Ваза с пятнадцатью подсолнухами

알다가도 모를 끝맛이 달콤한 너

따가운 말도 내겐 아무 소용이 없다고

유치한 말 몇 번이면 얼음 같은 표정

어디 가고 세상 착해빠진 너로

ice.cream

Hyunjin

Чанбин проснулся ночью от звонка куратора рекрутов. Тот возбужденным голосом спросил, правда ли, что сегодня по приказу «босса Бана» был убит один из лидеров Чамчви. Чанбин напрягся и недовольно спросил, откуда пришла информация. Впрочем, он догадывался, что слухами земля полнится, но не подозревал, что информация сделает полный круг так скоро. Конечно, он несколько часов назад позвонил и велел всем, кто в городе, ретироваться на базы в пригородных заброшках, где уже обосновались австралийские группы поддержки, но причину мобилизации не пояснял. Теперь, выходит, они сами узнали, в чем дело. Он нехотя выбрался из кровати и натянул джинсы и худи. Для одной футболки было уже прохладновато. Спустившись вниз, к нежилым коридорам фабрики, ведущим на выход, он увидел на лестнице понуро ссутилившиеся плечи. — Чего тут торчишь? — Чанбин остановился на той же ступеньке, где сидел Феликс. — В комнате, там Джинни… — промямлил Феликс. Рядом с ним стояла пустая бутылка соджу. — Не хочу пока возвращаться. Слишком тяжело. Чанбин кивнул. — Посидишь здесь? Я скоро вернусь. — А ты куда? — Нехорошо получилось, парней надо ввести в курс дела. А то мы, выходит, их высылаем черт-те куда, ничего не объяснив. — Ты поедешь один? — Да, туда-обратно, — Чанбин пружинисто преодолел оставшиеся несколько ступенек. — Бинни-хен! — Феликс подорвался. — Можно я с тобой? Одному сейчас опасно. — Говорит человек, который сам делает что вздумается, — хмыкнул Чанбин, но подождал, пока Феликс легко подбежит к нему. От него тяжело несло спиртом, его голос гулко отскакивал от стен, но походка была невесомой, а выражение лица чистым и открытым, с этими сверкающими круглыми глазищами. Феликс деловито пристегнул ремень безопасности, размещаясь на пассажирском сидении. Чанбин пару минут прогревал машину. Ночи становились все холоднее, двигатель надо было беречь. Особенно учитывая, что Минхо так расточительно оставил машину под домом палача. — Тебе включить подогрев жопы? — Чего? — Ну сидения подогрев, включить? Феликс задумчиво поерзал, прикидывая холодно ли ему сидеть или нет. — Ну, давай, — в конце концов, отчего бы не проехаться с большим комфортом, если хен так заботливо это предлагает. Снизу медленно нарастало тепло. — Спасибо. Феликс блаженно расплылся на сидушке, разведя колени и сложив руки между ног. Но его расслабление длилось недолго. Вскоре, уже на подъезде к спортцентру, где обитали рекруты, Чанбин заметил, что Феликс угрюмо сложил подбородок на грудь и теребил пальцы, по очереди вдавливая ногти больших в подушечки остальных. Расспросы он решил отложить на обратную дорогу, если после общения с подчиненными настроение Феликса не улучшится. Разговор продлился недолго и в целом прошел лучше, чем Чанбин ожидал. Он боялся, что придется унимать всеобщее волнение и заверять, что у «босса Бана» все под контролем, но, к его немалому удивлению, парни восприняли вести с небывалым воодушевлением. Похоже, они видели в произошедшем свидетельство неоспоримой силы их лидеров и считали, что теперь, очевидно, находятся на одном уровне с Чамчви. Что ж, так было даже лучше. Несмотря на почти праздничные настроения, визит Чанбина и Феликса, которого, похоже узнали только переведенные из Пхохана ребята, умерил их пыл. Чанбин призвал к осторожности и ответственности, потому что в их планы не входит проливать реки крови на улицах Сеула, а Чамчви однозначно не собираются спустить смерть Чон Чонгука на тормозах и, скорее всего, будут рвать и метать. Чанбин передал волю Бан Чана, которая заключалась в том, чтобы залечь на дно и дать гневу Чамчви перерасти в слепую ярость, тщетно ищущую жертв. А до тех пор не стоит утолять