Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Снова красная полоса Снова зверь бежит на ловца Закрывай же глаза Любовь моя будет тут Shortparis

There'll be no rest for the wicked There's no song for the choir There's no hope for the weary If you let them win without a fight I let my good one down I let my true love die I had his heart but I broke it every time "No Rest For The Wicked" Lykki Li

На следующий осмотр врач попросил Тэхена прийти одному. — Как ваше самочувствие, господин Ким? — В целом неплохо, только поскорее бы бандаж снять, — Тэхен огорченно вздохнул. Прошла неделя, плечо практически не болело, и хотелось приступить к реабилитации. Он ощущал почти физическую ломку из-за отсутствия нагрузки на мышцы. — Головные боли случались в последнее время? — Ну, к вечеру иногда накатывали, но вы же сказали, что сотрясения нет? — за прошедшую неделю голова не болела лишь один вечер, но Тэхен списывал плохое самочувствие на стресс. — А зрение как? — несмотря на относительно оптимистичный ответ пациента, врач только сильнее свел брови к переносице. — Зрение, конечно, не очень, — Тэхен почесал подбородок, вспоминая моменты, когда острота зрения внезапно падала, — иногда в глазах туманит, но это же некритично, — почему его спрашивают о зрении, он же не к окулисту пришел? Как будто ему больше нечего лечить и так. — Некоторые болезни потому и остаются недиагностированными. Врач подал Тэхену его медкарту. За ворохом бумажек с анализами и выписок из отделения травматологии была добавлена еще одна бумажка с новым диагнозом. Тэхен поднес карту ближе к лицу и взглядом обвел контуры каждой буквы по несколько раз. В каком бы порядке он ни читал, они складывались в одну-единственную строчку. Подозрение на открытоугольную глаукому. — Я выпишу вам направление к офтальмологу, вам подберут лечение, которое замедлит прогрессирование. — Замедлит? — Тэхен продолжал истерично теребить несчастные пару листочков, будто от этого буквы могли исчезнуть. Он внезапно потерял нить разговора. О чем они сейчас говорят? В смысле «замедлит прогрессирование»? — В вашем случае, прошу прощения за прямоту, остановить развитие заболевания уже невозможно. Можно попробовать хирургическую операцию, но даже это — не панацея. Тем более, когда поражены оба глаза. — И... — он трясущимися руками вернул карту врачу. Ему вдруг показалось, что там написано не про него. Глаукома — это же про стариков и все такое… — Сколько у меня времени? Ну... до того как... — он запнулся и сглотнул. — Судя по всему, диагноз вам долго не ставили, поэтому необратимые изменения начались достаточно давно... — врач окинул взором мужчину, который очевидно ушел в себя. Лучше сказать сразу, пока он еще способен воспринять информацию. — 3 года — максимум при правильном лечении. Тэхену пришлось задержаться на дополнительное обследование и обойти десяток кабинетов с различной аппаратурой. Он отвечал на вопросы настолько безразлично, что медперсонал мог лишь с удивлением отметить его выдержку и мужество, но на самом деле разве было чему тут удивляться? Это ведь не может происходить с ним, а даже если и происходит, это наверняка ночной кошмар. Кошмар, от которого он не может очнуться уже полгода. Ему просто нужно вытерпеть очередные пытки, а потом он вернётся домой, к Чимину. С этого дня ему запрещалось курить, но одна сигарета еще хуже вряд ли сделает. Зато может сделать лучше. Он вышел за территорию клиники и обессиленно рухнул на ближайшую лавку. Рука сама потянулась за