Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Когда Бан Чан вбежал в комнату, то мог лишь тупо замереть, растолкав остальных и уставившись на открывшуюся взору картину: Джисон с пистолетом в руке, в ночном комплекте, стоит, прислонившись к стене, а у кровати в луже крови лежит Феликс. Он конвульсивно дергается, зажимая рукой рану, и его пальцы красные от собственной крови. Она плевками выкачивается сквозь них, почти черная в темноте. Сынмин набирает доктора Пака, Чанбин и Чонин какими-то тряпками зажимают рану и пытаются усадить Феликса так, чтобы кровь оттекла от нее, а Бан Чан стоит посреди начавшейся вакханалии и не может сфокусироваться ни на чем: ни на словах Минхо, который уже начал оправдывать Джисона, говоря, что тот не в себе, ни на жалобных причитаниях Чонина. Он видит лишь побелевшие губы Феликса, складывающиеся в беззвучное «Джинни», и ужасается своему тревожному сну.

***

Доктор Пак вышел на крыльцо у черного входа. Ребята, зябко жавшиеся друг к другу около ржавых мусорных ведер, наполненных окурками, подняли на него осунувшиеся лица. Когда Сынмин разбудил его посреди ночи со словами «У нас огнестрельное ранение», доктор Пак назвал адрес и велел везти пострадавшего туда. Оказалось, что это небольшая частная клиника, где у него было несколько доверенных медсестер и анастезиолог, с которыми он мог обслуживать таких вот нелегальных клиентов. — Выкарабкается, легкое не задето, — сообщил доктор Пак, потирая руки. — Это не мое дело, и я обычно о таком не спрашиваю, но что с ним случилось? Истощение, алкогольная и наркотическая интоксикация, множественные синяки, ушибы и ссадины, огнестрел, предположительно, следы насильственных действий, гхм, сексуального характера… — С чего Вы взяли, что насильственных? — Сложно в подобной ситуации подумать что-то другое. — Большая часть всего этого была более чем добровольной, — заверил Джисон. Минхо тщетно дергал его за рукав. Он боялся, что сейчас, когда стало известно, что жизни Феликса больше ничего не угрожает, Бан Чан вспомнит, что ночной переполох произошел по вине Джисона, и взыщет с него. Доктор Пак окинул своего бывшего пациента недоумевающим взглядом, но тут же понимающе кивнул. — Вот оно как. Ну что ж, в любом случае ему какое-то время потребуется постоянный уход. Предлагаю оставить его здесь. — Других вариантов ведь нет? — уточнил Бан Чан. — Боюсь, что нет. — Тогда вверяю его Вам, доктор, — Чан поклонился. Остальные последовали его примеру. — Пожалуйста, держите нас в курсе. — Разумеется. По дороге обратно Бан Чан, поправив зеркала фургончика, обратился к Чанбину: — Пока не свети свою машину. А лучше продай. — Ты правда думаешь, что Феликс сказал правду? — возмутился Джисон. Минхо настороженно следил за головой Бан Чана. Сидя сзади нельзя было понять, что выражает его лицо, но он хотел верить, что терпение лидера еще держится хотя бы на новостях о том, что Феликс будет жить. — Даже если не верю, вероятность того, что все было именно так, есть. А если она есть хотя бы на тысячную долю процента, я не хочу давать гребанным Чамчви никаких подсказок! Ясно? Еще пререкания? — Он начинал фразу спокойным, немного приглушенным голосом, но к концу за его криком не было слышно гудения мотора. Повисла тишина, в которой шуршание шин по гравию было оглушительным и гнетущим. — Но если он солгал, они найдут нас и без подсказок, — не удержался Джисон. — Ты не слышал слова врача? Это могло быть чертово изнасилование! И ты продолжаешь гнуть свою линию? Я легко могу представить Ликси, придумывающего любую чушь, лишь бы не признавать свое поражение… — Это не было изнасилование, — отрезал Джисон. — Он сам назвал палача «обычным человеком». — Поэтому ты выстрелил в него? — Бан Чан поиграл желваками. — Да. Я не могу доверять человеку, который произносит такие слова. — «Ты не можешь»! Пока я ваш лидер, я решаю, кому можно доверять, а кому нет. Это ясно? Джисон молчал. Молчали все. Бан Чан резко выкрутил руль, тормозя машину