их жажду мести и подставляться. — А Бан Чан-хен хитрый план придумал, — усмехнулся Феликс, усаживаясь обратно, когда спонтанная встреча с подчиненными была окончена и они направлялись на базу. — Мы по-прежнему в невыгодном положении, Чани-хен старается изо всех сил. Мы должны помогать ему, чем можем, — Чанбин ловко и размашисто выкрутил руль, второй рукой переключая передачу. Феликс на пару мгновений сосредоточился на движениях его рук, но потом несколько раз поморгал и уставился перед собой. В словах Чанбина ему почудился скрытый упрек. И правда, что Феликс вообще сделал для того, чтобы облегчить жизнь Бан Чана? Только доставлял проблемы, одну за другой. Лучшее, что он мог сделать, по-видимому — сидеть тихо и не высовываться. — Бинни-хен, можешь остановиться у магазина? Я совсем протрезвел, — Феликс увидел в паре десятков метров светящуюся вывеску круглосуточного. — Так протрезвел — это же хорошо, — Чанбин сделал вид, что не собирается внимать просьбе младшего. — Ну хен! — Феликс перевел расстроенные глаза на Чанбина и тут заметил, что поворотник уже мигает. — Спасибо. — Мне тоже пивка захвати, — Чанбин включил аварийку и припарковался у тротуара. Феликс живо выскочил из машины, перепрыгнул через ограждение, отделяющее проезжую часть от тонкой полоски газона с деревьями в квадратных кирпичных клумбах, и юркнул в стеклянную дверь круглосуточного. Чанбин бегло окинул взглядом застекленное помещение. Не заметив ничего подозрительного, он проверил по зеркалам дорогу, по которой они приехали. Он только что говорил о том, что нужно быть бдительнее и не высовываться, но вот они, пожалуйста, в пятом часу утра катаются по ночному городу и закупаются бухлом в магазине. Просто потому что Феликс протрезвел. Дверцу пассажирского сидения дернули, и Феликс, в обнимку со звякающим пакетом, ввалился внутрь. — Ты чего там набрал? — Чанбин, по правде говоря, ожидал, что Феликс купит пару банок пива или там бутылку соджу себе и баночку пенного ему. — Так, посмотрим, — деловито начал Феликс, — тут у нас четыре бутылочки соджика, пачка пивасика для любимого Бинни-хена, и еще у них вискарик внезапно был по скидке, грех было не взять. Вку-у-усный! — Ты уже вскрыл его что ли? — Чанбин уловил в его дыхании спиртово-дубовые нотки. — Ну так а чего? Хочешь? — Ликс, я за рулем. — Да что такого? На дороге никого! Через десять минут они уже стояли у обочины, остановленные бригадой ДПС. — Доброй ночи, уважаемые! О-о-ох! — мужчина средних лет в форменной кепке поморщился, когда Чанбин опустил стекло и густые алкогольные выхлопы Феликса, опустошившего треть бутылки, ударили ему в лицо. — Инспектор Хван, ваши документы, пожалуйста. — Здравствуйте! Одну минуту, — Чанбин потянулся рукой к бардачку, вытаскивая оттуда папку с лицензией и страховкой. Феликс, весело помахавший инспектору одной рукой, снова приложился к бутылке, глазами следя за тем, как рука Чанбина нашаривает папку с документами. Инспектор Хван внимательно изучил безупречно выполненные липовые удостоверения и не нашел к чему придраться. Но это ему и не требовалось. Он уже предвкушал, как будет выписывать кругленький штраф и читать нотации молодежи. — Будьте добры, в трубочку еще подышите, — он любезно протянул Чанбину алкометр. К его разочарованию, молодой человек за рулем не стал юлить или предлагать взятку, а послушно обхватил пластиковую трубку губами, выдыхая добрую половину легких до характерного писка прибора. Инспектор с некоторым недоумением посмотрел на дисплей, отображающий промилле, но он не зафиксировал ничего, выходящего за пределы нормы. На его лице читался немой вопрос «А как же?...» — А давайте я тоже дуну! Он у Вас сломается! — ехидно предложил Феликс, снова потряхивая бутылкой. — Ой, заткнись ты, а! — Чанбин отмахнулся от него, одной рукой прижимая