Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Бан Чан устало потирал переносицу, сидя на диване. Феликс, повадкой неожиданно походивший на гейшу из дорогого японского ресторана, аккуратно подливал соджу ему в рюмку. Было глубоко за полночь, а Минхо и Чонин еще не вернулись. На связь они тоже не выходили. Первое время Бан Чан был слегка раздражен: подчиненные не выходят на связь в разгар важного задания, как ему мониторить ситуацию? Однако со временем раздражение сменилось тревогой. Можно было думать, что все в порядке, если исходить из того, что Чон Чонгук не догадывался о связи Чонина с Бан Чаном, но что если все они недооценили помощника Варая? Что если это была западня? Кроме того, риски присутствовали, даже если западней это не было. Например, если бы дружки Чонгука тоже оказались где-то поблизости и проявили немного больше осмотрительности, чем он? Молчание Минхо угнетало, а после приема, в ходе которого у Бан Чана зародилось больше сомнений, нежели уверенности в чем-либо, он и без этого был бы на взводе. К счастью, Чанбин вовремя кликнул Феликса, чтобы тот разбавил тяжелые думы босса чем-нибудь хорошим. Чем-нибудь хорошим оказалась бутылка 24-процентного соджу. Чанбин сидел тут же, рядом, но пить ему не хотелось, поэтому он молча составлял компанию и мысленно отмечал ироничность отношений в их небольшом коллективе. Феликс доставил им много проблем, но Бан Чан не мог перестать видеть в нем того, кого подобрал на пороге их эллинга: милого, светлого, неприкаянного мальчика, который был счастлив обрести дом в их лице. Поэтому, когда Бан Чану было тяжело справляться со своим бременем лидера, он любил мысленно возвращаться в то время, когда главной проблемой было то, как обогреть и приютить всех этих ребят. Когда Феликс пек печенье, чтобы подсунуть Хенджину на стрельбища, когда Минхо отчитывал его, что он снова оставил на противне пергаментную бумагу с пригорелыми кружочками, когда Джисон привозил курочку с работы и ехидно подмигивал Минхо одним глазом, весело щуря другой, когда Чанбин постоянно опаздывал и к его возвращению из мастерской все ножки уже съедали, когда Сынмин выражался витиеватыми полуформальными фразами, даже подшучивая над тем, что белое мясо Чанбину нужнее, полезнее для набора мышечной массы, когда Чонин наконец перестал ходить хвостом за Хенджином, при этом делая вид, что он бойкий и самодостаточный человек, и стал проводить все больше времени за компьютером, с Сынмином, вникая в тонкости их деятельности. Тогда тоже было сложно, но насколько же это казалось милым сейчас. Джисон уже пару раз заходил спросить, не вернулся ли Минхо, но, видимо, ему было тяжело находиться в этой гнетущей атмосфере и легче было ждать его одному, поэтому он уходил обратно. Сынмин героически боролся с очередным хакерским нападением, параллельно пытаясь прослушивать телефон Чонгука, однако, когда на монитор посыпалась лавина диалоговых окон, оповещающих об атаке, пришлось на какое-то время отключить все гаджеты от питания. Для профилактики он решил обождать немного, чтобы убедиться, что на него снова не выйдут горячим следам. На самом деле, он бы не оказался в такой критической ситуации, если бы не попытался ухватиться за нападение хакера как за возможность направить его оружие против него самого. У него даже почти получилось переписать вирус под себя, но за это время, кажется, одна из защитных блокировок дала брешь, и продолжать стало опасно. А ведь Сынмин мог бы успеть вычислить хотя бы его IP адрес. Когда спустя некоторое время он снова включил компьютер и запустил приложение для прослушки, звук был гораздо более приглушенным, словно телефон запихнули куда-то на дно рюкзака. Скорее всего, они уже схватили Чонгука. Было сложно разобрать