телефоном и вбила запрос в разделе картинок. Он бездумно листал фото покрасневших заплывших глаз, пока сигарета, зажатая между зубов, обращалась в пепел. Ну, зато своими глазами он это уродство уже не сможет увидеть. Какая горькая ирония, усмехнулся Тэхен и отчаянно зажмурился. Хорошо, что Чимин сегодня работает с Юнги, у него будет время все осмыслить, а зрачки успеют сузиться после глазных капель. Не хватало еще, чтобы Чимин подумал, что он снова торчал. Хотя пускай лучше подумает так, чем узнает правду. Чимин вернулся поздно. Только из комнаты Тэхена в темный коридор падала тусклая полоска желтоватого света торшера. Они еще не перевезли все вещи в новую квартиру, поэтому пока обходились минимальным набором мебели по умолчанию. Чимин расторопно помыл руки, переоделся и, захватив в ванной мазь и салфетки, направился к Тэхену, чтобы обработать раны, пока тот не спал. Тэхен был рад, что Чимин почти с порога принялся с крайней тщательностью накладывать на шов противовоспалительную мазь и потому не уловил подозрительных изменений в его настроении. Выписанные препараты он запрятал в тумбу, предварительно изловчившись закапать их одной рукой. Он не был уверен, что будет использовать их регулярно, — от списка вероятных осложнений казалось, что проще ослепнуть, чем все это вынести: эмоциональная лабильность, которой он и так подвержен, депрессия, которая у него и так началась, нарушение сна, которым он и так страдал последние несколько месяцев, и… дисфункция… Чимин сосредоточенно хмурился и дул губы, стремясь обуздать ярость, которая охватывала его каждый раз, когда он помогал Тэхену снимать бандаж, видел следы от веревки на запястьях, обрабатывал раскромсанную астру и щупал порез, протянувшийся наискось по торсу. Он будто сам ощущал физическую боль от прикосновения к жутким ранам. А Тэхен в этом время в ужасе думал, что очень скоро он не сможет наслаждаться любимым лицом и постепенно забудет, как оно выглядит. Ему хотелось бы выжечь образ Чимина на сетчатке или загрузить его изображение куда-нибудь в зрительный отдел мозга. Неужели лечение бесполезно? Неужели болезнь поразила оба глаза? Неужели операция не вернет зрение? Чимин заметил печальный взгляд из-под пышных ресниц, только когда наложил средство на астру. — Ты чего это? — он, скрывая смущение, выдавил мазь на указательный палец и невесомо огладил свежий рубец. Тэхен вглядывался в него не моргая. — Чимин, — Тэхен накрыл его руку похолодевшей ладонью и прислонил к своей уродливой груди. Чимин, продолжая сжимать тюбик другой рукой, отвлекся от шва и обеспокоенно всмотрелся в тоскливые глаза цвета жженой карамели. С момента смерти Чонгука они всегда тосковали. — Если я стану еще уродливее, ты оставишь меня? — Милый, — Чимин наклонился и чмокнул Тэхена в сухие губы, — в этом доме за уныние отвечаю я, — он просиял в ободряющей улыбке. Тэхен сильнее сжал его нежную руку от мысли, что и пухлые губы, растянутые в широкую улыбку, он тоже не сможет увидеть. — А если я стану инвалидом? Реальным инвалидом! Не знаю… например, ослепну? Стану жалким уродцем! Ладонью Чимин ощутил, как взволнованно забилось сердце в израненной груди. — Послушай, Тэхен, людям свойственно меняться. Я помню тебя неказистым подростком, я видел твой портрет армейских времен, видел тебя не в лучшей форме. Как бы ты ни менялся, ты навсегда останешься самым замечательным. Я всегда буду тебя любить. И никогда не брошу. Обещаю. Веки Тэхена под влажными ресницами дрогнули, грудная клетка судорожно