обратно к спинке сидения. — Извините, он пьян. — Это я вижу. В вытрезвителе ему самое место. — Э-э-эй! — Феликс заканючил. — Я бы настоятельно порекомендовал Вам пересадить Вашего друга на заднее сидение. Он может препятствовать своевременной оценке ситуации на дороге, — занудно проговорил инспектор. — Нет, я нужен хену здесь! Правда, хен? — Феликс прильнул к плечу Чанбина, довольно жмурясь. — Извините, — Чанбин неловко попытался стряхнуть с руки Феликса, делая короткое движение, имитирующее поклон. — Я немедленно отвезу его проспаться. — Кхм, счастливого пути! — уловив в воздухе еще более мерзкий запах, чем запах алкоголя, раздосадованный вежливостью водителя инспектор кивнул, позволяя Чанбину вырулить обратно на дорогу. Стоило им отъехать, как Феликс тут же надулся: — Тоже мне, Хван! Порочит такую хорошую фамилию! — Человек работает, — Чанбин пожал плечами. — Это еще хорошо, что до него, видимо, ориентировка на тебя не дошла. — Я уже и забыл. А я разве в розыске? Я думал, прокурор нас прикрывает. — Ты разве не слушал Чана? Прокурор на двух стульях сидит и не в чем себе не отказывает, — нахмурился Чанбин. Феликс на какое-то время стих. У Чанбина было время успокоить напряженные нервы. Когда сотрудник ДПС замахал на них своим полосатым жезлом, у Чанбина на секунду сердце в пятки ушло. Так глупо и бессмысленно попасться! Курам на смех. К счастью, это оказалось обычной проверкой. Впрочем, неудивительно. В такое время на дороге мало машин, все порядочные граждане мирно спят дома. — Чего скис? — Чанбин испугался, что Феликса начало укачивать. Не хватало только заблевать ему салон. — Вот Минхо отомстил за Джисона. А я? Как какая-то тварь бесчувственная… Чанбин вздохнул. Как все это хорошо было ему знакомо. Мать растила его одна, отец бросил ее еще до рождения Чанбина. Она работала на консервном заводе, укладывала кильку в банки. А потом началась повальная автоматизация, сокращения, где-то с пяти лет Чанбин перестал оставаться с соседкой, добродушной тетушкой с неубиваемой химзавивкой, которая казалась прочнее стальных пружин, потому что мама проводила все больше времени дома. Правда, Чанбину больше нравилось у тетушки. У нее всегда сытно пахло жареной рыбкой и было чисто, а дома было грязно, пахло плохо, было темно и сыро. Когда мать начала пить, Чанбин не помнил, поэтому для себя решил, что пила она всегда. Однажды, когда, поскользнувшись на пролитом алкоголе и разбив бутылку, Чанбин поранился, мать пыталась завязать. Тогда в доме снова стало чисто, светло, кажется, даже солнце вышло именно на это время. Это было одним из самых светлых воспоминаний Чанбина о детстве. Мать нашла какую-то нехитрую работу в порту, даже начала понемножку откладывать на черный день. Черный день наступил довольно быстро и, как это зачастую бывает, внезапно. Просто однажды Чанбин вернулся из школы, а дома снова задернуты шторы, сильно пахнет спиртным, и мать в своем летнем рабочем платье и круглых бусах — единственном утешении ее женского самолюбия — сидит на полу, с растрепанными волосами, в окружении пары пустых бутылок. Чанбин плохо понимал, что именно произошло, но если еще пару дней назад мама говорила, что у них есть немножко денежек, то теперь денег не было. Позже Чанбин своим умом дошел, что мать, видимо, вложилась в какое-то сомнительное предприятие, то ли в устричное хозяйство, то ли в производство мочалок из водорослей. Так или иначе, дельцы скрылись с деньгами. Через несколько месяцев выяснилось, что для своих горе-инвестиций мать добрала сумму у ростовщиков под залог дома. Так в возрасте ученика средней школы Чанбин с матерью оказались на улице. Добродушный парень насилу упрашивал одну сердобольную старушку за другой сдать им комнату, обещал делать все: от работы по дому до мелких поручений, и те сострадательно