слова, но чей-то искаженный голос было слышно почти постоянно. Человек постепенно говорил все громче, и вскоре Сынмин уже мог с уверенностью сказать, что это Минхо. Что он говорит, было по-прежнему не понять, Сынмин приложил ухо почти к самому динамику. Неожиданно раздался хлопок, а за ним стоны. Сынмин отшатнулся от колонки. Да, он знал, что Минхо берет с собой пистолет, но не думал, что дело дойдет до такого. Он вообще рассудил, что пистолет может пригодиться только для самообороны, в случае если их ждет ловушка. Пока Сынмин колебался, стоит ли слушать до конца, не прерываясь, или лучше пойти и немедленно доложить Бан Чану о том, какой оборот приняло дело, как раздался второй выстрел. Вскоре после этого было уже почти ничего не слышно, только какое-то шуршание и гудение. Тяжело было собрать мысли в кулак и здраво оценить возможные варианты того, что случилось. Сынмину срочно нужно было придумать один весомый аргумент, который разом бы объяснял, почему Минхо и Чонин не выходят на связь, слышны выстрелы, но при этом они в порядке. В голову лезли всевозможные западни, в которые те могли угодить, вплоть до того, что хакерская атака на него здесь была лишь отвлекающим маневром, чтобы прикрыть то, что враг может сделать с ними там. — Эй, тамагоча, что слышно там у наших? — в комнату вошел Чанбин. — Да ничего толком не слышно. — Тоже хорошая весть. — Только… Чанбин только сейчас заметил побелевшее лицо Сынмина, которое выдавало его встревоженность, несмотря на ровное выражение. — Что «только»? — напрягся Чанбин. Если малой тут юлит, чтобы поберечь их нервы, то в итоге будет только хуже — это он знал наверняка. — Я слышал два выстрела, — произнести это вслух было еще страшнее, чем думать об этом. Казалось, что фразу можно и нужно было построить как-то иначе, чтобы она звучала хоть немного обнадеживающе, но Сынмину было страшно даже задумываться над сутью того, что пришлось сказать. — И? Кто в кого стрелял? — Чанбин, не позволяя себе поддаться панике, шагнул чуть ближе. — Я… Не знаю. Минхо-хен брал с собой пистолет, но я не знаю, что именно произошло, было не слышно, — пробормотал Сынмин, стараясь не мямлить. — Надо сообщить Чану-хену. А ты сиди, слушай! — Чанбин ушел прежде, чем Сынмин успел выразить свое нежелание сообщать Бан Чану о выстрелах. Пока было неясно, что произошло, разве можно было о чем-то докладывать? Примерно такого же мнения придерживался и Бан Чан, услышав слова Чанбина. — Мы не можем знать, стрелял ли Минхо или… В любом случае не говори пока Джисону ничего. Он и так на нервах. — Неудивительно, — судорожно вздохнул Феликс, переводя взгляд на Хенджина. Тот сидел на подлокотнике дивана, изящно закинув лодыжку на колено, и хмурился в направлении двери, словно так Минхо и Чонин могли бы скорее появиться оттуда. Феликс подумал, что теперь он бы ни за что не отпустил Хенджина на задание одного. Он прекрасно понимал страх Джисона, перед глазами до сих пор стояла картина: Хенджин выпрыгивает из их минивэна и бежит по узкой канавке с винтовкой наперевес, чтобы занять свою позицию на водонапорной башне. Феликс никогда не испытывал такого страха, как в тот день, когда видел, как резво и бодро отдаляется фигура его только что согласившегося на отношения парня. Таких ощущений и врагу не пожелаешь, конечно, Джисон должен был быть на нервах сейчас. — Тс! — шикнул неожиданно Чанбин, хотя никто толком и не разговаривал. Спустя секунду за в коридоре послышались шаги, дверь открылась, и в кабинет вошли двое. Минхо и Чонин были запыхавшимися и мокрыми, словно бежали марафон. Все поднялись с дивана, словно так можно было лучше разглядеть, не пострадали ли они. — Вы в порядке? Целы? — Феликс первым сорвался с места, подбегая к ним и оглядывая