Ваза с пятнадцатью подсолнухами

How our bodies, born to heal Become so prone to die? "Mars" Sleeping At Last

«Сегодня, в два часа дня, муниципальный суд Пусана вынес решение по нашумевшему делу 8-летней давности, слушания по которому возобновились после того, как из анонимного источника поступили новые доказательства. Дело об убийстве спортсмена на национальных состязаниях по стрельбе среди юниоров в 2014 году потрясло всю нацию…» Феликс замер, не доведя последнюю линию своей подписи на бланке о выписке. Телевизор в приемной сделали погромче, медсестры, столпившиеся у регистратуры, с любопытством повернули головы в сторону экрана. «В 2014 году в ночь после завершения турнира был застрелен серебряный призер соревнований, господин Кан. Подозреваемым по делу стал его бывший конкурент, победитель соревнований, 14-летний Хван Хенджин. Улики и показания свидетелей однозначно указывали на виновность Хвана, и суд приговорил его к 12 годам лишения свободы. Юноша должен был понести наказание после достижения совершеннолетия. Однако в день перевода из СИЗО в колонию для несовершеннолетних Хван совершил побег и покончил с собой. На это указывала оставленная записка, в которой Хван просил прощения за несправедливо отнятую жизнь своего конкурента. В то время полиция и следственная группа не придали значения многочисленным нестыковкам в этой трагической истории». Феликс остановился перед экраном, рассеянно глядя на архивную съемку восьмилетней давности, где показывали залитую солнцем парковку перед отделением полиции, толпы зевак и репортеров, галдящих вокруг худосочной фигурки в наручниках, сопровождаемой двумя конвоирами. Мелькнула нарезка фотоотчета с турнира, где тоже на секунду показали молодых стрелков и их наставников. Хенджин, до боли не похожий на того Хенджина, которого знал Феликс, сосредоточенно целился в мишень, хмуря еще не лишившееся детской одутловатости лицо. Потом показали зал судебного заседания, где участники суда рассматривали новое доказательство — видеозапись с камер на стрельбищах, зафиксировавшую момент убийства серебряного призера. Даже в отвратительном качестве и в темноте было очевидно, что стрелявшим был не 14-летний долговязый мальчик, а его грузный наставник. «На основании новых полученных доказательств, суд постановил, что Хван Хенджин невиновен. С него сняты все ранее предъявленные обвинения, посмертно. Наставник Хвана был задержан у себя дома. Ему вменяется не только убийство господина Кана, но и инсценировка самоубийства своего воспитанника Хвана, так как, по данным из анонимного источника, черновик предсмертной записки хранился на карте памяти его персонального компьютера. Скандальное дело восьмилетней давности вновь всколыхнуло общественность. Министерство культуры, спорта и туризма Республики Корея, а так же Министерство образования, науки и техники при участии Комиссии по установлению истины в отношении подозрительных смертей вмешаются в расследование и приложат все усилия для раскрытия тайны этого трагического инцидента, унесшего жизни двух достойных молодых граждан нашей страны». По щекам катились обжигающие слезы. Феликс почувствовал, как ему стало тяжело дышать, а все тело резко стало ватным и беспомощным.