соглашались, но мать раз за разом пускала псу под хвост все его усилия, воруя из приютивших домов деньги на алкоголь. Их выгоняли в лучшем случае каждые два месяца, если не чаще. Чанбин почти отчаялся, боясь то из-за того, что придется встречать зиму без крыши над головой, то из-за того, что его, малолетнего, заберут органы опеки, о которых он не слышал ничего хорошего, то из-за того, что мать нарвется на какие-нибудь неприятности в очередную свою вылазку за алкоголем. Помощь пришла, откуда не ждали. Мать Чанбина спуталась с другим алкоголиком, который оказался пьяницей запойным, то бишь эпизодическим. В моменты просветления он умело работал в автомастерской. Проявив невиданную щедрость к опустившейся женщине и ее неутомимому сыну, он позволил им перезимовать в одном из гаражей. Чанбин старался не думать о том, что мать продает себя за ночлег. Эти мысли исчезли окончательно, когда однажды она, взбешенная отказом сына пойти за водкой для нее и ее избранника, сказала Чанбину проваливать. В тот момент он понял, что мать остается с автомехаником по собственному желанию, а не ради него. Это его успокоило. Как бы Чанбин ни презирал материного хахаля, учиться ремеслу, чтобы заработать на жизнь, он мог только в мастерской. Кроме того, помимо него там был другой механик, не богаче их самих, живший в общежитии с обшарпанными стенами и не имеющий возможности приютить полюбившегося ему щуплого мальчонку. Дядя Ма стал наставником и образцом для подражания Чанбина. Иногда Чанбин даже расстраивался, что мать связалась не с дядей Ма. Он был бы рад назвать его отчимом, даже папой. Дядя Ма многому научил Чанбина, с сочувствием относился к судьбе подростка и помогал, чем мог. Однажды Чанбин увидел дядю Ма с банкой пива, сидящим на входе в мастерскую. Был погожий весенний денек. Грузное тело дяди Ма распирало рабочий комбинезон, и баночка пива в его руке была похожа на катушку ниток. — Вы… пьете? — настороженно спросил Чанбин. — Отчего бы не выпить в хороший день? — весело проговорил дядя Ма. Тут он, видимо, осознал, что ребенку, живущему с матерью-алкоголичкой его простая жизненная философия будет непонятна. — Тут, главное, меру знать, Чанбин-а. Он отставил банку в сторону, приглашая Чанбина сесть рядом. Стоило банке исчезнуть из поля зрения, как Чанбин тут же почувствовал какое-то облегчение и радостно примостился рядом. — Конечно, если пиво пить, — со знанием дела согласился Чанбин, как бы продолжая разговор. — Тут дело, малыш, не в том, что пить, а в том, зачем пить, — глубокомысленно изрек дядя Ма. — Ну и зачем Вы пьете? — Затем, чтобы отпраздновать такой приятный денек, — дядя Ма пощурился на солнце и стал похож на огромного толстого кота. — А мать моя зачем пьет? — чуть тише спросил Чанбин. Дядя Ма вздохнул, открывая глаза. — Твоя мама, я думаю, пить начала, чтобы стало легче. А вышло наоборот. — Ну почему, ей вон легче, — Чанбин уставился себе под ноги, хмуря брови. — Никогда не стану пить! — О, хо-хо! Не говори «никогда», Чанбин-а! В алкоголе нет ничего дурного, но и полагаться на него не стоит. — А что же делать с ним? — Пить? — усмехнулся дядя Ма. — Когда пьется. С хорошим другом или доброй девушкой, словом, с теми, на кого можно положиться. А не полагаться на алкоголь. Вот так-то, — дядя Ма потянулся за банкой и сделал шумный глоток. — А что же вы пьете один? — Как это один? Ты разве не мой хороший друг, Чанбин-а? — дядя Ма рассмеялся, и Чанбину тоже отчего-то стало весело. В отличие от мамы, дядя Ма был одним и тем же человеком до и после того как выпьет. Это удивляло и обнадеживало Чанбина, подтверждало, что беда, возможно, была действительно не только в алкоголе. На трезвую голову мать сидела подавленной, раздраженной, скукожившейся, как высохшая трава. Стоило немного выпить, как она