с ног до головы. — Не пострадали? — Нет, Феликс-хен, все в порядке, — проговорил Чонин, слабо улыбаясь. Его голос сел, как будто остаток его жизненных сил выпили по капле, поэтому даже такие ободряющие слова звучали как предупреждение. — Минхо-хен, все хорошо? — Феликс заглянул в лицо хену. — Да, все хорошо, — кивнул Минхо, даже не пытаясь давить улыбку. — Как все прошло? — спросил Чанбин, словно интересовался результатами собеседования. — Что удалось узнать? — Бан Чан решил поставить вопрос иначе. Если Минхо дважды стрелял, то вряд ли все прошло хорошо. — Варай — это действительно директор «Dok Daw», Ким Намджун, — выпалил Чонин. Он видел, что Минхо пребывал в каком-то полуподавленном смятении, тупо пялясь перед собой. Он ушел глубоко в свои мысли, очевидно, переосмысливая, как ему теперь стоит относиться к себе после содеянного. Хен был однозначно не готов сейчас отвечать на вопросы. Он подавлял бурлящие эмоции, стараясь сохранять лицо хотя бы номинально, поэтому Чонин, насколько мог, хотел попытаться взять огонь внимания Бан Чана на себя. Он считал, что сейчас самое главное — не посеять панику, а для этого нужно показать, что хоть каких-то результатов они добились. — Но про Колумбийца Чонгук-хен… В смысле, Чон Чонгук, ничего не знает. — Что-нибудь еще? — Ничего. Он молчал, — сухо выдавил Минхо. Его голос тоже звучал не как обычно. Он казался глубже и ниже, словно доносился из той бездонной ямы, в которую ухнуло его сердце и так и не поднялось обратно. Этот голос и первое, что произнес Минхо после возвращения, погрузили комнату в тишину. Было слышно, как где-то натужно заводится старый драндулет какого-нибудь мелкого торговца, выезжающего на свою точку на рынке. Бан Чан сдержался от желания вытрясти из Минхо полноценное объяснение того, что произошло. Было и так понятно, хотя непреодолимое желание услышать все своими ушами из уст Минхо подсказывало, что делать поспешные выводы неразумно и неправильно. — Ты стрелял? — спросил, наконец, Чан. — Да. — И что произошло потом? — Когда мы оставили его, он еще дышал! — выпалил Чонин, снова пытаясь прикрыть хена, который не просил об этом. — Он не жилец, — отрезал Минхо. — Где вы его оставили? — вмешался Чанбин. — Рядом с домом палача. — В машине, — уточнил Чонин, а потом, поймав немного недоумевающий взгляд Феликса, добавил, — в багажнике. — Пули? Гильзы? — Бан Чан смотрел на потупленное лицо Минхо. Тот держал голову прямо, но веки были почти полностью опущены. Минхо неосознанно рассматривал колени стоящих перед ним друзей. — Вот. Одна осталась там, — Минхо протянул одну пульку в раскрытую ладонь Бан Чана. На ней почти не было крови. Кровь была на руках Минхо. И на одежде. И витала в воздухе. — Феликс, немедленно звони всем в Пхохане. Сворачиваем все. Здесь тоже — пусть подчистят все запасы. Если хоть одна сволочь продаст что-то в ближайшие дни — пойдет червей кормить. — Что? Хен, что это значит? — Ты меня не услышал? Сейчас же! — Да! — Феликс кивнул и вылетел из кабинета. — А вы идите в душ. Не хочу знать, что еще сегодня пролилось, кроме крови, — Бан Чан развернулся и направился к своему столу. Тут послышался глухой удар. Он обернулся. Минхо стоял на коленях. — Хен. Я сделал то, что должен был. И я не сожалею. И не раскаиваюсь. Я готов ответить за свои дела. Чанбин и Чонин перевели взгляды на Бан Чана. Сейчас они почти физически ощущали иерархию. Словно их глаза испытывали физическую боль при прямом взгляде на лидера, и они косились на него украдкой, боясь ненароком встретиться с ним взглядом. — Ты не можешь ответить за свои дела, — Бан Чан снова повернулся спиной и подошел к столу, — потому что ни у кого из нас нет «своих» дел. Отвечать будем все вместе. Как обычно. «Как обычно?» — пронеслось