заходила. По бледной щеке скатилась слезинка. Чимин отложил мазь. — Ну что ты, милый? — нежно проворковал он, вытирая мокрую дорожку большим пальцем. — Прости, — Тэхен убрал дрожащую руку и с силой протер кулаком оба глаза. Теперь он хотя бы понимал, откуда в них постоянный песок. — Что-то я совсем расклеился, — он нервозно усмехнулся, — вряд ли ты в свое время влюбился в поехавшего размазню. Я правда стараюсь держаться, но… — он быстро заморгал и в болезненной гримасе вобрал воздух ртом. Чимин подвинулся к нему и заключил в бережные объятия. — Я так устал, я больше не могу, — Тэхен разошелся в надрывных рыданиях и уткнулся лицом в острое плечо. Чимин успокаивающе поводил ладонями по обнаженной спине, содрогающейся в истерике, лаская каждый рубец. Как и всегда. Тэхен переживал, что изменится, но для Чимина он навсегда останется потерянным мальчиком из старшей школы, нуждающимся в любви. — Мне так стыдно, что я взрослый мужик, а реву, как малолетка, — пробормотали губы в плечо, — но я не могу это контролировать! Какое же я ничтожество! — послышался приглушенный всхлип. — Милый, я понимаю, — пальцы левой руки ласково заворошили колючую копну. — Любимый, послушай, — Тэхен всхлипнул последний раз и прислушался, — разве меняется твое отношение ко мне, когда у меня случаются рецидивы депрессии? — черная макушка отрицательно задвигалась. — Я знаю, слишком хорошо знаю, как начинаешь винить себя за слабость, как боишься, что от тебя отвернутся. Я не позволю пройти тебе через это в одиночку, — Чимин приложился губами к горящей коже головы и начал слегка покачиваться корпусом, перебирая пальцами непослушные прядки. Он дождался, когда дыхание Тэхена выровняется, и мягко отстранился, глянув на свою футболку. — Ну вот, завазюкал меня всего, придется заново смазывать. Тэхен благодарно всмотрелся в любимое лицо, двоящееся в тумане, снова опустившемся на глаза.

***

Феликс уже дважды слышал, что палач давным-давно словно растворился в воздухе. Один раз от Сынмина и другой — от своих людей, доложивших о ситуации в ключевых клубах: Экзодусе, Смеральдо и SIGNAL. Феликс не хотел ничего слышать о нем. Хенджин, только Хенджин важен, нужен, желанен. И его нет. Феликс не хотел вспоминать ничего с той ночи, потому что, вспоминая, он начинал дрожать. И сердце через мучительную боль заводилось, словно проржавевший мотор, и начинало колотиться, ухая в ушах. Тогда было так жарко, страстно, дико… …мокро, грязно, скользко, громко, липко, резко, сильно, сладко, быстро, темно, больно, нежно, чутко, вязко, тяжко… До умопомрачения. До дрожи. До хрипоты. До тянущей боли под коленками. Стоило Феликсу хоть на секунду задуматься, как воспоминания обрушивались лавиной и перемежались друг с другом, как вспышки светомузыки в клубе. У Феликса кружилась голова, и он начинал искать точку опоры, чтобы не грохнуться в обморок. Эти воспоминания были отравой, а он так старательно лечился. Он прятался обратно в мысли о Хенджине, перебирая по одной все любимые черты. У него светлая, шелковисто-пудровая кожа с нежным золотистым пушком. А не смуглая шкура с топорщащейся щетиной. У него чистые, бездонные, добрые и ласковые глаза, невинно глядящие спустя столько лет надругательств. А не два звериных зрачка в обманчивом обрамлении густых ресниц. У него ангельские губы, похожие на налитые соком ягоды, на живые кораллы Большого Барьерного рифа, такие по-детски пухлые и нежные, созданные лишь для улыбок и сахарной ваты. А не криво усмехающийся рот, надменно