынмин готов пожертвовать своим поступлением в университет, если придется ухаживать за братом или если придется потратить все деньги на реабилитацию. Да, Сынмин непременно постарается, здоровье брата важнее, он найдет подработку, или две, или три. Все вместе они что-нибудь придумают. В тот же вечер Сынмин рассказал родителям, стараясь зайти насколько возможно издалека, выдавая все за свои предположения и следя за реакцией родителей, которые только с озадаченной настороженностью слушали его, не понимая толком, к чему клонит ни с того ни с сего младшенький. Родители, для которых наркотики были чем-то настолько же далеким от жизни простых мирных жителей, как и тюремное заключение или кругосветное путешествие на собственной яхте, никак не могли связать их дорогого первенца с чем-то настолько диким, что показывают только в криминальных дорамах и что затрагивает только людей крайне и крайне неблагополучных, либо чрезмерно богатых. Когда же Сынмин, наконец, вывалил все, что знал, видел и наблюдал за это время, родители, кажется, допустили зернышку сомнений прорасти. Через пару дней состоялся серьезный разговор отца со старшим братом. Мать плакала, отец кричал — впервые, за все время, сколько Сынмин осознавал себя, — а брат молча сидел, глядя в пол. Сынмину казалось, что он даже радовался, улыбался чему-то. Возможно, надеялся, что ему помогут преодолеть зависимость? А может быть, просто как раз был под кайфом. Потом началось долгое и мучительное лечение. И траты. Траты, траты, траты. На сборы в диспансер, на дорогу, на оформление, на анализы, на сменную одежду, на препараты, на все, на каждый глоток воздуха. За полгода осунулись уже они все, а не только брат. Отец работал по три смены, мать начала давать частные уроки помимо работы в детском саду, Сынмин тоже пытался привносить свою лепту, но денег катастрофически не хватало. То ли видя жалкие потуги семьи потянуть лечение нерадивого отпрыска, то ли действительно уверившись в исцелении пациента, лечащий врач спустя полгода сообщил, что брата Сынмина можно выписывать. Конечно, он выглядел немного лучше, но Сынмин все равно не мог узнать его, словно это был уже необратимо другой человек, посмотревший в глаза смерти и увидевший в них нечто привлекательное. Его возвращение домой сопровождалось неловким молчанием и натянутой атмосферой, словно любое неосторожное слово могло проломить тонкий, едва схватившийся лед. За то время, что брат был на реабилитации, многое дома изменилось. Было продано все, что можно было продать, уютный дом опустел, обнажая пошарпанные стены, обои с которых были содраны и сданы в макулатуру. Теперь они дрожали и неловко ежились всей семьей: брат — от нарушений в нервной системе, родители — от холода, а Сынмин — от страха и предчувствия чего-то недоброго. Он пришел домой после подработки, уставший, но убедивший себя, что хотя бы теперь все налаживается и скоро брат снова будет совсем здоров. Но когда он вошел в комнату, то увидел брата, лежащего на полу в какой-то странной неестественной позе. Сынмин был бы рад подумать, что брат просто заснул, он много спал после возвращения из наркодиспансера, и врач сказал, что это нормально, но тут его взгляд зацепился за маленький прозрачный пакетик, в котором лежало две аккуратные белые таблетки. Крики, слезы, просьбы очнуться — ничего этого не было. Сынмин сидел, положив голову брата себе на колени и гладил его по медленно остывающей щеке, пока домой не пришли родители. Что было дальше, он не помнил. — Извини, я знаю, что твой брат умер от передозировки, — повторил Феликс еле слышно. — Он знал, что уже не сможет бросить, и не хотел быть обузой, — Сынмин перебрал пальцами в кармане худи. — То есть он… — Тебе должно быть лучше меня известно, что передозировку легко словить от героина, а не от таких таблеток. Он умышленно принял несколько. На столе лежал листок и ручка, но он так ничего и не написал. Струсил. Дурак.