в голове у Минхо. Ничего больше не может быть как обычно. Ничего не будет как обычно. Его жизнь наткнулась на очередной водораздел, который отчертил то, что было до, и то, что будет после. Почему каждый раз он думает, что больших потрясений в его жизни не случится, но потом он переживает все, двигается дальше, и судьба подкидывает новые и новые сюрпризы. Он справился с расставанием и отчислением, справился с бегством из Чамчви, справился с ранением Джисона, но как справиться теперь? Когда отнял чью-то жизнь? — Не иди к Джисону в таком виде, — добавил Чан. — Он и так сильно переживал. Минхо покорно кивнул и поднялся с колен. Они с Чонином еще раз поклонились и вышли из кабинета. Минхо тут же замер. За дверью стоял Джисон. Его единственный глаз смотрел на него взглядом, замыленным от ужаса и непонимания. Минхо, как завороженный, смотрел в черную бездну сузившегося зрачка, на дрожащие ресницы и подергивающиеся веки, на заломленную в немом укоре бровь. Чонин тактично скользнул в сторону и скрылся. — Хани… — Детка… Что ты сделал? — Хани, малыш, он… — «Он заслужил это», «Это моя плата», «Это за тебя». Минхо сделал шаг вперед, но не решился сказать ничего из этого. Все его доводы теперь казались пустыми оправданиями, но ничто не может оправдать лишение человека жизни. Джисон отступил назад. — Иди в душ. Я принесу чистое, — он больше не поднял на него взгляд и спешно направился в их комнату. Не может быть. Минхо убил человека. Нет, это невозможно. Минхо не мог бы, это не Минхо. Минхо, которого знал Джисон, сбежал из Чамчви, увидев, как Пак Чимин приказал убить детей. Минхо, которого знал Джисон, был нежным, рассудительным, любящим, он не был способен на такое. Но в то же время… Минхо, которого знал Джисон, был в отчаянии, видя его боль. Минхо, которого знал Джисон, два раза в день усаживал его перед собой и промывал его пустую исполосанную швами глазницу хлоргексидином. Минхо, которого знал Джисон, просыпался посреди ночи, нащупывал его руку в кровати и не отпускал до самого утра. Нет, даже если Минхо сделал это ради Джисона, Джисон не мог так просто принять что-то подобное. Ему нужно было время. И он знал, что Минхо готов дать ему это время. А еще знал, что Минхо тоже нуждается в нем прямо сейчас. Но только если он все тот же Минхо. Ведь Феликс, даже после того, как вернулся из Пхохана, остался тем же Феликсом. Просто раньше никто не знал о нем того, что знали теперь. Но Минхо…

***

Чонин бесшумно просочился в комнату, где за компьютером, дуя щеки от напряжения, сидел Сынмин. — Вот. Телефон Чон Чонгука. Надо вытащить оттуда все, что возможно. — О, вы вернулись? Чонин-и, как… как ты? Как Минхо? Вы не ранены? Я слышал выстрелы, — Сынмин, похоже, действительно успел сильно испугаться за друзей. Он вскочил и тоже оглядел Чонина, наконец, заметив бордовые дорожки на его руке. — Это кровь?! — Не… Не моя. Это его, Чонгука, — Чонину было тяжело произносить его имя. — Я цел, и Минхо-хен тоже, это он стрелял, чтобы Чонгук… заговорил. Но он не заговорил. Сынмин соотнес значение его слов с выражением лица Чонина. Он был белее мела, губы засохли и потрескались, и он продолжал постоянно их облизывать, дыша ртом, словно у него был заложен нос. Глаза покраснели. — Минхо-хен… Он… — Чонин начал мелко всхлипывать. — Он был так зол. Это было правда страшно. Чонин осел на пол, растирая слезы по лицу. Сынмин присел напротив него на корточки и аккуратно погладил по голове. — Я… Я знал, что он зол на Чонгука-хена, и на палача, и на Чамчви вообще… Но мне все равно было так страшно! Я зна-а-ал, что он ничего мне не сделает, — ревел Чонин. — Но было так страшно! Сынмин смотрел в пол перед собой, поджав губы. Как помочь Чонину, он не знал, но надеялся, что, если тот