***

— Доктор Пак? Как там дела, вы уже выехали? — Бан Чан поднял руку, призывая ребят смолкнуть, пока он отвечает на звонок. — Чан, Феликс в критическом состоянии! Приезжайте немедленно! Адрес вышлю сообщением. Кажется, он пытался покончить с собой… Феликс провел полгода в центре реабилитации наркозависимых. Он упорно боролся со своей аддикцией и, по заверению лечащего врача, был готов вернуться в общество как здоровый человек. Доктор Пак Хун обещал забрать Феликса и доставить в штаб Бан Чана. За эти шесть месяцев он регулярно наведывался в центр справляться о прогрессе Феликса и проникся большим уважением к юноше, который так целеустремленно превозмогал свой недуг. Что стало поводом, подтолкнувшим Феликса, ранее сбежавшего из его машины по пути в наркодиспансер, самому добровольно отправиться туда и с полной самоотдачей подвергаться лечению, он не знал, но разительную перемену в юноше невозможно было не заметить. Сложно было сказать, к лучшему ли эта перемена, потому что едва ли Феликса можно было назвать воодушевленным, когда он, с небольшой сумкой самого необходимого, стоял на парковке фабрики и прощался с остальными. Однако доктор Пак рассудил, что любое стремление человека к исцелению — добрый знак, и мысленно выдал Феликсу кредит доверия. Впоследствии он не разочаровался, приезжая в центр и слыша, что пациент мужественно переносит накатывающие ломки и последовательно выполняет все предписания врачей. Сегодня доктор Пак ждал Феликса снаружи. Сквозь стеклянную дверь, ведущую в холл медицинского центра, он видел, как худосочная фигурка с той же сумкой в одной руке вышла к регистратуре. Затем он заметил, как Феликс отвлекся на видеосюжет новостей по телевизору. Что показывают на экране с улицы, доктор Пак видеть не мог, а даже если бы и видел, вряд ли понял бы, что к чему. Он видел Хенджина совсем другим. Однако прежде, чем он успел заметить состояние Феликса, тот метнулся к медсестре, толкающей тележку с медицинскими инструментами на стерилизацию, а уже в следующую секунду согнулся пополам. В холле поднялся невыносимый крик, люди замельтешили, доктор Пак тоже рванулся внутрь, расталкивая остальных.

***

— Как он? — Бан Чан напряженно потирал ладони, умоляюще глядя в глаза долговязого доктора. — Потерял много крови. Очень метко всадил себе скальпель прямо в печень. Еще немного — и шансов бы не было. — А так они есть? — Джисон не моргая смотрел на доктора Пака своим единственным глазом. — Состояние тяжелое, но стабильное. Все сшили, все подлатали. Остается только ждать. — Что произошло? — Чанбин выглядел потерянным. — Вот что, — Сынмин показал в телефоне отрывок новостного сюжета. — Наверное, он увидел это. Все переглянулись. Неужели он наконец-то…

***

Феликс слабо разлепил глаза, пытаясь понять, что видит перед собой. Он снова потерял сознание, как тогда? Его что, опять оглушили? Всё тело ныло и не слушалось, мышцы ощущались главным врагом, с которым предстоит борьба за власть над организмом, а живот тянуло невыносимой болью. Феликс шумно выдохнул, и тут же в поле зрения появилась голова Бан Чана. — Ликси, ты как? Узнаешь меня? — Где... Джинни? Он видел? Он рад? С ним всё в порядке? — просвистел пересохшим ртом Феликс. Лицо Бан Чана сделалось усталым, даже измученным, но он словно вздохнул с облегчением. Значит, Феликсу уже лучше. — Феликс, успокойся, пожалуйста, — он присел на край кровати, взял его маленькие ручки в свои и начал ласково, насколько хватало сил, поглаживать. — Успокойся и прекрати это, пожалуйста. Ты ведь знаешь, что Хенджина больше нет. Его убили на складе в Аняне. Ты же прекрасно это знаешь, так зачем притворяешься? Прекрати говорить о нем так, словно он еще жив, иначе… я не знаю… Я решу, что ты умом тронулся… Да, Феликс знал, но… — Что? Что ты такое говоришь? Это