***

Сокджин получил приглашение от депутата О Ёнгёна на прием, который он устраивает в честь выдвижения своей кандидатуры на президентской гонке. По просьбе Намджуна он узнал, возможно ли привести с собой еще кого-то. Депутат и так был рад познакомиться с окружением перспективного молодого адвоката, а как услышал, что прибудет небезызвестный председатель международной фармацевтической компании, занимающей огромную долю на рынке лекарств во всей Азии, которого депутату О не так давно представили, предложил оформить приглашения на нескольких персон. На совещании было решено, что Хосок как директор логистической фирмы и Чимин как владелец крупной сети увеселительных заведений, в одном из которых О Ёнген уже организовывал однажды торжество, тоже должны присутствовать. Разумеется, Намджун не собирался сразу выкладывать козырные карты на стол, раскрывая незаконную часть деятельности Dok-daw, но, тем не менее, планировал прозондировать почву насчёт возможной победы в нескольких тендерах, если они финансово поддержат кандидата О. Кроме того, из-за возникших, очевидно, по вине Пак Джинена проблем с официальными лабораториями им сейчас необходимо юридически оформить открытие новых, и государственные проекты могут стать чистым и надёжным прикрытием. Узнав о том, что Бан Чан собирается вместе с прокурором Пак Джиненом посетить какое-то важное мероприятие, предположительно, прием у какой-нибудь важной шишки, Феликс не спал сутки, но сумел без ущерба своей возросшей занятости обеспечить боссу первоклассный костюм, обувь и соответствующие случаю аксессуары. — Так как ты будешь играть роль ассистента прокурора или как он там сказал, одежда должна быть простой… — Ты это называешь простой? — Чанбин оттянул бирку с кругленькой суммой, торчащую из-за ворота Бан Чана. — …но опрятной, — Феликс легкомысленно проигнорировал возмущение хена, продолжая вертеться вокруг Чана. — Не думаю, что этот прокурор хочет, чтобы твой нынешний род деятельности бросался всем в глаза. — Ты бы лучше на бронежилет потратился, — Чанбин тоже осматривал Чана со всех сторон, и вдвоем с Феликсом они напоминали ангела и черта, кружащих вокруг своего подопечного. — Ассистент-шмассистент — это все фигня полная. Ясно, что дед в штаны наложил из-за посылочки и берет тебя вместо секьюрити. Так что, если ты идешь туда быть живым щитом, лучше быть готовым к чему похуже европейской кухни… — Если Пак Джинен позвал меня, опасаясь за собственную шкуру, он бы зачитал мне список боеприпасов, которые должны быть в моем распоряжении, чтобы защитить его, — усмехнулся Бан Чан, поправляя галстук, который Феликс затянул по самое не могу. В зеркале он поймал сосредоточенно недовольный взгляд Чанбина. — Бинни, не думай, что я слишком беспечен. Я трезво оцениваю ситуацию. — Знаю-знаю, — Чанбин, понимая, что спорить с лидером бесполезно, закатил глаза, отходя в сторону. — Что там Чонин с Минхо? — У них все почти готово. Сынмин подобрал несколько вариантов, они пока проверяют, где безопаснее. — Бан Чан-хен, по поводу этого… Я тоже хочу пойти, — Феликс протянул Бан Чану средство для укладки. — Ликси, думаю, с тебя хватит пока. Чанбин удивился той мягкости, которая прозвучала в голосе лидера. Словно речь шла не о самой темной стороне криминальной деятельности, а о чем-то будничном. Хотя, пожалуй, удивляться тут было нечему. В последнее время забота о состоянии психики Феликса так естественно вплелась в канву всеобщих приоритетов, что каждый перед сном не прокручивал события дня в голове или подытоживал планы на завтра, а анализировал, не было ли в поведении Феликса за день чего-то, что могло бы указать на его близость к очередному срыву. Конечно, до того, чтобы запирать Феликса на ночь, дело не доходило, о таком Бан Чан даже не помышлял, но все же произошедшее с помощником палача было возмутительной самодеятельностью, обрушившейся на них, как снег на голову, и никто не хотел повторения подобного. Бан Чан, насилу совладав с непослушными волосами, придал им хоть сколько-нибудь солидный вид, достал из стола QSZ-92 и, проверив магазин, вложил в наплечную кобуру. Пиджак, выбранный Феликсом, был пошит из достаточно плотного материала, чтобы ремешки не выделялись на спине. — Да уж, сейчас бы расхаживать с китайским стволом, — Чанбин скрестил руки на груди. — Не я был с Феликсом в Пхохане, когда заключалась эта сделка. Чанбин уставился на Бан Чана, и только сейчас до него дошло, что тот был на взводе не меньше, чем они. — Сынмин обещал быть на связи, в случае чего — мы дадим знать, — Феликс неловко попытался сменить тему. Когда Бан Чан и Чанбин начинали препирательства, обычно Джисон был тем, кому удавалось спасти ситуацию, но сейчас он, вероятнее всего, занимался спасением души Минхо.

***

— Детка, я рад, что ты рассказал мне, в конце концов, но я не хочу, чтобы ты это делал, — Джисон чувствовал себя нелепо, стоя посреди комнаты и наблюдая, как Минхо укладывает тряпки, веревки, мешки и пистолет в рюкзак. — Нам нужна информация. И другого такого случая может не подвернуться. Я обещаю держать себя в руках, окей? — Это может быть опасно! Я уже говорил тебе, я не хочу, чтобы ты рисковал! — Тогда не надо было… — Минхо осекся. Не надо было что? Знакомиться с ним, зная, что они уже повязаны с прокурором? Не надо было никогда встречаться? Что не надо было? — Все будет хорошо, Хани. — Может хотя бы дождетесь, пока вернется Чанни-хен? А? — А ты что, боишься оставаться дома без старших? Мой маленький трусишка! — Минхо потрепал его по волосам, но движение получилось смазанным и слишком резким. Ему и самому было не по себе. — Чонин-и уже все устроил, некрасиво отменять встречу в последний момент, знаешь же. Дверь их комнаты легко хлопнула. Джисон остался один.