выговорится и прорыдается, ему станет лучше. — А теперь мне так стыдно! Перед Минхо-хеном! Что я испугался его… — Тебе нечего стыдиться, это же естественная реакция. Конечно, любой нормальный человек испугался бы! — оживился Сынмин. Ему казалось, что эти слова должны помочь. — Правда? Но это же Минхо-хен! Он всегда заботится обо всех, даже когда злится! Но он никогда так не злился! — Значит, раньше повода не было, — уверенно произнес Сынмин. — Кроме того, не думаю, что сейчас Минхо-хену есть дело до твоих чувств. То есть… Ну в общем, не переживай, что испугался. Вряд ли он даже понял это. Я так думаю.

***

Феликс созванивался с Чха Хагеном раз пять, прежде чем тот сообщил, что предприняты меры по всестороннему уходу в тень. Еще он пару раз связался с Засольщиком. Было решено, что все запасы, которые хранятся на складах и в порту, погрузят на рыбацкое судно и выведут его в нейтральные воды. Там Засольщик присмотрит за ним или оставит своих людей. Сложнее было разобраться с тем, что уже было передано мелким дилерам. Едва ли те беспрекословно послушаются, если сказать им придержать товар. Выкупать собственный товар обратно влетело бы в копеечку, а заставить всех в течение суток сбыть по несколько килограмм было практически невозможно. Тем не менее, исполнительный Чха Хаген обещал сделать все возможное и отчитываться Феликсу о каждом успешном шаге. Относительно удовлетворенный ответом наместника, Феликс завалился на кровать, испуская протяжный и гулкий полувыдох-полустон. Потом он перевел взгляд на Хенджина, наблюдающего за ним с подоконника. Вот же чудилка, зачем садиться на подоконник, чтобы смотреть не в окно, а в комнату? Любит же он где-нибудь драматично примоститься! Феликс улыбнулся. Но взгляд Хенджина был серьезным и глубоким. — С Минхо все будет в порядке? — Он застрелил его из твоего пистолета, а его тебе дал Пак Джинен. Думаю, он ничем не рискует. Тем более, что оружие убийства при нем. — Я не об этом. Он впервые убил кого-то. — А, это… — Как ты себя чувствовал, когда убивал в первый раз? Когда это было? Феликс приподнялся на локтях. Серьезность разговора требовала бы вообще сесть, но он слишком устал. — Я точно не помню. Это было задание отца, мне было лет пятнадцать, может быть… Я должен был вспороть брюхо какому-то предателю. Папин секретарь подвесил его вверх ногами, я был весь в крови с первого удара. Меня вырвало, как только показалось, что начали вываливаться кишки. А может, это они и были… Я еле закончил. И меня вырвало еще раз. Но папа сказал, что, если я начну с огнестрельного оружия, я никогда не смогу двигаться дальше, поэтому задание было именно таким. Это был первый раз. Потом я пошел в клуб, чтобы не думать об этом, напился, а там на меня напали какие-то бандюганы из мелкой группировки. Тогда же был второй и третий раз. — Их не твой отец подослал? — Надеюсь, что нет. Это было бы слишком. Они действительно могли меня достать, если бы я не схватился за нож первым. — Да уж, — протянул Хенджин, запрокидывая голову. Его сильная шея приковала к себе взгляд Феликса. — Забавно выходит, конечно. Бан Чан забрал меня, чтобы я был киллером, а наша ударная мощь, в итоге, это вы с Минхо. А я даже тогда в Аняне так ни в кого и не выстрелил. — Лучше бы ты тогда выстрелил. — Почему? — Я бы не чувствовал, что ты так неизмеримо далеко от меня. Хенджин помолчал, потом растянул губы в блестящей улыбке: — Да ладно, по документам я и так считаюсь убийцей, не переживай насчет этого. Я так долго думал, за что мне все дерьмо, которое происходило в моей жизни, что начал задумываться, а может, это действительно я убил того парня, и это моя кара. — Ты в такое веришь? — Нет. — А я верю. Надеюсь, я не доживу до дня, когда на меня обрушится кара.