веселела, добрела, даже, казалось, преображалась, будто умытый росой цветок. Однако потом, после еще пары порций, она приходила в отчаянную тоску, рыдала, билась в истерике, громила все вокруг и сетовала то на себя, то на свою никудышную жизнь, то на непутевого сына, то на страну, то на Бога — словом, на все, что приходило на ум. Поэтому сейчас, когда Феликс начал ожидаемую песню о том, что он «бесчувственная тварь», Чанбин не был удивлен. — А что ж, чтобы показать чувства, надо обязательно мстить? Ты и так уже всем вокруг показал достаточно чувств, даже Чамчви досталось. А Минхо, тем более, считай, отомстил за всех нас, так что не бери в голову. Феликс послушно закивал, потягивая сопли носом. Тоже известная песня. Можно сказать, повезло, что сейчас алкоголь заставил его нюни распустить. Всяко лучше, чем очередное пробуждение кровожадного головореза. — И для этого ты мне на переднем сидении нужен? Сырость разводить? Посмотри, в кармане за сидушкой сзади салфетки есть. Феликс вяло угукнул, отстегнул ремень безопасности и, забравшись на сидение коленями, перегнулся назад, чтобы вытащить пачку платочков из кармана за спинкой пассажирского кресла. Чанбин ровно шел под 80 по пустынной улице, как вдруг прямо перед ним слабо мелькнула серая светоотражающая нашивка. Он резко затормозил, машинально выставляя руку в сторону, чтобы поймать пятую точку Феликса, беспомощно устремившуюся по инерции прямиком на торпедо. Бутылки под ногами жалостно звякнули от внезапного торможения. — Вот же клятые доставщики, — Чанбин обругал промчавшегося по пешеходному переходу велосипедиста. — Ты не ушибся? — Нет, — проморгался Феликс, разворачиваясь и усаживаясь обратно на сидение. — Ничего там не разбилось? — Чанбин кивнул Феликсу под ноги. — Нет, все цело, — заверил Феликс, на всякий случай оглядев каждую бутылку. Они свернули на отворот, ведущий к их фабрике. Машина иноходью подскакивала на ухабах и раскачивалась из стороны в сторону, продираясь сквозь глухую тьму неосвещенной дороги. Наконец, Чанбин зарулил в укромное место под козырьком из шифера. — Все, приехали, господин Ли, извольте выгружаться со своим добром и спатеньки! — Чанбин побарабанил по рулю. — Бинни-хен, — рука Феликса легла на его колено, — я не люблю оставаться в долгу, — маленькая ладошка сдвинулась на внутреннюю сторону бедра и повела вверх, — ты мне помог тогда. Можно я тебе тоже помогу? — Э, ты чего это? — Чанбин перехватил его руку и убрал в сторону. — Мне вроде как помощь никакая не нужна, а? Феликс смотрел так жалостно, как будто ему запрещали взять десерт после обеда. — Ты чет перебрал, малой, — Чанбин не понимал, в какой момент нажался переключатель в мозгу Феликса. Что происходило в мозгу Феликса, вообще давно было за гранью понимания Чанбина. — Бинни-хен, тебе понравится, — не унимался Феликс, уже приготовившись перегнуться через коробку передач. — Можешь не смотреть, можешь представить, что я девушка, рты-то у всех одинаковые. Вот, хочешь выпить? Феликс тут же с готовностью протянул ему откупоренную бутылку виски. — Ой, Ликс, иди проветрись, а, — Чанбин отмахнулся от него, порываясь выйти из машины, но Феликс проворно рванулся вперед, накрывая его ладонь на ручке дверцы: — Ну Бинни-хен! Почему ты такой жестокий? Ты же знаешь, что я больше не могу делать этого с Джинни! — А-а, вот оно что! Так уж честно говори тогда, что не должок ты хочешь мне вернуть, а попользовать, — фыркнул Чанбин, вжимаясь затылком в подголовник, потому что Феликс нависал слишком близко. — Так можно? — Феликс чуть отстранился. — Нет. — Тогда дай ключи от машины! — Зачем? — Поеду в клуб, найду кого-нибудь, кто согласится. — Ты водить-то умеешь? — Умею. — Ты ж пьянющий, куда за руль садиться? — Молния в одно место два раза не ударяет, сегодня нас уже остановили, значит, можно ехать