Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Джисон вышел из кабинета Бан Чана, закусив щеки изнутри и стиснув кулаки в карманах. Сердце отбивало медленные, но слишком сильные удары о ребра, и Джисону приходилось старательно взвешивать каждый свой шаг по обшарпанному коридору на втором этаже фабрики, чтобы удержаться на ногах вопреки этим стенобитным ударам. Он знал, что почувствует себя в безопасности только в комнате. Почему он ушел? Потому что не хотел видеть, как его любимый избивает его друга? Потому что нутром не переваривал неконтролируемую животную ярость? Потому что упоминание палача до сих пор заставляло его покрываться гусиной кожей? Потому что он не понимал, как должен относиться к ситуации? Он пришел в их с Минхо комнату, неверным шагом подошел к окну и взял бутылку воды с подоконника. Вода смыла противный комок из горла, и теперь Джисона била слабая дрожь. Он опустился на пол рядом с кроватью и зажал голову руками. Слова, произнесенные Феликсом, когда Джисон прокручивал их в голове, казались несусветной чушью. Как это, «переспал с палачом Чамчви»? Палача Чамчви можно бояться, его можно хотеть убить или можно хотеть сбежать от него, но переспать с ним? Это был какой-то оксюморон, совершенно несочетаемые слова в одном предложении. Это напоминало рекомендацию по преодолению страха: «Представьте Вашего врага голым, тогда Вы перестанете его бояться». А Феликсу и представлять не надо. Что за абсурд. Так вот как все это выглядит со стороны. Пока Джисон содрогается при первом упоминании палача, Феликс находит допустимым с ним покувыркаться. Забавно выходит. Вот что значит субъективное восприятие. Для Джисона он — зло во плоти, а для Феликса очередной объект страсти. Хорошо быть Феликсом. Он пытался не давать себе думать о сути произошедшего, старался не вдумываться в слова «этим человеком оказался палач Чамчви», но они оглушительным эхом отзывались в голове в ответ на любую его попытку контролировать подступающую панику. Палач Чамчви где-то рядом. Настолько рядом, что Феликс случайно наткнулся на него в клубе. Настолько рядом, что может быть где угодно. Воздуха в комнате на хватало. Одежда увлажнилась от холодной испарины. Он может быть где-то поблизости. Он может знать, где они. Он может прийти в любой момент. Джисон сдавливал голову локтями, мелко перебирая ногами. Перед глазами стояли его черные патлы, словно инфернальный ореол, кривая усмешка, холодные глаза и пробирающий до дрожи голос. Он задыхался. Сколько можно? Сколько можно из раза в раз испытывать это? Сколько еще ему жить так? Палач сделал его не инвалидом по зрению, он сделал его психическим калекой. Джисон ненавидел это состояние, но снова и снова ничего не мог с собой поделать, когда приходилось вспоминать тот день, тот страх, ту боль и то отчаяние, которые он испытывал, привязанный к стулу на чертовом складе. Теперь, когда он узнал, что для кого-то — для Феликса — его чувства настолько далеки, что он даже может лечь с ним в постель, Джисон чувствовал себя еще более жалким. И, даже осознавая это и презирая себя за свою слабость, он не мог справиться с этим. Повязка жала на несуществующий глаз, боль парализовывала импульсами оттуда, где нечему было чувствовать. Он глотал воздух открытым ртом, жмурясь и отчаянно пытаясь не закричать. — Хани! Хани, хорошенький мой! — Минхо подлетел вовремя, чтобы сгрести его в объятия и сжать с такой силой, чтобы на минуту он забыл о своей истерике и испугался за сохранность костей. — Ну что ты, ты чего? Конечно, Минхо знал, чего он. Чертов Феликс. — Прости, что