***

К назначенному времени Бан Чан стоял рядом с машиной прокурора. Пак Джинен, к неминуемому приступу испанского стыда Бан Чана, не изменил своим привычкам и был одет в очередной, определенно, сшитый на заказ — потому что едва ли такое можно найти в магазинах — костюм-тройку из темно-изумрудного бархата со отстрочкой серебристыми нитями. Бан Чан мысленно поблагодарил Феликса за свой сдержанный темно-серый костюм. Прокурор то ли действительно хотел использовать Бан Чана в качестве своего телохранителя, то ли просто решил, что ассистент должен сопровождать его от и до, так или иначе, в отель, где должен был состояться прием, они направились вместе. На входе устланные алой ковровой дорожкой ступени венчались серой мигающей датчиками рамкой металлодетектора и парой хмурых сотрудников службы безопасности в белоснежных перчатках. Пистолет в кобуре начал безжалостно давить под грудью. Бан Чан старался напустить на себя то туповато-высокомерное выражение безразличия, с которым обычно ходят телохранители: их мир делится на то, что представляет угрозу клиенту, и все остальное, бессмысленно мельтешащее вокруг. Перед тем, как пройти в рамку, Пак Джинен вежливо, даже с какой-то глумливой улыбочкой, протянул сотруднику безопасности свое приглашение, ехидно наблюдая за его реакцией. Тот, быстро пробежав глазами по строкам, спешно кивнул. Пак Джинен самодовольно хмыкнул. Бан Чан проследовал за ним, задержав дыхание. Рамка оглушительно запищала. Чану показалось, что он замер как вкопанный, напуская на ковер лужу холодного пота и своей дрожью вызывая колебания по всему зданию, хотя на самом деле ничего подобного, конечно же, не было. — Это со мной, — непривычно властным тоном бросил Пак Джинен. К некоторому удивлению и колоссальному облегчению Бан Чана, сотрудники не стали его обыскивать, а лишь кивнули, подтверждая, что проблем нет. Что ж, минутное облегчение тут же сменилось еще больше тревогой: при таком раскладе неизвестно, сколько еще гостей будут расхаживать со стволами под костюмами. После роскоши особняка Христофора Ли Бан Чану было значительно легче находиться в таком блистательном месте. Успокаивала мысль о том, что этот помпезный зал хотя бы всего лишь снят на вечер, а не находится в полном распоряжении одного человека. Богатое убранство раскрывалось слоями, как смыслы в классической литературе: сначала в глаза бросался блеск, свет, золото, простор и невесомость интерьера, свежесть и легкость воздуха, идеально отрегулированная температура; затем проступали детали: хрустальные переливы люстр, затейливая лепнина под высокими потолками, искусная золоченая резьба в отделке стен и колонн, с которой перекликались ножки кресел, подсвечники, вазоны; наконец, кропотливой выверенностью стиля пугали совсем уж, казалось бы, по сравнению с прочим, мелочи: кружевные узоры на атласных скатертях, подносы, инкрустированные мелкими переливающимися камушками, напоминавшими пузырьки прохладного шампанского в высоких тонконогих фужерах, едва различимые запахи пряной выпечки, фруктов и дорогого алкоголя. А еще женских духов. Сладковатые, местами тяжелые, словно прибавляющие веса в обществе этим состоявшимся в жизни женщинам — женам политиков, бизнесменов, дипломатов, военных, пришедших на праздник. «Слава Богу, что на свете существуют женщины!» — подумал Бан Чан, тут же выхватывая взглядом нескольких почтенных дам в ханбоках, пару скромных молодых женщин в юкатах, изящные силуэты в ципао и аозаях. На фоне однообразных грузных фигур мужчин в классических европейских костюмах, невыгодно подчеркивающих их выпяченные животы, женщины в традиционных нарядах расцветали тут и там, давая Бан Чану бесценные подсказки, позволяя осознать масштаб и, возможно, международную значимость мероприятия. Несколько светловолосых леди в элегантных брючных костюмах проследовали мимо в сопровождении своих бледнолицых спутников. Уловить их акцент не удалось, но Бан Чан был убежден, что где-то здесь найдутся и его земляки. Пак Джинен радушно кланялся, жал протянутые ему руки, энергично перехватывая за локоть, раздавал свои визитки направо и налево, а если собеседник с озадаченной улыбкой глядел тому за плечо, на Бан Чана, прокурор коротко пояснял, что это его ассистент, и в крайнем случая чуть отступал в сторону, позволяя особо дружелюбным пожать и руку Чана, который живо и технично кланялся, отвечая односложно что-то вроде «Очень приятно», «Рад», «Благодарю». Ходить по пятам за Пак Джиненом было скучно, неловко и бессмысленно, из-под его образа ассистента все явственнее проступало предназначение телохранителя. Люди, с которыми здоровался или тут же знакомился Пак Джинен, не имели никакого отношения к его делам. Бан Чан старался держать в уме мысль о том, что политика, бизнес и криминальный мир могут быть переплетены сложнее, чем кажется, и нужно держать ухо востро, ведь не известно, кто из этих людей может оказаться директором какой-нибудь «большой международной компании». — О! Депутат О! — Прокурор Пак! Наконец-то Вы пришли! — Что Вы! До Вас тут попробуй доберись, ха-ха-ха! — Нужно было снимать зал побольше, не правда ли? Ха-ха-ха! Бан Чан с интересом оглядел невысокого сухонького мужчину примерно за пятьдесят, с яркими и живыми чертами лица. Пожалуй, даже настолько яркими, словно он подводил брови сажей, а волосы знатно сдобрил бриолином. Так, значит, вот кто хозяин торжества. Бан Чану представлялось, что на приемах в честь выдвижения кандидатуры на пост президента все стены должны быть украшены агитационными баннерами, а на торте должен быть портрет кандидата из глазури. К счастью, он ошибся, и ничего подобного не наблюдалось. Депутат