спокойно. — Ну уж нет, поедешь опять себе искать на свою жопу приключений! — Именно так! Если ты мне с этим не поможешь. Ну Бинни-хен! Ну ты уже даже сегодня… — Что я сегодня? — Уже потрогал меня. Ах вот оно что. Вот когда рубильник-то переключился. — Я тебя поймал, чтоб твой костлявый зад мне лобовое стекло не пробил. — Ну не нравится мой зад, я же не настаиваю, я говорю: ртом сделаю. Ну что тебе, сложно что ли? От тебя убудет что ли? Смотри, так всем будет хорошо, и никто не узнает, тем более. А если нет, я поеду в клуб… — Ни на чем ты не поедешь. — Ну пойду в клуб. А Бан Чан-хен велел затаиться. — Вот не надо только хена сюда приплетать! А то ты сейчас вывернешь, что это распоряжение Бан Чана, чтобы ты мне отсосал! — Было бы здорово. — Не было бы! — Ай да Господи ты Боже мой! — Ыкх! Феликс уверено захватил пятерней пах Чанбина. Тот стиснул зубы и сморщился, вжимая голову в плечи. Феликс довольно облизнулся, нависая над ухом Чанбина: — Вот видишь, уже поплотнее. Чанбин не мог с точностью сказать, была ли заслуга Феликса в этом уплотнении. Вообще-то он в последнее время усиленно тренировался, и джинсы в бедрах действительно стали тесноваты, так что проворная ручонка Феликса могла лишь усугубить и без того некомфортную тесноту. — Все, ладно, твоя взяла. Дай бухнуть, — Чанбин протянул руку, в которую немедленно было вложено горлышко бутылки. Он сделал несколько больших глотков, пока рот не свело от обжигающей крепости, и тяжело выдохнул, чувствуя, как жар опаляет гортань. Феликс тут же устремился к линии его челюсти, мягко перебирая губками по желвакам. — Ты вроде сосать хотел, не? — Ты слишком напряжен. Я же тебя не заставляю. — Ну да, ну да, — Чанбин снова отхлебнул виски. Щекоча дыханием и поцелуями массивную шею, Феликс расстегнул его ремень, пуговицу, ширинку и, наконец, опустился вниз. Стоять в таком положении было неудобно, Феликс не хотел задеть переключатель передач, но и расположиться устойчиво у него не особенно получалось. Чанбину было стыдно оттого, как быстро он отвердел, почувствовав горячее дыхание и мягкие влажные губы на головке. Феликс склонился еще ниже, укладывая голову у него между ног и принимаясь вылизывать у основания, проходиться то кончиком, то всей шершавостью языка по уздечке. Он двигался медленно, с полной самоотдачей, словно мог примерно рассчитать, сколько времени нужно Чанбину, чтобы наконец отпустить все лишние мысли и начать наслаждаться процессом. Чанбин не мог смотреть вниз — там маячила голова Феликса, мутные от возбуждения глаза, которые, кажется, не видели ничего, кроме его члена, растянутые губы, влажно втягивающие его плоть, аккуратный веснушчатый носик, сбивчиво пыхтящий горячими струйками воздуха. Заглушенная машина начинала остывать, в салоне становилось прохладно, и от этого горячий рот Феликса, его обжигающее дыхание чувствовались еще отчетливее. Он уже напустил на него столько слюны, что стоило стволу покинуть ротовую полость, как нежная кожица ощущала почти болезненную прохладу. Не мог смотреть он и в сторону — там возвышался оттопыренный зад, злосчастная причина его нынешнего положения. Феликс самозабвенно прогибался, и линия его прогиба заставляла усомниться в состоянии его поясничных позвонков. Чанбин с некоторым успокоением отметил, что Феликс начинает тщетно подмахивать: значит, ему действительно доставляет удовольствие этот процесс? Этого, конечно, Чанбин понять не мог, но если Феликсу нравилось, то хотя бы его жертва действительно было не напрасна. Тут Феликс стал забирать уже совсем глубоко, Чанбин почти мог представить, какой путь проделывает его головка до глотки младшего, как вдруг он начал гортанно стонать. Вибрация от напрягающихся голосовых связок пробрала Чанбина до макушки. Низкое, совсем не милое мычание Феликса, вырывающееся из