повторяющий «кис». У него красивый, словно вылепленный античным скульптором, нос с аккуратным рельефом. А не широченный шнобель, способный учуять твой страх за версту. У него музыкальные пальцы, нежные, сильные и длинные, которыми он так ловко разбирает и собирает автомат. А не когтистые грабли, способные за раз захватить оба его запястья. У него высушенные осветлением легкие волосы, постоянно электризующиеся вокруг головы, словно прижизненный нимб. А не смоляные патлы, которые не выдрать, даже если запустить в них всю пятерню и сжать в кулак. Феликс пытался вспомнить свое влечение к Хенджину. Почему-то ему казалось, что это было совсем другое чувство, не имеющее ничего общего с тем, что он испытал под палачом. Хенджин был ангельски красив, чист, как лепесток ромашки, свеж, как капелька росы. С ним Феликс был нежен, словно Хенджина можно было разрушить не то что неосторожным движением — одним лишь дыханием. Тот злополучный первый раз, после которого Феликс наговорил Хенджину столько отвратительных вещей, тот раз, когда они так бесконечно много целовались, сплетаясь телами на матах, служивших Хенджину постелью, — он ни в какое сравнение не шел с ночью, проведенной с палачом. С Хенджином душа Феликса ликовала. С Хенджином он каждую секунду думал, какое блаженство ласкать этого прекрасного человека. С палачом в его теле не было души. С палачом он не успевал думать, успевал лишь отмахиваться от чувства самосохранения и исступленно кончать. И теперь палач был… тоже мертв? Феликс обескураженно пялился в стену. Неужели Феликс — действительно несчастливый остров? Люди уходят из жизни, проведя с ним ночь? На нем какое-то древнее проклятье? Чанбин зря шутил, что у Феликса странный способ вести дела, ведь, по сути, он избавил их от кровожадного врага. Палач Чамчви больше не рыщет где-то поблизости, и все благодаря его, Феликса, любви к беспорядочным половым связям. Да его поощрить должны за такое достижение! Правда, долго иронизировать у себя в голове Феликсу не удалось. Хенджин был мертв, и палач был мертв. Это несправедливо, какое право имел этот человек уравняться в положении с Хенджином? О мертвых или хорошо, или ничего. Так что же, теперь Феликс должен возжечь заупокойную палочку? За самого опасного врага? А был ли он таким? Самым опасным? Феликс напряженно лежал на кровати, закутавшись в теплую кофту и глядя в потолок. Он так усиленно думал, что сердце начинало стучать быстрее от скорости, с которой в голове проносились мысли. Все было так просто? Достаточно было немножко — ну, как немножко, Феликс сам чуть жизнью не поплатился — дискредитировать палача, и от него избавились? На каких соплях тогда держится их синдикат? Разве, кроме ночи с врагом, палач плохо выполнял свою работу? Или он пал жертвой подковерных интриг? Сколько еще человек замешано? Феликс сел на кровати. А как они узнали? Феликс сам рассказал Бан Чану, но палач вряд ли так поступил бы. Чем объясняться за такой постыдный проступок — наверняка он, в конце концов, посчитал его постыдным, ха! Но не ему же зад разорвали, а? Вот нюня! — он пустил бы себе пулю в висок. Тогда что же, он покончил с собой? Феликс мог бы считать это своим личным достижением: угробил палача Чамчви, подтолкнув к самоубийству. Даже руки не замарал. Бан Чан как раз хотел, чтобы Феликс научился работать чище: вот, пожалуйста, подстрекательство к самоубийству через постель, авторский почерк Феликса Ли, очень ему подходит. Тогда кто теперь на должности палача? Наверняка в Чамчви хватает