О Ёнген пока не производил на него ровно никакого впечатления: самый обыкновенный политик, вбухивающий кучу денег в то, что может привлечь избирателей, лавирующий между силами, которые могут ему помочь, а потому созвавший сюда столько представителей соседних государств. Очевидно, этот человек собирается делать ставку на проактивную внешнюю политику. Тогда логично, что он может быть заинтересован в человеке, который сосредоточится на закрытии громких дел и проведении масштабных операций для создания видимости эффективной и результативной борьбы с преступностью, позволяющей гражданам спать спокойно и стремиться к большей международной открытости. Депутат О, как и некоторые другие, бросил короткий взгляд на Бан Чана и снова перевел его на Пак Джинена. — А это, кхм, мой «ассистент», — прокурор сделал ударение на слове, — отвечающий за проект, о котором я Вам уже рассказывал, Бан Чан. Бан Чан поклонился. Депутат коротко кивнул. — Сейчас мне нужно идти к гостям, но, я надеюсь, Вас не затруднит остаться подольше на сегодняшнем вечере? Позже, нам многое нужно будет обсудить, — учтиво пропел депутат. — Конечно! Не смею Вас задерживать! — Пак Джинен поклонился. После этого короткого разговора он, видимо, почувствовал сильное облегчение. Теперь, поприветствовав виновника торжества, можно было со спокойной душой насладиться шампанским, закусками и культурной программой. — Не теряй меня из виду, но и не дыши постоянно в спину, веди себя естественно, — пробубнил Пак Джинен, уже выслеживая в толпе следующую жертву, которой предстояло обзавестись его визиткой. Бан Чан вздохнул с некоторым облегчением, когда Пак Джинен решительно ускользнул в сторону какой-то дородной компании. В конце концов, сам по себе он едва ли будет здесь кому-то интересен, а значит, можно побыть безнаказанной невидимкой, бесстыдно наблюдая за высшим обществом и оставаясь в комфортной тени. Если о национальной принадлежности гостей можно было догадаться по нарядам их спутниц, то о роде деятельности могли поведать разве что парадные мундиры военных, а с ними у Бан Чана не было особого желания налаживать контакты. Мимо прошел короткостриженый мужчина в кителе темно-зеленого цвета, на шевроне красовался красный звездный флаг. Бан Чан ощутил почти физическое жжение под пиджаком. До чего же забавная ситуация. Возможно, у этого китайского офицера в кобуре пистолет той же модели, что и раздобытый Феликсом после оргии с контрабандистами. Для начала Бан Чан решил пригубить шампанского, снять излишнее напряжение. Неожиданно визит к Христофору Ли начал восприниматься, как поездка в дом друга, а здесь он, по сути, оказался совсем один. Уже несколько раз за вечер ему чудилось, что он ощущает на себе взгляд, однако, оглядевшись по сторонам, ничего подозрительного Бан Чан не заметил. Списав все на нервическую ипохондрию, он подхватил фужер со столика с напитками и отошел в сторону. Неожиданный развязный смех соседней компании, где громче всех заливался, дребезжа висячими щеками, раскрасневшийся тучный мужчина, беззастенчиво обвивающий тонкую талию молодой женщины в изящном черном платье, резко напомнил Чану атмосферу в Cherry Bomb или даже в Heaven. Прием, хоть был мероприятием гораздо более размашистым, все равно для большинства был суть попойкой с увеселениями. Приступ брезгливости заставил его отставить нетронутый бокал на поднос проходящего мимо официанта. Сегодня придется усмирять нервы силой воли. Он вернулся к столу с напитками и взял первый попавшийся стакан сока. Снова отойдя в сторону, в относительно спокойный уголок рядом с колонной, откуда представлялся прекрасный обзор на зал, Бан Чан отхлебнул из стакана, чуть морщась от приторного вкуса, и задумался о том, как там дела у Минхо с Чонином. Что-то подсказывало Чану, что, будь здесь кто-то из Чамчви, они бы наверняка уже узнали его, даже если он не знает в лицо никого, кроме палача и Пак Чимина. Он был бы у них на ладони, и, если бы план ребят провалился, вероятно, уйти отсюда живым или хотя бы на своих двоих у него бы уже не вышло. Но пока все тихо и мирно, можно предположить, что либо у младших все идет по плану, либо здесь вообще нет Чамчви. Пока Сокджин и Намджун приветствовали О Ёнгена, Хосок и Чимин отстраненно наблюдали за публикой. Чимин неторопливо потягивал шампанское и изучал присутствующих. Вдруг он увидел знакомый профиль с выдающимся носом. Он взял Хосока под руку и завернул за колонну. — Видишь того парнишу у стола с напитками? Хосок чуть выглянул и покосился на крепкий силуэт. — Это Бан Чан, лидер тех детишек. — Значит, он с кем-то, кто поддерживает О Ёнгена. Я узнаю, а ты постарайся не мельтешить перед ним. Все внимание депутата Намджун перетянул на себя, позволяя Сокджину осмотреться. Только он хотел добрести до напитков, как его перехватил Хосок. — Чимин сказал, что вон тот, — он кивнул, указывая на широкую спину какого-то парня, — парнишка — Бан Чан. Сокджин, прищурившись, вгляделся в указанном направлении, а потом широко распахнул глаза. Он быстро совладал с собой и шепнул Хосоку: — По левую руку от него стоит Пак Джинен. Хосок приподнял бровь и смерил взглядом мужчину в экстравагантном костюме, за которым тенью следовал Бан Чан. — Значит, эта банда ходит под прокурором, а прокурор нацелился на союз с кандидатом в президенты. — Ага, детишки отбивают наших партнеров и источники дохода, а прокурор поджимает юридически. Наверняка Ёнген пообещал сделать его Генеральным прокурором, а Джинен ему — победу над организованной преступностью после реформы прокуратуры. — Копы как всегда эксплуатируют слабых и уязвимых, — Хосок усмехнулся. — Я попробую поговорить с Бан Чаном.