его сдавленного горла, отдавалось пульсацией вен на висках и уханьем сердца по барабанной перепонке. Салон наполнился влажным причмокиванием, постанываниями и сбивчивым пыхтением Феликса, к которым присоединилось сдержанное мычание Чанбина, который пытался медленно выпускать воздух через нос. Чанбин чувствовал, что близок к разрядке. Голова начала стремительно пустеть, сил говорить, как и сил молчать, не было, поэтому он сдавленно порыкивал. Как вдруг последним всполохом сознания перед пустотой пронеслось «обшивку заляпаем», и он машинально прижал голову Феликса за затылок, тем самым самостоятельно завершив последний глубокий толчок. Феликс дернулся, захлебнувшись, и напуганно вырвался, откашливаясь и фыркая. Его глаза слезились, веки припухли и покраснели, как и кончик носа, а губы влажно алели даже в полумраке. Сначала его лицо выглядело обиженным, но через секунду, сфокусировавшись на Чанбине, он растянул натруженные губы в кривоватой улыбке: — Ты как? — Отбитый, а если бы ты задохнулся? — Да нормально все, я просто не ожидал. Тебе понравилось? — Ля, что ты хочешь, чтобы я сказал? — Чанбин зашипел, спешно застегивая ширинку и ремень. — Значит, понравилось. Я же говорил! Мне тоже понравилось, — усмехнулся Феликс, перебираясь обратно на пассажирское сидение. Чанбин бросил взгляд на его бедра и заметил там недвусмысленную выпуклость. — А это? — А это я сам уж, так и быть. — Зараза ты мелкая, — Чанбин стащил с себя худи. — На, держи. Обмотайся. А то еще налетишь на Чана. И бухло свое не забудь! — А ты не идешь? — Мне салон проветрить надо. — А, ладно. Ну, спокойной ночи! — Феликс помахал бутылкой виски и вышел из машины, обвязав талию рукавами худи. Чанбин проводил его, весело размахивающего пакетом с бутылками, взглядом. — Что за нахер.

***

— Где ты был? — Хенджин приподнялся в постели. Наверное, он пытался заснуть, но не мог, дожидаясь Феликса. — Ездил с Чанбином к новобранцам, толковать курс партии, — Феликс весело отдал честь, ставя пакет у ножки кровати. — Хорошо провел время? — после этого вопроса Феликс немного нервно сглотнул. — Это кофта Бинни-хена на тебе? — А, м-м, угу, — неожиданный укол совести вызвал у него лишь досадливое раздражение. — Ты говорил, что не будешь против. — О чем ты? — Если я буду делать это с другими. — Ты сделал это с Чанбином? Ликси, ты с ума сошел?! Я понимаю, что тебе тяжело и одиноко, но всему есть предел! — А что? Что такого? Ты сказал, это твои слова были! Нет? Я живой человек, из плоти и крови! У меня есть потребности! — И нет никаких рамок! Для тебя совсем ничего святого нет? — А Чанбин-хен, ты хочешь сказать, святой? Да я чуть не захлебнулся его кончой! И вообще, если бы Чанбин-хен не хотел, он бы остановил меня, понятно? Я ни к чему его не принуждал, так и знай! — Тебе совершенно все равно, с кем трахаться, да? Все что движется сгодится? Мнение человека тебя вообще не волнует? — Я разве не прислушивался к твоему мнению? — Мне напомнить, сколько раз мы сделали это по пьяни? В процентном соотношении? — И что, тебе было плохо? Тебе было плохо тогда со мной? Так сказал бы! Или у тебя профессиональная деформация? Воля клиента — закон? — Феликс! — Что? Мог бы сам в меня засадить, в чем проблема? — Мог бы! — Отлично! — Отлично! Если тебе так неймется, что сперма мозг разжижает, иди, давай, вперед, перетрахай весь Сеул! Как попустит, приходи тусить с подержанной проституткой, от которой тебе нужно было только тело! — Джинни! Не говори так! — А что, разве нет? — Джинни, пожалуйста! Я… Я просто… — Ты просто мудак, Ликси. Феликс обессиленно опустился на краешек кровати. В голове гудело, мышцы сводило от усталости после долгого дня и выпитого алкоголя. Сейчас Феликсу уже ничего не хотелось. Злость сменилась опустошением, веки тяжело сомкнулись. — Наверное, ты прав.