несмешно! — Феликс попытался подняться, но боль и слабость делали его тело чугунным. Он вцепился в рукав Бан Чана. — Хен! Скажи, что ты шутишь! — Ликси, ты знаешь, что я не стал бы об этом шутить… — Бан Чан нахмурился, переводя взгляд на короткие пальчики, сжимающие ткань его кофты. Рано или поздно он должен был пройти через это. Тянуть больше было нельзя. — Прекрати! Прекрати-прекрати-прекрати! Позови его! Джинни! Где ты? Я знаю, ты где-то здесь! Зачем ты прячешься? Вы так решили меня разыграть? Несмешно! Джинни! — Феликсу казалось, что он истошно вопит, но его голос едва ли был слышен на всю палату. — Ликси, пожалуйста! — Бан Чан попытался накрыть его руки своими, но Феликс отмахнулся, продолжая таращиться по сторонам и вертеть головой на подушке в поисках Хенджина. — Сколько времени прошло!.. Сколько еще ты будешь отрицать это? Сколько угодно, сколько потребуется, до самой смерти… — Это неправда! Хенджин не мог умереть! Это бред! — Ликси, — Чан стальными тисками сдавливал его плечи, прижимая к тощему больничному матрасу, не давая вырваться. Ослабевшее после обморока тело не могло долго сопротивляться, но Феликс брыкался изо всех сил. Ну вырвется он и куда побежит? Снова от реальности в счастливый мир своих видений, пока не свалится от кровотечения из открывшейся раны. — Ликси, пожалуйста. Это не может продолжаться вечно. Хенджин мертв. Мы принесли его прах из колумбария, он стоял у тебя на подоконнике все это время. Да, красивая ваза, на которую скотчем была наклеена черно-белая фотография, вырезанная из газетного некролога восьмилетней давности. Единственная фотография Хенджина, которая нашлась, по иронии судьбы оказалась фотографией, приуроченной к его первой смерти. С нее смотрел совсем еще ребенок: Хенджин, не знавший предательства, лишений, унижений и жестокости, Хенджин, еще веривший в свое блестящее будущее в стрелковом спорте. Действительно, эта ваза несколько месяцев стояла в комнате Феликса, в их с Хенджином комнате. Но Феликс почему-то никогда не задавался вопросом, что это за ваза и почему она здесь… — Нет! Это не правда, я не верю! — он кричал уже сквозь слезы, выжимая последний воздух из судорожно сдавленных истерикой легких. — Это не может быть правдой! Хенджин не мог умереть! Чем ты докажешь, что его нет? Законы Кореи гласят, что, пока не найдено тело, человек не может считаться погибшим, и это был единственный случай на памяти Бан Чана, когда Феликс следовал букве закона. Тело Хенджина действительно обернулось пеплом в массивной вазе, и доказать, что там именно он, не представлялось возможным. — Если бы не он, мы бы не выбрались с того склада живыми, Ликси. То, что мы все остались живы — главное доказательство. — Нет, это невозможно! Как же… Я же только признался ему тогда! Он не мог умереть на следующий день! «Неужели мы были счастливы одну ночь?» Одна ночь не могла столько месяцев питать его чувства, Феликс ведь так легко влюбляется, если бы Хенджина давно не стало, он бы начал его забывать, он бы переключился на кого-то другого… — Ребята, — послышался сквозь рябую завесу мыслей голос Бан Чана, — ждут снаружи, они тоже очень волнуются. Мы все безумно испугались, когда доктор Пак позвонил и сказал, что ты пытался покончить с собой. Ты не представляешь, как сильно! — он говорил ласково и поспешно, словно так мог опередить подступающее отчаяние, построить вал и не дать ему потопить Феликса. — Я рад, что ты пришел в себя, теперь доктор Пак о тебе позаботится. Когда ты поправишься, мы поедем домой и ты сам все увидишь. Раз ты пришел в себя, тебе нужно решить, хочешь ли ты оставить Хенджина у себя или отнести в колумбарий. — Нет, я никогда его не оставлю! Он будет со мной! — всполошился Феликс. Бан Чан легонько похлопал его по руке. — Хорошо, как скажешь, Ликси. Мы так и подумали, поэтому