так долго, прости! — Минхо гладил его по волосам, прижимая к себе. — Все хорошо, все хорошо! Дыши, вдыхай, давай! — они раскачивались в такт судорожным вдохам Джисона, сидя в обнимку на полу. Так же, как Джисон устал проваливаться в такие припадки, Минхо устал успокаивать его, но вместе они привыкли к этому, теперь такой была их жизнь. Когда Джисон успокоился, они пересели на кровать. — Ты не убил его? — спросил Джисон. Минхо удивленно уставился на него. А потом вспомнил, что с недавних пор он такой же убийца, как палач Чамчви и Феликс, поэтому нечего удивляться таким вопросам. — Нет. — Почему? — Что? — Почему ты его не убил? — Х-хани… — на секунду Минхо растерялся. После истерик голос Джисона всегда становился немного блеклым и безжизненным, из него словно пропадал весь спектр интонаций, и сейчас он прозвучал мучительно серьезно. — Ты понимаешь, как звучит твой вопрос? — Минхо попытался сказать это бодрым тоном, чтобы разрядить обстановку, но какая-то тяжелая аура, исходящая от этого опустошенного Джисона, его подавляла. — Я понимаю. Я хочу знать, что заставило тебя остановиться. — Бан Чан. — А, — Джисон понимающе кивнул. — А если бы он не остановил тебя, ты бы его убил? — Хани, если я напугал тебя… — наконец, Минхо догадался, к чему пытается подвести его Джисон, и расслабился. — Я не хотел тебя пугать, просто это было действительно неслыханно… — Ты ему веришь? — голос Джисона не изменился. Минхо непонимающе заморгал. — Ты веришь в то, что он сказал? — О чем ты? — Что он случайно встретил палача… потом подрался с ним и сбежал. Ты веришь в это? — Хани, что ты хочешь сказать? Я не понимаю, — Минхо не хотел понимать, к чему Джисон клонит таким пустым голосом. — Думаешь, он смог бы сбежать от палача? Думаешь, это так легко? — наконец, голос Джисона выдал эмоцию. — Хочешь сказать, Феликс нам солгал? — Возможно, не обо всем. Я… Я допускаю, что они могли случайно встретиться. Я даже допускаю, что они могли впотьмах не узнать друг друга. В Пусане Феликс возвращался в таком состоянии, что отца родного не признал бы… — Минхо согласительно кивнул. — Но если они узнали друг друга утром, и палач позволил ему уйти… Он не из тех, кто может так опростоволоситься… — Но они же позволили нам уйти в Аняне, — заметил Минхо. Как бы он ни был взбешен словами Феликса, тот пришел с повинной, зная, как это прозвучит для него и Джисона, и смиренно позволил себя избить. Это странное поведение для человека, который замышляет что-то еще. Конечно, возможно, так он усыпляет их бдительность, но тогда зачем вообще было упоминать об этом? Сколько бы Минхо ни думал об этом, он не видел, какую выгоду Феликс мог извлечь из этого фарса. — Тогда нас отпустил Пак Чимин, разве нет? Если бы решал палач, думаю, никто из нас не ушел бы оттуда живым. — Хани, — Минхо скрепя сердце переборол накатившую ледяной тревогой волну воспоминаний. — Давай дождемся результатов от Чонин-и. Если подтвердится, что Ликси продался этому ублюдку, он отправится вслед за другим его любовником, я тебе обещаю, хорошо? — Значит, ты все-таки веришь ему? — Я не хочу действовать сгоряча. Его история — полный бред, и он наверняка что-то недоговаривает. Нам нужно понять, что именно, прежде чем будет слишком поздно. — Я просто не понимаю, как он мог так поступить… с Джинни. Он предал его. Минхо поджал губы. — Может быть, хотя бы это приведет его в чувства. Джисон потянул носом. День прошел под знаком утреннего происшествия. Никто не говорил о нем, но каждый продолжал перемалывать в голове крупицы информации, которую обрушил