***

Из раздумий Бан Чана вырвал возникший поблизости силуэт. По правде говоря, Бан Чан едва не вздрогнул от неожиданности — так незаметно было появление молодого мужчины рядом. В отличие от большинства гостей, он был стройным, даже худощавым, и выглядел не обремененным такими пороками, как обжорство и сладострастие. И тоже потягивал сок. Преисполнившись чувства солидарности с соседом по укромному уголку этого обширного зала, Бан Чан попытался завязать разговор: — Не пьете? — Да, предпочитаю сохранять ясность ума, — последовал ответ. Что ж, сегодня Бан Чан тоже решил от греха подальше обойтись без алкоголя. — Я тоже люблю мыслить трезво, — поддержал Бан Чан, сдержанно умалчивая о том, как бы ему хотелось, чтобы сок в стакане был градусов на 15 крепче. — Тогда зачем же вы, господин Бан, продолжаете работать на Пак Джинена? — мужчина поставил стакан на поднос подскочившего к нему официанта и повернулся к Чану. Нет, пожалуй, градусов на 40 крепче было бы в самый раз. Злополучный сок едва не затек не в то горло. Как говорится, ага, попался, который кусался. Стоило ему подумать, что, возможно, Чамчви здесь и вовсе нет, как вот они. Точнее, он. Собственной персоной из крови и плоти. Очевидно, выследил его уже давно. Интересно, сколько же их тут? Хотя нет, сейчас на это уж точно времени нет. Чан перевел взгляд, исполненный самого искреннего недоумения, на которое он только был способен, на собеседника и осведомился: — Простите, что вы имеете в виду? — Неужели вы не понимаете, что пойдете под суд следом за Чамчви? И ни один мускул-то у него на лице не дрогнул! Почему тогда было не объявить в микрофон: «Господин Бан, с Вами желают переговорить представители Чамчви, подойдите к восточной колонне!» — Не понимаю, к чему вы клоните, — откашлялся Бан Чан, понимая, что дальнейший цирк бессмыслен, но решивший в лучших традициях рекомендаций обвиняемому все отрицать и требовать адвоката. — Я помощник прокурора, почему вы считаете, что мне грозит тюремное заключение? — Закон не будет проводить разницы между вами и Чамчви, уверен, даже большинство статей совпадут. — Извините, вы меня с кем-то путаете. Я не веду дело синдиката. — Господин Бан, я как бывший полицейский знаю, как работает система. Правосудием она точно не занимается. Правосудие? Бан Чан сдержал презрительную ухмылку. Как будто они начали работать на прокурора, потому что вдохновились идеей построения в Корее справедливого и безопасного общества. — Вы думаете, кого-то здесь интересует такое понятие, как правосудие? Собеседник вскинул бровь, но продолжил: — Каждый поступок имеет определенные последствия. Пожалуйста, обдумайте, готовы ли Вы взять ответственность за свои действия и за действия своих подчиненных. В конце выиграет исключительно прокурор Пак. — Уж поверьте, я и мои, как вы выражаетесь, подчиненные уже все обдумали. Не без помощи ваших коллег, само собой. Уроки сонбэннимов храним в сердце, так сказать. — И не без помощи прокурора, я полагаю? Сначала они заставляют поверить, что ты станешь национальным героем, и жить этой идеей, а потом… — он сделал паузу, — даже цветы на могилу не занесут. — С самого начала думать о цветах на могиле, как по мне, дело гиблое. — Никогда не знаешь, как обернется жизнь. — Вот уж правда. Что ж, если Вы пришли раскрыть мне глаза, то спасибо Вам. Приятно знать, что в рядах Чамчви есть те, кто используют для этого слова, а не ножички, — Бан Чан посмотрел на часы. Минхо и Чонин уже должны были закончить. — Но, думаю, сейчас уже слишком поздно выходить из игры. Для каждого из нас. Внезапно по глазам Хосока резанула знакомая фигура. Беседа с Бан Чаном потеряла всякий смысл, сам Бан Чан тоже потерял смысл, да и существование Чамчви смысла больше не имело. Поле зрения физически сузилось до одного человека, которого Хосок убивал всеми мыслимыми и немыслимыми способами множество раз во снах. Он помнил каждую морщинку и пору на его лице, потому что это лицо стало для Хосока олицетворением мирового зла, с которым Чи Сэн Хун не мог сравниться. Бан Чан проводил загадочного посланца Чамчви, пустившегося в философские размышления и грубо проигнорировавшего его ехидное замечание, которое далось ему совсем не просто, озадаченным взглядом. Тем временем в другом конце зала от внимания Сокджина странное поведение Хосока также не ускользнуло. Он узнал тот самый взгляд. Сокджин сдержанно, но целеустремленно направился к нему и заодно махнул Чимину, скрывавшемуся за колонной. Он успел перехватить Хосока в последний момент, когда тот был уже в паре шагов от Пак Джинена и какого-то мужчины. — Хо, спокойно, — выдавил он сквозь зубы и вцепился в его локоть. Однажды после подобной вспышки гнева ему сначала пришлось упрашивать власти об экстрадиции Хосока с Филиппин в Корею, а потом, уже в Сеуле, ползать в ногах следователя, моля не возбуждать дело за отсутствием состава преступления. Пускай другие и считали бессердечным палачом Тэхена, Сокджин твердо и уверенно приписывал это звание Хосоку. По крайней мере, Тэхен не вырезал целое поселение аборигенов за сделку с Чи Сэн Хуном. — Кто? — Этот, — Хосок прожигал взглядом мужчину, беседующего с Пак Джиненом, перед собой. — Хо, позволь мне поговорить с ним. — Да делай что хочешь, — он повел желваками и сжал челюсть. Чимин подоспел к моменту, когда Хосок развернулся и быстрыми шагами полетел к туалетным комнатам. — Чимин-а, проконтролируй его, — Сокджин прозвучал так серьезно, словно проследить за хеном в туалете сейчас было его важнейшим заданием. Хотя, возможно, так действительно и было.