забрали его. Постарайся отдохнуть, чем скорее ты поправишься, тем скорее мы поедем домой, хорошо? Я попрошу медсестру дать тебе что-нибудь, чтобы ты отдохнул, тебе нужно восстановиться. Феликс был белее мела. Силы окончательно покинули его, и больше он не пытался вскочить. Он поджимал губы то ли в попытке не заплакать, то ли сдерживая крик, то ли от боли, и смотрел перед собой на бледно-зеленую больничную стену. Бан Чан вышел из палаты. — Ну как он? — осведомился Чанбин, ждавший под дверью. Минхо по выражению лица лидера мог догадаться, что произошло в комнате. — Он пришел в себя, — проговорил Бан Чан. — Тогда можно зайти? — Он. Пришел в себя. Окончательно. Думаю, на этот раз он осознал, что случилось. Нам стоит дать ему время. — Чего-чего, а времени ты для него не пожалел, — горько умехнулся Минхо. — Сколько времени вообще может быть достаточно? — шмыгнул носом Джисон, обвивая рукой предплечье Минхо, словно боясь, что его возлюбленный тоже может оказаться миражом. Бан Чан и сам не знал, сколько времени необходимо, чтобы принять смерть того, кому обещал дать новую жизнь. Он сам недалеко ушел от Феликса, первые несколько месяцев каждую ночь просыпаясь от одной и той же картины: Люди Чамчви выволакивают что-то и бросают перед входом в ангар. Это тело. Безжизненное, худосочное, долговязое тело. Пак Чимин говорит что-то о «снайперах» и выдвигает какие-то условия, но Бан Чан едва ли осознает то, что слышит. Он смотрит на слишком бледное лицо, умиротворенно уткнувшееся в пыльную покрытую мелкими камушками землю, — и не узнает его, вглядывается в густо бордовое пятно в золотистых волосах и окрасившиеся красным пряди челки — и не понимает, что это. Тело Хенджина, пустая оболочка, кажется меньше, словно оно уже успело окоченеть и усохнуть. Всегда такое пластичное — Бан Чан, как сейчас, помнит его неповторимые номера на сцене Heaven — теперь не способно шевельнуть даже кончиком пальца, как кукла, в которой села батарейка. Тогда Бан Чан тоже думал, что это неправда, шутка и бред, что этот труп не может быть телом Хенджина, человека, так наивно поклявшегося ему в верности, благодарного ему до глубины души и обещавшего непременно с отплатить за его доброту. Как можно поверить, что эти глаза больше не раскроются и не устремят на него полный смиренного благоговения взгляд? Что эти губы не обнажат ряды блестящих зубов в улыбке на очередную шутку Джисона? Что он больше не будет нахваливать стряпню Минхо, отправляясь на стрельбища? Что больше не будет остервенело трепать Чонина по волосам, напоминая, что, как бы тот ни вырос, Хенджин ему все еще хен? Что он больше не будет расспрашивать Чанбина о его тренировках? Что он больше не будет украдкой засматриваться на Феликса, делая для всех очевидными их шквалящие отношения? Бан Чан не осознавал этого ни когда услышал, что их, считай, отпускают, ни когда откуда-то нашел в себе дерзость потребовать отдать им тело «снайпера», ни когда нес безвольно-неуклюжее тело Хенджина до машины, ни когда гнал со склада, молясь, чтобы удалось спасти хотя бы остальных. Хенджин был мертв, но Джисон был жив. Ранен, в бреду, без глаза, но жив. И Феликс, которому доктор Пак диагностировал сотрясение, был жив. Без сознания, но жив. Как бы ни была остра боль утраты, позволить себе долго оплакивать Хенджина они не могли, нужно было позаботиться о живых. К счастью, жизни остальных оказались вне опасности, но от этого еще острее ощущалась боль. И каллиграфическое панно «生» на стене в тот день насмехалось над его болью. «Жизнь»? Да, здесь на стене «Жизнь» есть, а в холодном теле Хенджина больше нет. Да, символ вечен, поэтому он продолжит жить, а Хенджин, Бан Чан, все остальные — смертны и даже не могут надеяться на священное знание о времени и месте своей гибели. Он пытался залить чувство