отморозков, только теперь они еще и неизвестные. Из старого состава, стало быть, остался только Пак Чимин? Бедолага, пережил обоих своих сожителей! Наверное, съехал теперь в квартирку поменьше и пьет в одиночестве дорогой алкоголь на завтрак, обед и ужин, драматично глядя вдаль. Ему бы очень пошло. А если он знает, что случилось? Что палач покончил с собой — или его все же казнили? — из-за Феликса? Феликс бы не хотел встретиться с жаждущим мести Пак Чимином в темном переулке. Хотя, кто знает, может, он сам прикончил палача за измену. Что если те слова были не пустым звуком? Как знать. Но даже так, он все равно захочет отомстить. Ну и плевать. Как будто Феликс уже закончил сводить счеты. По правде говоря, он даже не знает, с кем именно должен их сводить. Хенджин был еще жив, когда он по приказу Бан Чана отправился с братками Чамчви за партией их товара, а когда вернулся — был уже мертв. Что именно там произошло, у Феликса не было духу расспросить. Тем более не спустя почти год и не после того, что случилось между ним и палачом. Так что если Пак Чимин тоже умрет, Феликс будет точно уверен, что Хенджин отмщен. Так, нужно сосредоточиться! Палач мертв, в Чамчви кадровые перестановки, разве это не была хорошая возможность нанести удар? Ах да, это же, наверное, случилось вскоре после того случая, значит, уже полгода прошло, система наверняка уже отлажена. Феликс так бесполезно выпал из контекста на полгода, втягиваться теперь было слишком тяжело. Дурацкий палач! Целых полгода воспоминания об их страстной ночи помогали Феликсу отвлечься от боли, пожирающей органы изнутри. Он прокручивал каждый вздох и прикосновение по тысяче раз, чтобы хоть немного перекрыть страдания тела. Он засмотрел эти воспоминания до дыр, до пресной блеклости, пока они не потеряли все соки. Когда ему начало становиться лучше, он с усмешкой отметил про себя, что перед сном, как планы на день грядущий, перечисляет в уме: «Танцпол, диван, кровать, балкон…» И его больше нет? А ведь палач… нет, незнакомец Джек, тоже прожил несчастную жизнь! И такое трагичное детство, и одиночество, несмотря на то, что в конце концов он добился своей заветной любви. Да как Пак Чимин может быть таким жестоким? Мог быть. «…первый раз дал, а потом все, баста!» Да уж. Неужели Феликс был у него последним? Феликс на секунду взгрустнул, подумав, что, наверное, палач хотел бы напоследок провести ночь с Пак Чимином, а не с человеком из вражеской банды, но тут же взял себя в руки. Нужно ценить себя! Не каждому так везет, вообще-то! Заполучить перед смертью такого хорошего партнера, как Ли Феликс, это надо обладать недюжинным очарованием! Везет не каждому, повезло Хенджину и палачу. Феликс снова понурился. Забавно выходило: теперь, когда он осознавал, что Хенджина больше нет, думать о близости с палачом было отвратительно, словно он барахтался в грязи под огромным кабаном. Феликс бы не назвал это презрением своей неверности. Просто казалось, что он дешево продался, понизив планку с уровня небесно-прекрасного Хенджина до дикого животного. Но когда он вспоминал, как они говорили на лавочке, на балконе, болтали перед сном, образ палача вдруг оживал, становился объемным и подкрашивался каким-то теплым свечением. Не такой он плохой, просто несчастный и одинокий, и умер таким, а это очень грустно. Феликс был бы не прочь снова встретиться и поболтать, если бы можно было стереть из памяти личности друг друга. Если бы вообще можно было снова встретиться с теми, кого больше нет.