***

Минхо услышал стук в дверь. Он приоткрыл щеколду ванной, и в приоткрытую дверь тут же просунулась рука с чистой одеждой: штанами, кофтой и трусами. Забирая вещи, Минхо попытался, взглянув на эту руку, понять, в каком же расположении духа находится Джисон. Да, он не оттолкнул его с криками, не стал называть монстром и чудовищем, не сказал, что разочарован в нем, но смятение на его лице говорило громче эмоциональных выкриков. Сердце Минхо сжималось от мысли, что своей местью он причинил Джисону новую боль. Только теперь, когда эмоции спали, а навязчивая идея реализовалась в полной мере, он до конца осознал, что означали слова Джисона о том, что мстить за него не нужно. Они буквально означали именно то, что он говорил: он не хочет этого. Почему Минхо смог понять это только теперь? Как будто до этого мозг был неспособен понимать такие сложные вещи, а тут внезапно на него снизошло просветление. Теперь, когда уже поздно было что-то изменить. Но мысли о том, чтобы хотеть что-то изменить, Минхо гнал из головы, ведь они были сродни сожалениям, а те, считай, раскаяние, а этого он уж точно не чувствовал. Он чувствовал лишь горькое осознание того, что месть за Джисона была только его эгоистичным желанием и не имела к Джисону никакого отношения. Джисон стоял у двери в ванную даже после того, как отдал одежду. Зачем он стоял там, он и сам бы толком не объяснил. Просто не было сил сдвинуться с места и пойти в комнату. Да и Минхо же сейчас быстро натянет одежду и выйдет, и они пойдут вместе. Можно и подождать его немного. В голове не укладывалось. Не укладывалось настолько, что Джисон даже не понимал, хочет ли он там что-то укладывать. Мозг радушно предоставлял ему десятки вариантов того, почему и как можно избежать тяжелых мыслей: Джисон не видел этого своими глазами, так почему он должен верить на слово и что-то переосмыслять в своем отношении к любимому? Это поступок другого человека, самого дорогого человека, свободу и решения которого он уважает, и Джисон не имеет права осуждать его, поэтому почему он не должен просто абстрагироваться? Джисон не заставлял его это делать, так почему он должен чувствовать вину или ответственность? Отношение Минхо к другим и к нему всегда, сколько они знакомы, отличалось, так почему он должен сейчас задумываться о том, какие новые переменные учитывать в их отношениях, если в собственно их отношениях ничего не изменилось? И все же все эти мысли были притянуты за уши. Ощущение переломного момента не покидало, словно была пройдена точка невозврата. Джисон напряженно думал о том, откуда берется это ощущение и к чему конкретно оно относится, пока из раздумий его не выдернул негромкий голос Минхо: — Ты здесь? Пойдем? — он уже оделся и вышел из ванной. Не дожидаясь, пока Джисон отреагирует, Минхо направился вперед, к их комнате. Глядя на его отдаляющуюся спину, Джисон, наконец, понял, что за переломный момент случился. Момент, окончательно сломивший Минхо. Теперь он убийца. Джисон шел за ним следом, глядя, как тяжелы его шаги. Минхо шел впереди, чувствуя почти болезненную легкость, словно он в бреду и тело вот-вот рухнет, а душа воспарит. Спиной он чувствовал, что Джисон идет позади него, и мучительно хотелось обернуться, подбежать к нему, сгрести в объятиях, много-много раз переспросить, не изменилось ли ничего в