вины алкоголем, но лишь сильнее утопал в мыслях о том, что всех подвел. Да, могли погибнуть все, а погиб только Хенджин. Бывалый предводитель бы посчитал, что они отделались малой кровью, и это действительно было так. В ситуации, в которой они оказались, уйти живыми было поистине чудом, и это чудо им обеспечил Хенджин, напугавший Чамчви своим винтовочным лазером. Но если бы существовал хотя бы крошечный шанс, что ребятам удастся уйти оттуда в полном составе, Бан Чан бы продал душу, чтобы ухватиться за него. Чтобы не сожалеть, не чувствовать вины перед теми, кто остался, за то, что не уберег тех, кто пострадал. Сначала Бан Чана смутило подозрительное спокойствие Феликса. Он был уверен, что тот видел бездыханное тело Хенджина, но, казалось, после прихода в себя он ничуть не интересовался, что случилось. Сначала все решили, что так он переживает утрату. Потом стало ясно, что он ее не осознает. Как сказать ему, никто не знал. Да и следовало ли говорить об этом сразу, как только человек пришел в себя? Но прошел день, другой, Феликс с готовностью согласился остаться присмотреть за Джисоном, когда Бан Чан и остальные по наводке доктора Пака отправились в надежный крематорий, чтобы проводить Хенджина в последний путь. Простенький гроб объяло пламя. После церемонии Чонин, растолкав всех, заливаясь слезами, просил позволить ему нести урну, но Минхо только покачал головой, боясь, что младший ненароком уронит прах своего хена, и заявил, что лучше вверить Хенджина руками Бан Чана. Скрепя сердце Чан согласился с этим. Хенджин с первой их встречи вверял себя ему, даже не зная, что именно искал в борделе молодой парень с целым дипломатом денег. Хенджин не был первым, кто так беззаветно вверил свою жизнь Бан Чану, но был первым, кто умер за него. И хотя Бан Чан предпочел бы, чтобы верные ему люди жили ради него долго и, по возможности, счастливо, он не мог отрицать, что, каков бы ни был долг Хенджина, он его выплатил сполна. Жертва Хенджина была слишком велика, и Бан Чан вынужден был принять ее против своей воли. Когда он в сердцах кричал прокурору Пак Джинену, что потерял человека, тот обесценил ее словами: «Все, что ты потерял, — это стратегическое преимущество!» Тогда Чану наконец стало предельно ясно, что для Пак Джинена они не более чем имена на бумажке, количество задействованных единиц. Для него, Бан Чана, гибель Хенджина была чудовищной катастрофой, а для прокурора — галочкой о списании. Чанбин пытался убедить его, что он не виноват, но что значили слова в сравнении с чувствами? Однако, благодаря цинизму прокурора, Бан Чан нашел в себе силы двигаться дальше, про себя переписав цель его собственной миссии с «Уничтожения Чамчви» на «Сохранение жизней тех, кто доверился ему». Когда Феликс на собрании после событий в Аняне заявил, что им с Хенджином некуда идти, поэтому они не собираются бросать Бан Чана, всем, наконец, стала ясна причина его подозрительного спокойствия. Однажды вечером Минхо постучал в кабинет Бан Чана: — Хен, ты должен пойти послушать. Он подвел его к двери в комнату Феликса. Оттуда доносился гудящий голос. — С кем он говорит? — удивился Бан Чан. — С Хенджином. Это повторялось из ночи в ночь, а в разговорах с остальными Феликс всегда говорил о Хенджине в настоящем времени и так, словно тот был жив. Иногда Феликс надолго заглядывался в пустоту, словно видел там что-то, чего не могли видеть другие. Минхо ошарашенно рассказывал остальным о том, как Феликс, сначала предложивший сделать Джисону укол морфия, придя в комнату, вдруг начал разговаривать сам с собой, ударил себя по руке, выбивая шприц, и принялся кричать о том, как это неправильно и какие опасные могут быть последствия. В тот момент Минхо больше всего заботило состояние Джисона, ему было некогда разбираться с галлюцинациями Феликса, который