***

Будучи на курс старше Наен, к моменту ее выпуска из академии Хосок уже год прослужил в полиции. Хотя он получал весьма скромное жалование, порадовать любимую он задумал давно и тщательно готовился к этому дню. Такси доставило девушку к одному из высочайших небоскребов города. Над козырьком позолоченным курсивом было выведено называние отеля, куда обычно вход таким простым смертным, как она, был заказан. Но не сегодня — Хосок совершенно ясно повторил несколько раз, что будет ждать ее в ресторане на двадцать пятом этаже в семь вечера. Наен, чуть смущаясь, назвала имя Хосока, на которого было забронировано место, и проследовала за администратором к столику у панорамного окна. На вечерних пробежках по зеленым оазисам среди бетона и стекла она часто задавалась вопросом, каково жить на такой высоте: ощущается ли там большая свобода, чем внизу в толпе обывателей, или большее одиночество в отдалении от других. И она мечтала ответить на этот вопрос своим опытом. Окончание академии — первый шаг на пути к высоте. Хосок привык видеть ее в форме курсантки во время учебы и в спортивных костюмах во время прогулок по паркам, поэтому тоже засмущался — прямое декольте черного приталенного платья подчеркивало белоснежную линию ключиц, сетчатый узор туфель на конусовидной шпильке эротично обрамлял стопу. Он нервно застегнул верхнюю пуговицу пиджака и встал навытяжку с букетом нарциссов — в то время они у него ассоциировались с окрыляющим чувством светлой влюбленности, которое охватывало его, стоило лишь Наен солнечно улыбнуться. И гораздо позднее, когда высаживал нарциссы у могилы, он понял, что эти цветы, растущие вдоль реки Стикс в царстве мертвых, ведут к неминуемой гибели, увлекая дурманящим ароматом и яркими бутонами. — Наен-а, ты прекрасна! — он вручил ей букет, и тут же подоспел официант с вытянутой геометрической вазой. — Поздравляю! — Хосок робко скользнул ладонью по оголенным точеным плечам и приобнял ее за талию, пока официант возился с цветами. Хосок обходительно помог Наен расположиться за столом и сел напротив. — Ну вот, говоришь так, будто я не всегда прекрасна, — она заливисто рассмеялась, обнажая перламутр зубов за пунцовыми губами. Он зарделся и неловко уткнулся в меню. Она действительно была всегда прекрасна. Наен деловито откинула карамельные локоны на спину и присмотрелась к позициям. — Хосок-и, — она подалась вперед и понизила голос, — а что такое шатобриан? Он лихорадочно выискал глазами строку с описанием шатобриана. Разработчики минималистического меню не утруждали себя лишними пояснениями. — Не знаю, Наен-а, давай просто закажем. — Да ты что, дорого же! — Сегодня твой праздник, не отказывай себе ни в чем. Давай еще возьмем, например, мильфей и… — он сдвинул палец к краю, — семифредо! Вскоре в ведерке со льдом подали бутылку игристого. Официант, придерживая бутылку бордовым полотенцем, разлил вино по фужерам. Они звякнули мелодичными бокалами друг о друга, сверкающие пузырьки зашипели пеной. — Как отметили с девчонками? — Хосок дождался, когда Наен принесут стейк, и погрузил вилку в фрикасе. — Отлично, к тому же, меня, скорее всего, примут в управление по борьбе с наркотиками, как я и хотела! — Любимая… — Хосок-и, — она коснулась его пальцев, обвивающих ножку фужера, — ты ведь знаешь, что это моя мечта. Я хочу помогать людям, а не киснуть на посту ДПС. — Знаю, и я тебя в любом случае поддержу. Просто… — он отложил вилку и накрыл ее руку ладонью, — даже по своему скромному опыту могу с уверенностью сказать, что девушек у нас не жалуют, тебе придется пахать в десять раз больше, чтобы доказать, что ты достойна звания. — Если тушеваться, то так никогда ничего и не изменится. Я им таких преступников наловлю, сама еще большой начальницей стану! Наен, набив щеки мясом, выпалила это с такой решительностью, будто это такая же легкая задача, как прожевать тающий во рту шатобриан. — Конечно, станешь, только я не хочу, чтобы ты жертвовала своим здоровьем и жизнью ради этого. Видеть улыбку Наен было для него самым ценным. «Ну оппа, чего ты кислый сидишь, давай вместе споем!» — и он пел, пускай и мимо нот. Ей все равно нравилось. «Хосок-и, давай выиграем в тире всех зайцев, они такие смешные!» — и они по очереди выстрел за выстрелом попадали в яблочко, пока перед ними не скопилась гора игрушечных кроликов. Они же ей понравились. «Любимый, доброе утро, собирайся, сегодня погода прямо для похода в горы!» — и он собирался в поход, хотя на выходных он предпочитал отсыпаться дома. Зато она светилась от радости. — Все, я молчу! — он чмокнул тыльную сторону ее ладони. — Лучше давай о приятном. Хосок нагнулся к стулу напротив окна, и спустя пару секунд на кремовой скатерти показалась синяя квадратная шкатулка. Он позволил Наен открыть ее. На бархатистой подушечке переливалось жемчужное ожерелье. — Боже, Хосок-и, — всплеснула руками Наен, — в ближайшее время, видимо, будем жить на мою зарплату! Хосок поднялся, неловко скрипнув стулом, и расцепил карабин. Он бережно убрал завитые локоны со спины, боясь испортить укладку, и застегнул ожерелье. Как он и ожидал, жемчуг прекрасно смотрелся на ее длинной шее. — Любимый, спасибо, — она повернулась к нему и, схватив за лацкан пиджака, притянула к себе. Хосок послушно склонился и подставил губы под поцелуй.