на них Феликс. Как относиться ко всей этой ситуации? Как относиться к нему самому? Как это может отразиться на их миссии? Бан Чан и Чанбин еще несколько раз вызывали Феликса, задавали вопросы, пытаясь выудить хоть что-то, что позволило бы считать произошедшее актом шпионажа во вражеском тыле, но Феликс продолжал отвечать уклончиво, а вся информация, которую он мог дать, не несла никакой прикладной пользы. О чем говорили? — Ни о чем таком, о всяких непотребствах, мы толком и не говорили… Он с кем-то связывался, кому-то писал? — Нет, он был слишком занят для этого… У него было что-то при себе? — Ничего не было, кроме телефона… Что было в телефоне? — Фотография с Чон Чонгуком и переписка с Пак Чимином, больше ничего не видел… О чем была переписка? — Скандальные сообщения из разряда «Где тебя черти носят?!» Он предлагал тебе что-нибудь? — Встретиться еще раз. — Зачем? — Прирезать меня, наверное… Ответы Феликса были скупыми, как у человека, который не хотел говорить слишком много, или… как у человека, которому нечего было сказать. Феликс был благодарен, что к допросу не привлекали Минхо. Иначе вопросы были бы гораздо более детальными и глубокими, а скрыть, что Феликсу понравилось с кровожадным палачом, было бы сложнее.

***

Наступила ночь. Полночь. За полночь. Джисон аккуратно выбрался из-под одеяла и обошел кровать, опускаясь рядом с рюкзаком Минхо, лежащим у изголовья. Он медленно провел собачкой по молнии, Минхо в кровати перевернулся на другой бок. Джисон нащупал пистолет, забытый со дня похищения Чон Чонгука, и сжал рукоять. Бесшумно покинув комнату, он тенью скользил по коридору, пока не добрался до двери в комнату Феликса. Дверные петли, словно сочувствуя Джисону, смолчали о его вторжении. Он подкрался к самому изголовью, где на светлой наволочке безмятежно покоилась темноволосая макушка, и взвел курок.

***

Был солнечный день, высокая трава пахла сеном и терпким духом луговых цветов. Хенджин стоял посреди полигона для стрельбы, того самого, где Пак Джинен захотел испытать его меткость. Бан Чан давно здесь не был и давно не видел тренировок Хенджина. Увидеть профессионала за работой всегда приятно, поэтому он, довольный, пошел, тяжело увязая в хитросплетенных сухих колосках. Душная давящая жара прижимала травы к земле, над васильками и цикорием кружили пузатые шершни, краснокрылые кузнечики перескакивали с одного листка иссыхающей травы на другой. Насекомые гудели, звенели, стрекотали, пищали, шуршали, травинки трещали от жары, воздух тяжело давил безветрием. На небе не было ни облачка, солнце обливало всю землю своими палящими лучами. Бан Чан хотел окликнуть Хенджина после того, как тот произведет выстрел, чтобы не напугать своим внезапным появлением, как вдруг заметил, что винтовка направлена не в сторону мишени, а развернута на 180 градусов. Каким-то немыслимым образом, держа винтовку дулом на своей груди, Хенджин целится куда-то вдаль прикладом. Бан Чан оцепенел. Пространство исказилось, то ли укорачивая ствол винтовки, то ли удлиняя руку Хенджина, и вот он уже готов спустить курок. — Джинни, стой!.. — успел крикнуть Бан Чан, но тут же услышал выстрел и вскочил на постели. В комнате было темно и холодно, стояла непроницаемая тишина. Прежде, чем он успел вспомнить только что отпустивший его кошмар, в коридоре послышались шаги и голоса. — Что это было? — Что случилось? — Хани! Хани, ты где? Так, значит, выстрел не был сном. Бан Чан выбежал в коридор. — Хен, ты тоже это слышал? — Да, что случилось? — Сюда! — Чонин махал рукой, стоя у двери в комнату Феликса.