у обочины. — Хен, — Чанбин откашлялся, но слова не полезли наружу. — Бан Чан-хен, мы понимаем, что ты не хочешь потерять никого из нас, — отозвался Сынмин из глубины салона. — И мы видим, что ситуация дерьмовая. Но Феликс действительно сделал слишком мало, чтобы мы поверили ему. — Поэтому он и останется в больнице, — Бан Чан снял машину с ручника и вырулил обратно на дорогу. — Что? — Доктор Пак пообещал, что, даже если Феликс быстро придет в себя, он покормит его снотворными пару недель. Если Феликс — та ниточка, за которую Чамчви собираются потянуть, мы прижжем ее на время, чтоб не распускалась. Джисон удивленно моргал округлившимся глазом. — Тем более, сейчас у нас есть много другой работы. Минхо, медицинский отчет у тебя? — Феликса? — Да. — Да, здесь, — Минхо похлопал бумажной папкой по коленям. — Там написано, что он принимал? — Следы эг-ко-нил-бен-зо-ата… О, тут карандашом еще… А, ну, наш товар, видимо, — Минхо внимательно посмотрел на затылок Бан Чана. — Вчера вечером в анонимном чате любителей «Тамагочи» писали, что дилера вперед ногами вынесли из клуба Lightsaber, — сообщил Сынмин. — Ты сидишь в этом чате? — удивился Чонин. — С другого аккаунта. Так вот… — Феликс мог отжать у дилера товар и пришить его, — закончил за него Чанбин. — Мы же сказали им свернуть торговлю. — Но нож Феликса остался в номере, и палач, скорее всего, забрал его, — подытожил Бан Чан. — Поэтому завтра, точнее, уже сегодня, Бинни, ты очень аккуратно наведаешься в этот клуб и покачаешь права. Возьми пару ребят, не слишком много. Чамчви пришили нашего дилера на нейтральной територии, это ли не произвол? — Думаю, ничего особо даже качать не придется. Там один чел писал, что Lightsaber чудом избежал крышевания Чамчви. Они будут рады, если мы предложим им свою защиту, — вставил Чонин. — Ну, ты сильно-то не разбегайся, губу подзакатай. Начинать знакомство с того, что в их клубе убили нашего человека, — не самый хороший тон. Но я тебя понял, босс, — обратился Чанбин к Бан Чану. — А что Пак Джинен? Не стоит ли дать наводку прокуратуре? — Задержать палача за убийство? Мелковато будет, — хмыкнул Бан Чан. — Его отпустят со скоростью света. Когда они подъехали к фабрике, на улице уже светало. Мысль о том, что теперь их, пусть и временно, стало на одного меньше, не была кем-либо озвучена, но витала в воздухе, и от этого было пусто и тягостно. Спать больше не хотелось, словно так скорее прошел бы первый день, в который они не будут думать о Феликсе как о части их банды, за ним быстрее бы наступил второй, третий, неделя…

***

— Хани, я все же не думаю… — Минхо чувствовал своим долгом прервать молчание. Нужно было показать, что он не так ошарашен, как выглядит со стороны. Джисон сейчас нуждается в его поддержке больше, чем когда-либо, может быть, даже больше, чем после спасения со склада. — Минхо, мне нужно побыть одному. — Не нужно! Я буду здесь. Если хочешь, я буду молчать. Просто побуду рядом. — Не надо, ты будешь думать, а я буду видеть, что ты думаешь, и буду думать, о чем ты думаешь, а мне нужно подумать о другом, — опустился на кровать. Он был выжат, как лимон, истощен этими беспокойными сутками, а старые раны были вскрыты и снова мучительно ныли. — Ты думаешь, я мстил за свое лицо? Или думаешь, я это сделал, потому что ты убил Чона-зайку? А может, у меня свои причины были, ни с чем из этого не связанные, — неожиданно заговорил Джисон. Минхо на это и рассчитывал. Сколько бы Джисон ни говорил, что ему нужно побыть одному, если Минхо останется рядом — непременно станет лучше. Выговорится, проплачется, а там, глядишь, и полегчает. Поэтому Минхо и сейчас делал вид, что поднимает с пола в спешке откинутое одеяло и подушки, пока Джисон не заговорит. — Что ты имеешь в виду? — Ты же знаешь, почему я сбежал из дома? Минхо замер, сложив одеяло в руках. Да он знал, конечно, он знал. Когда Джисон рассказал ему впервые, он малодушно подумал, что ради их отношений Джисону было бы лучше молчать об этом, но