***

Чимин провернул защелку в туалетной комнате изнутри и оперся спиной на дверь. На кафель скрошились осколки зеркала, которое, по всей видимости, должно располагаться над раковиной. Хосок стоял, впившись глазами в пустоту отсутствующего зеркала перед собой. Из-под руки, прижимавшейся к бортикам раковины, стекала кровь. Чимин приблизился так осторожно, будто боялся спровоцировать свирепого зверя. Он повернул окровавленный кулак — сквозь пальцы виднелся блестящий осколок. Фаланги тоже сочились кровью — видимо, Хосок разбил зеркало одной рукой. Он молча включил кран и поднес чужой кулак к тонкой теплой струе. Когда хватка ослабла, он выцепил осколок и отложил его. На ладони образовался буроватый ровный порез. Чимин никогда не видел хена в состоянии, даже отдаленно похожем на нынешнее. Он вообще сомневался в способности старшего испытывать глубокие чувства и именно поэтому решился в тот раз признаться ему. Поделиться переживаниями с ним — то же, что выговориться дневнику. Он отделил одну пластинку бумажного полотенца и промокнул контур раны. Чимин настолько сосредоточился на руке, что не сразу заметил прозрачные капли, тяжело падающие на раковину. Слезинки торопливо скатывались по спокойному в своей скорби лицу, словно дождинки по надгробному мрамору. — Почему, Чимин, — Хосок отдернул руку, — почему она там, а он — здесь? — он молниеносно впился кровоточащими пальцами в шею Чимина и приложил его к настенной плитке. — Что я делаю не так? Сколько еще обетов мне дать? — он сдавил сильнее. От умелых движений артерии панически запульсировали, уши начало закладывать. — Сколько еще дней нужно промолиться в аскезе, сколько еще постов выдержать, чтобы этому ублюдку воздалось по заслугам? — хотя Хосок обратился к Чимину по имени, он не видел его перед собой, разговаривая, судя по всему, с высшими силами. Становилось больно глотать и трудно дышать. — Хен, — просипел Чимин, не выказывая, однако, признаков сопротивления, — моя смерть тебе не поможет, — он ощутил, как чужая кровь прилипала к его коже. Усомнившись на несколько секунд в разумности сказанного, он все-таки отпустил Чимина. Младший закашлялся и вобрал воздух полной грудью. — Черт, Чимин-и, прости, пожалуйста! — опомнился Хосок и, смочив полотенце, вытер свою кровь с его шеи. — Ты в порядке? Чимин оправил мокрый воротник рубашки и послабил галстук, чтобы легче дышалось. Так вот что имел в виду Сокджин, когда говорил быть осторожнее с Хо. С другой стороны, он в таком же состоянии на полном серьезе собирался смотреть, как Тэхен изрежет себя ножницами до смерти, и хотел выпороть Чонгука самодельной розгой, так что отлично мог представить эмоции Хосока. — Да, я в порядке, ничего страшного. Намджун краем глаза заметил Хосока и Чимина, покидающих уборную. Сокджин успел шепнуть ему и про Бан Чана, и про следователя по делу Чи Сэн Хуна, с которыми Хосоку не повезло столкнуться одновременно. Они оба были не в порядке. Чимин опасливо держался позади старшего, его брови застыли в смятении. Хосок в своей устрашающей манере приспустил веки, прикрывая горящие ненавистью глаза. Этот взгляд не сулил ничего хорошего как врагам Чамчви, так и им самим — как только речь заходила о Наен, Хосок отстранялся от товарищей и снова возвращался в прошлое. Намджун не видел его таким со времен жизни на Филиппинах.