неожиданно усовестился подсаживать друга на наркотики, поэтому невольно подыграл ему, опустив тот факт, что Феликс кричит в пустоту. К счастью, воли Джисона хватило, чтобы согласиться с тем, что говорил внутренний Хенджин Феликса, и еще одного наркозависимого в их банде удалось избежать. Феликса и так хватало. Справедливости ради, он стал меньше пить, потому что, немного выпив, непременно начинал рыдать и, кажется, приходил в себя. Приходить в себя Феликс явно не хотел, поэтому либо не пил вообще, либо доходил до крайности, чтобы не только потерять способность плакать, но даже думать и чувствовать. — Сколько еще ты будешь закрывать на это глаза? — спросил Чанбин после возвращения из общественной бани. Тогда Феликс в очередной раз говорил об усопшем, как о живом. Чанбин поражался тому, как ловко Феликс придумывал отговорки не только для себя, но и для всех остальных. Словно в существование Хенджина можно было поверить, если бы у него хватало воображения на реалистичные россказни. — Доктор Пак сказал, что если попытаться насильно привести его в чувства, то его надолго выбьет из колеи, — Бан Чан потер виски. — А сейчас он, конечно, охренеть насколько в колее, — вспылил Чанбин. — Ты понимаешь, насколько это жутко? Я так в призраков начну верить, как моя покойная бабка, земля ей мохом… — Пухом. — Ты меня не слушаешь что ли? — Давай дадим ему немного времени. Сейчас нам нужно сосредоточиться. Если Феликс тоже выпадет из обоймы, я не знаю, как мы удержимся на плаву. — Поступай, как знаешь. Но, как по мне, лучше не тянуть. Люди, которые слишком много говорят с мертвыми, не отличаются особой человечностью с живыми.

***

И Чанбин, как это часто бывало, оказался прав. Феликс не осознавал или не хотел осознавать свою утрату, но в Пхохане плеснул в человека кислотой, а потом зарезал помощника палача, а потом дилера, а потом переспал с врагом — он скорбел в одному ему присущей манере, и его скорбь захлестывала все вокруг. Управиться с ней не представлялось возможным, пока Феликс разговаривает со своей галлюцинацией, которая постепенно из воспоминания о любящем, понимающем и добром Хенджине превращалась в раздражительное и едкое второе я, критикующее и упрекающее Феликса за то, в чем, как он сам считал, был виноват перед своей вечномолодой любовью. Когда Феликс шел к себе с двумя чашками, когда говорил «мы с Джинни», когда тихонько закрывал дверь в свою комнату, чтобы не разбудить того, кого там не было, когда напоминал Минхо спросить разрешения у Хенджина, прежде чем брать оружие, когда предвкушал, как «Джинни обрадуется» оружию, добытому у контрабандистов в Пхохане, всем было не по себе от противоречивых желаний: встряхнуть его за плечи и донести до него, что Хенджина больше нет, или закрыть на это глаза и позволить Феликсу еще ненадолго отсрочить момент, когда осознание раздавит его гранитной плитой. Все выбирали второе, и в конечном счете это долгое время им удавалось. Возможно, в глубине души все хотели вместе с Феликсом верить, что Хенджин жив, и поэтому позволяли ему продолжать ссориться с призраком, жаловаться на их любовные неурядицы и рассказывать, о чем они болтали накануне. Никто из них не хотел думать о том, насколько больнее будет позже просыпаться от этого сна, пока можно было надеяться, что он продлится еще немного. Словно молча сговорившись, все делали вид, что их отношение к Феликсу ничуть не изменилось. Разве что Чанбин, не в силах совладать с шоком оттого, как этому бедному потерявшемуся ребенку могло выпасть на долю еще одно и такое необъятное горе, попустительствовал ему больше обычного. Каждый может быть человеком принципа, пока не задеты его близкие. Чанбин позволял Феликсу попрать его принципы, потому что рассудил, что это то малое, что он может сделать, чтобы поддержать его.