в то же время не мог не ценить того откровения, которого был удостоин. Это произошло вскоре после того, как Минхо поселился в эллинге. Тогда, наконец, имея надежную крышу над головой и уважающих личное пространство соседей, они не могли насытиться драгоценными минутами уединения. Маленькая комнатка с окошком и видом на пасмурное небо, диван и футон, между которыми они постоянно мигрировали; бесполезный хлам, оставшийся с незапамятных времен и теперь пылящийся по углам, безмолвно напоминал о том, как недолговечна жизнь, что за одними владельцами в этот дом придут другие, за ними третьи, и будут смотреть на такое же небо через окошко. Тогда Джисон не думал, во что втягивает Минхо и во что превратится их жизнь и их новорожденная банда. Тогда Минхо не думал, что его прошлое так вероломно ворвется в его будущее, и круг замкнется, когда из телефонной трубки раздастся голос Пак Чимина. Тогда они просто захотели быть всегда вместе и смогли, не думая о последствиях. Они могли говорить, говорить, говорить, пока дыхание не собьется и станет не до разговоров, а потом снова сомкнуть теплые объятия, вернувшись из душа, и болтать о какой-нибудь ерунде. Или не ерунде. Однажды Джисон перебирал пальцами взмокшие волосы Минхо, удобно сложившего щеку ему на живот, и неожиданно сказал: — Знали бы мои родители, во что я превратился, меня бы в папиной тюрьме забили палками без суда и следствия. В лучшем случае… — он проговорил это таким обреченно-ироничным голосом, что Минхо озадаченно распахнул глаза. — Что ты имеешь в виду? В смысле «в папиной тюрьме»? Джисон немного поколебался, но сказал «А», говори и «Б»: — Мой папа — палач в местной тюрьме. Ну а что, кто-то же должен и на такой работе работать, верно? — Он попытался звучать убедительно, но чувства просачивались сквозь его маску. — Ха-ха! Так уморительно: мой отец — тюремщик в мусульманской стране, а я — бандит и валяюсь в кровати со своим парнем-бандитом. — Если ты хотел, чтобы это прозвучало возбуждающе, тебе следовало другим тоном говорить, — заявил Минхо, приподнимаясь. — И в каком смысле «палач»? Разве в тюрьме не «тюремщики»? Или там, «надзиратели»? — Ты что-нибудь знаешь о малайских тюрьмах? — Я и о корейских, слава Богу, не особо много знаю. — Там еще применяют телесные наказания. Ну, как в исторических фильмах, знаешь: «Этот холоп украл мешок риса у господина! Сто миллионов ударов палками!», — Джисон сделал важный вид, словно зачитывал королевский указ. Но стоило сценке окончиться, как его лицо снова посмурнело. — Вот мой батя — тот, кто это делает. — Джисон поймал на себе неопределенно-настороженный взгляд Минхо. — Нет, ты не подумай, он ни меня, ни маму, ни сестер не бил. Он, наоборот, приходил домой всегда такой опрятный, мылся, переодевался на работе. Так что по нему и не скажешь. Но я-то знал, на что он может быть способен… — Но он ведь наказывал преступников? — У него своя идеология в голове. Он считает, если упростить, что ему эта власть чуть ли не свыше дарована. Поэтому его насилие — праведное и благородное, — Джисон ковырял пальцем шов на штопаной простыни. — Насилие есть насилие! Но ему такая мысль в голову не приходит! Он просто уверен, что ему можно, а другим нельзя, поэтому, если бы моя мать в чем-то провинилась или кто-то из ребят, его бы ничего особо не остановило. Потому что он имеет право наказывать тех, кто неправ! — И поэтому ты сбежал из дома? Ты никогда не планировал возвращаться? — Я родился неправым, и мне нравятся неправые. Если бы отец узнал… Нужно было бежать прежде, чем он заподозрил бы что-то. Он уже начал сватать за меня дочь начальника тюрьмы. Повезло, что ей было лет 11, и тут я мог говорить, что мы живем в двадцать первом веке и девочка должна получить образование. И отец был согласен с этим, потому что моя мать все время помогает ему новые законы разбирать. Но все равно это не могло продолжаться вечно… Минхо развернулся к Джисону лицом. — И что ты хочешь этим сказать? Что ты больше не «тварь дрожащая»? Что ты больше не боишься отца и его идеологии? — Боюсь. Только теперь я сжег последний мост и точно не вернусь. Потому что это верная смерть. — Ну здесь тоже не курорт так-то, — Минхо развернул одеяло на своей половине кровати. — Но там это смерть по закону, там не будет даже права побороться. А здесь мы еще посмотрим, кто кого, — Джисон зазвучал неожиданно энергично, словно мысль о том, что они однажды повергнут Чамчви, придавала ему сил. — Ты у меня, оказывается, такая боевая белка, — Минхо притянул его к себе. Джисон послушно уложил голову ему на грудь, и глаза прикрылись сами собой. Он почувствовал теплое дыхание и бесшумный поцелуй на макушке: — Знаешь, Феликс очень странный, — полусонно пробормотал Джисон. — До меня не доходит, он понимает, что происходит и что он делает, или нет. Если он понимает, то он словно издевается над всеми нами! А если не понимает? У него какая-то биполярочка? Как думаешь, Минхо? Минхо погладил буйную головушку у себя на груди. — Да черт его знает, — устало и нежно протянул он. — Ты вон тоже меня своим стокгольмским синдромом по палачу до белого каления доводил поначалу. Я тебе так, напомню. А у Феликса перманентный спермотоксикоз, он голову свою использует только чтоб сосать х… — Ты что ли, как Бан Чан, уже ему поверил? — возмущенно перебил его Джисон. — Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что это единственный логичный вывод, — Минхо продолжал усмирительно гладить его по волосам. — У Феликса нет причин объединяться с Чамчви как с бандой. Да даже если он хотел бы примкнуть к сильнейшим, он бы оставался дома и выслуживался перед папашей, чтобы стать наследником Христофора. Но ты помнишь, как он светился, когда они вернулись из Австралии, когда рассказывал, что теперь он «официально человек Бан Чана-хена!»? — Тогда что же получается? Он действительно по чистой случайности дал палачу? А палач реально такой сладострастник, что отпустил Феликса в благодарность за хорошо проделанную работу? — Мне нравится, как ты уверен в способностях Феликса. — Да по Джинни было слышно, когда они еще… — Джисон запнулся. — Да и к тому же у него достаточно опыта. — А у меня? — Что? — Джисон удивленно уставился в лицо Минхо, которое в утренних лучах светилось, словно карамельный бархат. — Как вы оцениваете мою опытность, уважаемый господин Хан? — Минхо высвободился из-под головы Джисона и уложил того на подушку. Ничто не располагало: ни время суток, ни обстоятельства, ни предшествовавший разговор — но Джисон, приоткрыв рот, смотрел, как Минхо стягивает с себя кофту, и ничто: ни время суток, ни обстоятельства, ни предшествовавший разговор — не казались ему препятствием. — Думаю, нет предела совершенству… А опыт приходит с практикой, как говорится! — он потянулся к теплым шероховатым губам.

***

Через две недели доктор Пак сообщил, что Феликса можно выписывать. За это время к нему никто не приходил, никто не искал, никто не справлялся о нем, что немало успокаивало Бан Чана. Однако, когда он попросил доктора Пака подбросить Феликса до фабрики, если тому будет удобно, врач сообщил, что Бан Чану лучше приехать лично, потому что у пациента есть, что сказать ему. — Бан Чан-хен, я хочу избавиться от зависимости, — было первое и главное, что Феликс сказал Чану, когда тот подошел к черному входу клиники. На крыльце с сумкой под боком сидел осунувшийся, покрытый испариной, дрожащий Феликс с налитыми синяками под глазами. — Моя карта в кармане тех брюк, в которых я тогда вернулся. Вот, я записал пин-код, — он протянул Бан Чану желтоватый листок из блокнота. — Доктор Пак сказал, что это может занять какое-то время, поэтому лучше я оставлю вам все. Я вылечусь и больше не доставлю проблем, обещаю! — Не обещай того, чего не сможешь потом сделать, — Бан Чан потрепал Феликса по волосам. — Я передам ребятам твое решение. Береги себя и слушайся врачей! Феликс кивнул и вяло улыбнулся, не потому, что был не рад словам Чана, — у него была ломка.