его чувствах, будет ли он любить его и дальше, способен ли принять таким. Что бы ни думал сам Минхо, он хотел услышать это от Джисона, четко и внятно, чтобы все его тревоги и сомнения развеялись. Но Минхо не сделал бы этого. Усомниться в Джисоне — ранить его снова. Снова проявить малодушный эгоизм. Ну уж нет, Минхо больше не хочет разочаровывать его. Хотя бы сейчас. К тому же, он старший, он должен контролировать свои эмоции. И негоже ему отступать от своих слов. Джисон включил свет в комнате. Одинокая лампочка, висящая на проводе посреди потолка, залила комнату мутным желтоватым светом. Обшарпанные стены резко закричали бугристостью штукатурки, а окно отразило их двоих, вошедших с интервалом в пару секунд. Джисон привычным жестом развязал глазную повязку и отложил на табурет, служивший прикроватной тумбочкой. Он уселся на краешек кровати, выжидающе глядя на Минхо единственным глазом. Минхо не смог бы выразить словами ту благодарность, которую он ощутил, когда Джисон безмолвно пригласил его совершить их маленький скорбный ритуал. Он взял из зеленого полупрозрачного аптечного пакета стерильную марлевую салфетку и бутылочку хлоргексидина и сел рядом. Джисон с готовностью чуть запрокинул назад голову, чтобы жидкость не потекла сразу в рот. Минхо старательно промакивал стекающие капельки, сосредоточенно глядя в полость, которая раньше хранила в себе живой и внимательный зрачок. Джисон наблюдал за выражением лица Минхо. Оно было таким же, как и всегда: внимательным, теплым, ласковым и грустным. Глаза, доверчиво округлившиеся, пристально смотрели в слепую зону, кончик языка был зажат сомкнутыми губами, как у спящего котенка, и все его лицо было таким родным и любимым, так же как и вчера, и за неделю до этого, и год назад, что Джисону казалось дикостью сама мысль о том, что его чувства могли измениться. — Готово, — произнес Минхо, отстраняясь и, наконец, встречаясь взглядом с Джисоном. — Спасибо. Сердце Минхо кольнуло болью. Возможно, где-то в глубине души он хотел бы, чтобы Джисон поблагодарил его за другое. Но это был бы не его Хани. — Это то немногое, что я точно должен делать, — вырвалось у Минхо. — Должен? — Джисон удивленно попытался разглядеть на лице объяснение этой странной реплики. — Как твой хен. — С каких пор в наших отношениях есть «должен»? И разве ты прежде всего мой хен? — за грудиной заболело от осознания того, насколько тонким и хрупким было его спокойствие. — Хани… — Минхо не поднимал на него взгляд. Он рассматривал свои пальцы. Он так старательно вымывал кровь из-под коротеньких ногтей, что теперь они немного болели. — Если ты делаешь это, потому что «должен», я могу делать это и сам, хен. — Я знаю. В тишине потрескивала электрическая лампочка. — Хен, — наконец, нарушил тишину Джисон. Минхо сидел все так же рядом, неподвижно, молча, не поднимая глаз, словно ожидая, когда же его низвергнут и выгонят вон, — ложись спать. Завтра предстоит много работы. Джисон отодвинулся от края кровати и залез под одеяло. — Ты не боишься? — Минхо испытующе посмотрел на Джисона, но в глазах читалась лишь мольба. — Чего? — Меня. Теперь. — Боюсь, — Джисон повернулся на бок, отворачиваясь от Минхо. — Боюсь, что теперь тебя точно посадят, если Пак Джинен нас все-таки сдаст. Поэтому ложись скорее, чтобы завтра сделать все, как сказал Бан Чан-хен.