***

В хибаре, едва освещаемой палящим филиппинским солнцем, пробивающимся сквозь трещины в ржавых профлистах, стояла душная вонь. Намджун, в грязной белой майке и мятых шортах, из-под которых темнели шрамы на коленях, педантично разложил на деревянном ящике кучки махорки и стопочки бумаги и крутил очередную сигарету. — Даю тебе пять секунд, — Хосок оттянул кожу на голове смуглого контрабандиста так, что верхняя разбитая губа оголила два кривых зуба. — Один, два, — он вдавил лезвие в его шею до первой пары капель крови, — три, четыре, — Хосок пересек баронгом артерию, — пять. Он отшвырнул тело в сторону и присел на корточках к следующему пленнику. — Тебе — три секунды. Не успел второй мужчина подумать над ответом, как рухнул рядом со своим пособником. Хосок вернулся к их импровизированному рабочему столу и уселся на табурете-стремянке, приняв позу будды. Намджун мельком бросил на друга любопытный взгляд — если бы он сел так же, он бы потом не разогнулся. Пыльные огрубевшие ступни смотрели на ветхий потолок. Вчера на их хибару снова обрушился ливень, теперь в сырых углах над лужами роились насекомые. Хосок сам не заметил, когда перестал их бояться — возможно, когда жил в доме на сваях у дядюшки Кэо, возможно, когда ушел в одиночную аскезу в джунглях, возможно, уже здесь, в тропических зарослях. Он раскурил самокрутку, поданную Намджуном. — Хо, может, лучше попытаемся выйти на Чи Сэн Хуна через казино в Макао? Там по-любому в курсе, где он снимает наличку и отмывает бабло. — Джун, пускай лично я никуда не тороплюсь, я хочу максимально сократить срок пребывания этого отморозка на свободе. К тому же, у тебя время поджимает, насколько мне известно. Хосок был прав — у Колумбийца начинали возникать сомнения в способности Намджуна выполнить «дополнительное задание для работника месяца». Помимо Сокджина, который остался в Сеуле, скоро должен был выйти в увольнительную Тэхен. И если Сокджин хотя бы чувствовал, куда ветер дует, то выпавший из актуальной реальности Тэхен весьма вероятно мог нарваться на неприятности в первый же день. Вдобавок ко всему, он, по всей видимости, присмотрел себе в армии какого-то мальчишку, из-за которого затеял заварушку с вышестоящим. По правде говоря, когда они с Сокджином в очередной раз забирали Тэхена из клуба и впервые застали его лобызающимся с каким-то обдолбанным иностранцем, нахально лезущим к нему в штаны, им захотелось развернуться и больше никогда за ним не возвращаться. Намджун успел пожалеть, что согласился приютить не вполне адекватного буйного малолетку, который к тому же оказался пидором, и думал избавиться от него, но Сокджин серьезно отчитал его даже за высказывание подобных мыслей, пригрозив, что не только откажется быть его адвокатом, но и всячески посодействует стороне государственного обвинения. Так что теперь ему действительно нужно было добраться до Чи Сэн Хуна как можно скорее и вернуться в Сеул, чтобы не подвергать товарищей опасности.

***

Чимин прибыл домой раньше остальных, поскольку сталкиваться лицом к лицу с Бан Чаном вне территории склада в Аняне не хотелось, тем более, когда он находился под защитой Пак Джинена. Тэхен и Чонгук и так расплачивались за поспешную расправу над Чанелем, поэтому хотя бы ему следует проявить сдержанность и осторожность. Погрузившись в усталые размышления о внезапно открывшейся пугающей ипостаси Хосока, о том, как теперь выйти на Бан Чана, и о Тэхене, которому не терпелось заняться реорганизацией Heaven, он не заметил, как уже оказался в апартаментах. Повседневная обувь Чонгука была на месте, худи покоилось на крючке в прихожей. Наверняка умирающий со скуки домашний арестант, вынужденный томиться в закрытом пространстве, завалит его вопросами в поисках новых впечатлений. Однако самого Чонгука не было видно — телевизор был выключен, в его комнате стояла тишина. Чимин проверил спортзал, обе ванные и даже гардеробные — Чонгука не было нигде.