***

Рана Феликса затянулась, его перевезли в новое обиталище, куда Бан Чан переехал вместе со всеми после того, как Сынмин заявил, что их локацию на фабрике раскроют со дня на день. Они поселились в небольшом старом райончике где-то у черта на куличках, в добротном, хоть и тесноватом маленьком двухэтажном доме с крохотным двориком, огороженным высоким кирпичным забором, крошащимся с одного конца. Это чем-то напоминало их будни в Пусане, в эллинге, где они ютились ввосьмером, чудом избегая столпотворения в кухне и на пути в ванную. Здесь было ненамного просторнее: три небольшие спаленки на втором этаже, гостиная, кухня, ванная и еще одна маленькая комната на первом. Феликсу отвели место в комнате со скошенным потолком. На подоконнике его ждала белая гладко блестящая ваза с приклеенной фотографией. Кроме кровати, застеленной чистым постельным бельем, стула и небольшой этажерки в углу, в комнате толком ничего не было. Но там ничего и не должно было быть. И никого. Феликс был вымотан рыданиями. Каждый день, каждую минуту он думал, что больше у него нет слез и сейчас наконец-то он сможет отдышаться, но потом в глаза бросалось очередное что угодно, что напоминало ему о живом Хенджине, и он снова заходился в надрывном вое, бросаясь на пол и бессильно сжимая маленькие кулачки. Сначала в палате, потом в машине, потом в прихожей, потом в гостиной, в ванной, на лестнице, в коридоре, в своей комнате… Он думал, что не сможет жить без Хенджина, был уверен, что мир рухнет, а Вселенная потеряет всякую причину к существованию. Но вот Хенджина не стало, а он жил как ни в чем не бывало столько месяцев. Он не имел ни малейшего желания ходить по земле, в которой даже не погребено его безжизненное тело, но продолжал это делать. От Хенджина не осталось ничего, кроме праха и старой фотографии, а Феликс все еще блуждает в этом опустевшем мире без него, как неприкаянная душа. Он крупицу за крупицей восстанавливал свои воспоминания с того дня, и каждый раз, когда приходилось осознавать, что Хенджина в них не было и не могло быть, в груди сдавливало с такой силой, что слезы сами брызгали из глаз, а комок в горле душил его до хрипоты. От постоянного плача у него болела голова, сосуды в глазах полопались, губы иссохли, как и он сам, он не замечал, как ест или пьет, как ходит справить нужду вниз по лестнице, не видел никого вокруг. Все его мысли были обращены вовнутрь, где на непрекращающемся конвейере переписывались воспоминания последних месяцев. Хенджина в них не должно было быть. Феликс не собирался перемещаться в клинику для душевнобольных, он должен еще раз, через боль, через мучительную, почти физически ощутимую тоску пережить и передумать все события, в которых он позволил себе приравнять жалкую подделку из своего воображения к воспоминаниям о самом прекрасном человеке из всех, кого он знал. Сначала он плакал от боли утраты, потом от невыносимой жестокости той мерзкой реальности, в которой он оставил Хенджина одного, потом от жалкого чувства неспособности еще раз попытаться покончить с собой и, в конце концов, от непосильной тяжести из-за того, что постоянно прокручивал в голове каждую минуту, проведенную с поддельным Хенджином, и заставлял себя вспомнить, как все было на самом деле. Феликсу было стыдно, и он чувствовал себя виноватым перед светлой памятью Хенджина за то, что позволил себе так бесцеремонно позаимствовать его образ, чтобы облегчить себе жизнь. Еще больнее было оттого, что сейчас, очнувшись от своего самообмана, он понимал, что осквернил воспоминания о дорогом человеке своими глупыми страхами, тревогами и неуверенностью в себе. Хенджин никогда не был злобным и едким, он мог защищаться, но никогда бы не стал сыпать соль на