***

Хотя Чимин заварил ему успокаивающий травяной настой и остался на ночь с ним, Тэхену все равно не спалось. Традиционное членение времени на часы-сутки-недели стало для него бессмысленным. Он мог бодрствовать двое суток, вырубаться на пару часов, просыпаться в вечер, снова засыпать к рассвету и отключаться на половину следующего дня. Все равно его отстранили от работы, и теперь он не был привязан к графику. — Милый, куда ты? — Чимин сонно уцепился пальцами за его футболку. — Что-то мне не спится, душа моя, я прогуляюсь, — Тэхен наклонился и чмокнул его в лоб. — М-м, — понятливо промычал Чимин, — если станет плохо — звони Чонвону, он опять полуночничает. — Конечно, — Тэхен мягко улыбнулся и выбрался из постели. Он был рад, что недавние события отразились на Чимине не так сильно, как на нем, иначе бы стало слишком много шизиков на один квадратный метр. Благодаря терпению, спокойствию и силе духа Чимина складывалось впечатление, будто они вовсе не находятся на самом дне мрачной бездны, куда не проникает даже редкий лучик надежды. Они пока не обсуждали перспективы, обрисованные боссом, и Тэхен не вполне понимал, есть ли у Чимина готовый план действий или он просто не боится. За этими мыслями он машинально накинул толстовку на плечи, продев через рукав только левую руку, и, распихав по карманам треников телефон, ключи и зажигалку, отправился куда глаза глядят. А глядели они в сторону круглосуточного супермаркета. Его любовь к ночным магазинчикам началась тогда же, когда и любовь к Чимину, точнее, из-за любви к Чимину. Они расходились после занятий, но вновь собирались ближе к ночи, дождавшись, когда абьюзивный отец Чимина заснет и не сможет докопаться с расспросами. Родители же самого Тэхена были только рады лишний раз не видеть непутевого сына, мельтешащего дома. И сам он тоже был рад лишний раз не мельтешить, чтобы не провоцировать очередную вспышку агрессии и рукоприкладства. После полуночи родной город переходил в их полное распоряжение — с исхоженных вдоль и поперек улиц исчезали случайные зеваки, а с ними исчезала необходимость волноваться о мнении окружающих, исчезала необходимость сдерживаться и соблюдать приличия. Покров ночи словно обещал соблюсти конфиденциальность разговоров и попустительствовал совершаемому хулиганству. Неоновые вывески круглосуточных, где стандартные полки, заполненные стандартными товарами, освещались потрескивающими белыми лампами, влекли их, словно мотыльков. На этом светлом островке цивилизации посреди темного океана они ощущали себя свободными путешественниками, случайно забредшими в оазис изобилия. Тогда они еще не знали, что их шутки про то, что мафия просыпается ночью, через пару лет перестанут быть шутками. — Ну что, город засыпает, просыпается обжорская мафия? — Тэхен сгреб с полки несколько пачек рамена в охапку, пока Чимин выбирал напитки рядом. — М, кто тут еще мафия, — Чимин задумчиво вчитывался в состав холодного чая, где на первом месте был указан сахар, — это не мы атакуем рамен, а рамен — нас, — он отставил бутылку и повернулся к другу. — Завтра точно опухну от такого рациона. — Да ладно тебе, я вот вообще не вижу разницы! — Тэхен переложил все в одну руку и прижал упаковки лапши к груди, улыбнувшись Чимину во все тридцать два. Его глаза орехами каштана в недоверчивом ожидании всматривались в него. — Ты всегда красивый! — второй рукой он потрепал друга по густой темной шевелюре. Веки Чимина печально опустились. Он порывисто схватил первый попавшийся пакетик сока и как-то раздражённо зашагал на кассу. После их воссоединения Тэхен, конечно, заметил, что шевелюра друга поредела, но осознал, что волосы Чимина повыпадали из-за хронической депрессии и скудного питания, гораздо позже. А о причине этой депрессии он узнал чуть более полугода назад. Он-то действительно считал, что Чимин красив абсолютно всегда. Он начал так считать со дня их знакомства в раздевалке, когда отчего-то его сердце ёкнуло при виде мальчика с мягкими милыми щеками, искушающими киноварными губами и смуглым подтянутым торсом, и продолжал так считать сейчас, наслаждаясь манящими чертинкой глазами, точеной челюстью и хрупкими плечами. Но сам Чимин заметно расстраивался даже из-за малейших изменений в своей внешности. Что же, возможно, скоро, когда он превратится в слепого инвалида, самооценка Чимина наконец вырастет, ведь кто может быть уродливее такого калеки? Тэхен будет счастлив оттенять его красоту.