***

Феликс бы не спутал этот звук ни с чем другим. Несмотря на то, что он спал тяжелым целебным сном, услышав металлический щелчок над ухом, он распахнул глаза, словно только и ждал команды. В следующую секунду к его голове прижалось тяжелое металлическое дуло. Феликс пытался скосить глаза, чтобы увидеть, кто покушается на его жизнь, но пистолет только сильнее вдавил его голову в подушку. Вырываться поздно. Из этого положения он даже не сможет выбить пистолет из рук нападающего. — Пожалуйста, не здесь… Хенджин испугается, — прошептал Феликс. — Теперь ты вспомнил о Хенджине? — раздался над головой голос Джисона. — А когда раздвигал ноги перед палачом, тебя не торкало? Осознав, кто говорит с ним, Феликс неосознанно попытался подняться, посмотреть на него, в его глаз, но дуло снова болезненно надавило на макушку, вжимая обратно. — Если бы я знал, что это он, я бы не стал!.. — А если бы это был кто угодно другой, то тут уже никакого предательства нет? — Хенджин разрешил мне… — Не неси эту чушь! Хватит! Надоело! — рука с пистолетом задрожала. — Хватит приплетать его ко всем своим оправданиям! Феликс послушно замолчал. — Как ловко ты за одну ночь сумел предать столько людей: Хенджина, меня, Чана, — да всех нас! Одним махом! — Я никого не предавал! — Феликс снова дернулся, желая развернуться, и снова был прижат обратно. — Как ты мог… доставить удовольствие тому, кто сделал меня калекой? Ты разве не мой друг? — в голосе Джисона послышались слезы. — Хорошо было с ним?! — Понравилось тебе?! — Как ты можешь быть таким животным?! Да. Очень. Ну как-то вот так могу. Феликс молчал. Ему казалось, что в чью-то логику — его или всех остальных — закралась ошибка. Как то, что в него подолбился добротный член, связано с глазом Джисона, с их бандой и с чувствами Хенджина, который давно уже не проявляет к нему интереса? Почему это предательство? Что плохого он сделал? Как лично Джисону сейчас навредило, что он провел ночь с тем человеком? Он не выдал никаких тайн и планов, как это могло навредить Бан Чану и остальным? Он бы все равно не смог сделать ничего подобного с Хенджином, так почему он предал его? Ощущение собственной беспомощности оттого, что он сам не может ухватить то рациональное зерно, что было в его размышлениях, выворачивало Феликса наизнанку. При этом он понимал, что для всех остальных его рассуждения на эту тему покажутся, в лучшем случае, бессмысленными, а в худшем — возмутительно аморальными. Джисону, для которого не существует никого, кроме Минхо, не понять его. Поэтому он молчал. — Думаешь, я позволю тебе отправиться к нему? Как бы не так! — Джисон постучал дулом по его макушке. — Даже не мечтай! Он отнял пистолет от головы Феликса. — Вставай! Феликс послушно приподнялся на локтях, скинул одеяло и спустил ноги с кровати. Голова закружилась, но он послушно встал перед Джисоном. Тот посмотрел на Феликса, испытующе сверля единственным глазом, в котором, одном, умещались все накипевшие эмоции: негодование, боль, гнев, разочарование, обида. — Ликси, он вырвал мне глаз! Своими руками! Ты хочешь сказать, что этим рукам ты позволил прикасаться к себе? Он убийца, Ликси! Как ты не понимаешь? Он больной на голову, он ненормальный! — Я тоже убийца, Джисон-и. И не считаю себя ни здоровым, ни нормальным. И вы меня таким не считаете. — Так что, нашел себе брата по разуму? К ним теперь перейдешь? Поэтому он тебя отпустил? Что он тебе пообещал? А? — Да нет же! Ничего он мне не обещал! Он обычный человек, с бодуна, я заболтал его, убедил, что нам обоим будет не выгодно, если я там помру, и он… — Обычный… человек? — Джисон в неверии снова ткнул Феликса пистолетом в грудь. Раздался выстрел.