рану. Он бы никогда не поступил так с Феликсом, не стал бы осуждать и обвинять его. Феликс ненавидел себя за то, что, чтобы справиться со своим одиночеством, выдумал, будто это Хенджин первый от него отстранился. А потом принялся находить одно за другим объяснения, из которых следовало, что Хенджин ненавидел их близость, едва ли не презирал Феликса, чувствовал себя жертвой насилия и был несчастен. Эти мысли долгие месяцы сопровождали Феликса, поэтому сейчас вспомнить, как нежен был Хенджин на рассвете их последнего дня, было невероятно сложно. Едва ли Феликс был готов позволить себе испытать подобное облегчение. Настоящий Хенджин не ненавидел его, не презирал, он так сильно любил кого-то настолько грязного, что был готов преодолевать мучительные воспоминания о своем прошлом, чтобы ничего не мешало их счастью. «Ты мне тоже нравишься, Ли Феликс. Поэтому давай будем вместе». Феликс попытался сглотнуть набухающий в горле комок. Хенджин был таким чистым, таким открытым, так искренне ответил на его чувства. Когда в ту ночь он попросил не делать этого, Феликс ни на секунду не пожалел. Тогда голова Хенджина на его груди и его крепкие, доверчивые объятия казались несравненным блаженством, ради которого можно отказаться от многого, не только от желаний плоти. Сейчас бы Феликс действительно от многого отказался, лишь бы снова прижать его голову напротив своего сердца, чувствовать теплое дыхание на своей груди и знать, что впереди их ждет много-много дней, ночей, лет. Улыбок, разговоров, ссор, смеха, объятий, поцелуев, тепла. Больше не будет. Феликс уткнулся лицом в холодный фарфор. Он сидел на полу, обнимая пузатый белый сосуд и раскачиваясь, словно убитая горем мать с мертворожденным младенцем на руках. — Прости меня… Джинни, — пробормотал Феликс, исступленно целуя выпуклую кайму вдоль крышки. Он снова говорил с ним, но больше не обманывался в надежде на ответ. — Прости меня. Я так хочу, чтобы ты успел простить меня. Но ты ведь и этого не успел?.. Ты ведь покоишься с миром, да? Там, ты ведь сидишь на облаке и смотришь на меня, да? Пожалуйста, будь счастливым там, ладно? В раю должны быть только хорошие люди, там тебя больше не обидят. Ты же попал в рай? Ты наверняка стал там самым красивым, красивее всех ангелов!.. Мне так жаль, что ты остался там совсем один, мне так жаль, что я не смог уйти с тобой! Джинни, мне так жаль! Мне так грустно! Прости меня! — Феликс затрясся в беззвучных рыданиях, не в силах больше издавать ни звука. Когда ему стало легче, он снова поднял глаза, замыленные и опухшие от слез, на холодную белизну урны в своих руках. — Ты меня не жди там, ладно? Меня туда не пустят все равно… Поэтому найди хороших друзей, ладно? Все наши бы этого хотели, — в носу снова предательски защипало. — Прости меня, Джинни! Вместо того, чтобы мстить, я… Прости меня! Хотя нет, не прощай! Я не хотел сделать тебе больно, но… Я не хочу, чтобы ты меня прощал. Но ты ведь все равно простишь… Мне очень жаль! Я так устал, Джинни… Я так устал, почему-у-у-у… Минхо нахмурился и отвернулся, собираясь отойти от двери Феликса, когда наткнулся на подкравшегося бесшумно Чонина. — Как там? Снова говорит? — кивнул на дверь Чонин. — Не так, как тогда, — Минхо покачал головой. — Бедный, был бы буддистом, верил бы в перерождение и назначил бы свидание в следующей жизни. А это что? — Да, не повезло, — согласился на выдохе Чонин. Минхо смерил его на секунду удивленным взглядом. — Хен, ты не ненавидишь Феликса? — Я? Да бесит меня, конечно. Но, в конечном счете, Чамчви отняли у него больше, чем у меня. Есть такая боль, которую нужно преодолеть в одиночку, его счеты — не мои. Я по своим рассчитался. Чонин задумчиво кивнул. Он только начал рассчитываться.