***

Резь в животе заставила Феликса отвлечься от размышлений и согнуться пополам. Он не помнил, ел ли сегодня что-нибудь. Наверняка должен был, иначе свалился бы без сил еще в первой половине дня, когда вернулся после инспекции подвального помещения небольшого клуба без вывесок. Там пришлось знатно попотеть, прежде чем удалось убедить осторожного хозяина начать толкать их товар. Феликс точно помнил, что, вернувшись домой, немедленно направился в душ. Ощущение липкой испарины на теле теперь вызывало у него непреодолимое омерзение. Он несколько месяцев просыпался в мокрых простынях, постоянно задыхаясь от духоты и дрожа от малейшего сквозняка. Хорошо, что в платной клинике не нужно приносить свое постельное белье, медсестры меняли его по первой просьбе, но вскоре и они устали от постоянных капризов пациента. Феликс ополоснулся, согревшись под парующими струями, и вроде бы после этого поехал проверять склады. Там неожиданно пришлось давать на лапу охранникам, которые сообщили, что, если Феликс не поднимет процент, они доложат обо всем начальнику складского комплекса. Возможно, было действительно опрометчиво легально арендовать товарный контейнер, вместо того чтобы прятать мешки в какой-нибудь развалюхе на заброшенной свалке, но Феликс решил, что они могут себе это позволить. Так или иначе, вернувшись после долгого дня, он неминуемо уполз в свои мысли, стоило снова оказаться рядом с урной, и так ничего и не съел. Боль усилилась, на тощей груди, скрытой за четырьмя слоями одежды, проступил пот. Феликс поморщился. Что не так с его организмом? Он не хочет есть, почему он должен есть, даже если не хочет? Феликс спустился в кухню и поставил чайник. В шкафчиках нашелся зеленый чай с мелиссой. Кружка приятно грела ладони. Феликс сидел в темноте на кухне, надеясь, что никого не разбудил. Он не хотел бы сейчас столкнуться с кем-нибудь из ребят. Он хотел бы вообще быть невидимым и бесшумным, а еще лучше просто раствориться и исчезнуть. Даже если он понимал, почему они злятся и стали холодны, даже если признавал, что виноват во многом и они имеют право на эмоции, которые испытывают, ему все равно было одиноко. Встретив людей, которые дарили ему тепло и уют впервые на его памяти, он чувствовал, что теперь потерял их, и это было больнее, чем никогда не знать такого обращения. Разве мог он теперь представить, что Бан Чан объяснял бы ему тонкости человеческих отношений на печеньках? А Чанбин? Даже он смотрел на него с отвращением, хотя всегда становился на его сторону и заботился о нем, когда другие раздражались. Могли ли Минхо с Джисоном простить его? Конечно нет, перед ними он виноват дважды, а может, и больше. Это же за ним была установлена слежка, когда Джисона схватили. Сынмин, кажется, всегда относился к Феликсу как к бельму на глазу, так что здесь мало что изменилось. Разве что теперь он уверился, что шанса на исправление Феликса не было, и записал его в пропащие душонки. Даже Чонин, этот маленький чертенок, присоединившийся к банде, сбежав с Хенджином, мысленно перечеркнул все хорошее, что мог ненароком подумать о Феликсе. Из-за Феликса погиб его любимый хен, так он еще и предал его. В их маленьком кругу всегда царила такая неправильная, слишком дружеская, слишком теплая атмосфера. Теперь Феликс выпал из этого круга, моментально низведенный до статуса обычного работника, задача которого — четко и эффективно выполнять поручения и прилагать усилия на благо общего дела. Это что касается работы. А в быту он и вовсе чувствовал себя презренной мошкой, стараясь аккуратно облетать живущих в доме людей десятой дорогой, чтобы его случайно не сбили и не прихлопнули рукой. Может, стоит подыскать себе отдельную квартиру? Зачем он живет здесь, вместе с ними, если бывают дни, когда за день он может перекинуться десятком слов со всеми шестерыми, и это будут слова «Привет», «Пока», «Где?», «Там». Феликс сам загонял себя в такое положение, сжимаясь и пряча взгляд, тихо мямля под нос и спешно удаляясь в комнату. Он знал, что если попытается заговорить с ними не по делу, просто поболтать, то едва ли встретит прежнюю теплоту, а сил противостоять их холодности у него не было. Он и так постоянно мерз. Пока он мог болтать с миражом Хенджина, он не замечал такого одиночества, но даже если сейчас реальность обрушилась на него ледяным градом, Феликс не хотел бы снова начать видеть галлюцинации. Он не хотел даже видеть сны, поэтому старался как можно сильнее вымотаться за день, чтобы обойтись без алкоголя и снотворных и просто упасть без сил ночью, чтобы проснуться спустя несколько часов тяжелого густого сна. Теплый чай сначала разлился по пищеводу и желудку приятным согревающим чувством, но вскоре Феликс почувствовал тошноту. Пакетированный отвар чайных листьев был не тем, чего ожидала его пищеварительная система за день простоя. От слабости у Феликса заныли предплечья. В голове возник грозный образ Минхо, который накануне запретил Феликсу пытаться сдохнуть от голода. Он умылся горячей водой и посмотрел на себя в зеркало. Тонкая ошпаренная кожа пятнами покраснела, но так же быстро вернулась к своему теперь уже естественному бледно-зеленушному состоянию. Феликс зачесал волосы назад мокрой рукой. Во время лечения у него начали появляться странные, слишком светлые волоски. Феликс долго не мог понять, что это, пока, наконец, не присмотрелся к отросшим корням. Он и забыл, что темная шевелюра — не его настоящий цвет, а окрашивание поверх прежнего осветления, поэтому сначала подумал, что его плохо покрасили и где-то пропустили белые волоски. Но когда корни начали отрастать, среди них тоже были светлые. За неделю до выписки Феликс очень-очень жалостно попросил главную медсестру разрешить ему пригласить парикмахера и перекрасился в холодную платину. Он не может начать седеть, ему слегка за двадцать, это просто стиль такой. Из зеркала на него смотрело что-то отвратительное: двухъярусные морщинистые отеки, темные круги под глазами, шелушащаяся кожа с проступающими на скулах сосудами, словно у него варикоз прямо на лице, комично съехавшие вниз уголки губ, словно он чертов грустный клоун, веснушки, казалось, потемнели и расползлись, как будто это были брызги грязи. Он впервые за долгое время, с тех пор, как принял их, попытался их оттереть. Тут резь в животе напомнила ему, что он вообще-то собрался пойти купить чего-нибудь поесть. Он нацепил куртку поверх кофты, влез в массивные кроссовки с огромной подошвой, которые неожиданно показались ему слишком тяжелыми, чтобы в них вообще можно было переставлять ноги, подтянул спадающие штаны, которые, по идее, должны были плотно облегать все, что им полагается облегать, но теперь едва держались на усохших конечностях, и тихонько вышел за дверь. На улице было зябко, но организм, лишенный какого-либо топлива и теперь шокированный тем, что ему приходится топать куда-то посреди ночи, выплескивал панические дозы адреналина, и Феликс тут же покрылся испариной, дышать стало тяжело, а сердце заколотилось так, что в глазах потемнело. Пришлось остановиться и продышаться, дождавшись исчезновения фиолетовых кругов перед глазами. До круглосуточного идти было недалеко. Дойти до перекрестка, повернуть налево, еще немного пройти, выйти на двухполосную улицу — и вот он, рядом с единственной многоэтажной новостройкой в округе. Кажется, ребята смотрели квартиры в этом доме, но в итоге решили, что лучше стоять ногами на твердой земле, когда ты в любой момент должен быть готов сорваться с места и бежать. Магазинчик в это время суток был ожидаемо пустынным. Кто-то стоял на кассе, когда Феликс вошел, запыхавшийся от семиминутной прогулки, и сразу завернул в отдел со всякой дрянью. Дрянь для такой дряни как он. Когда не хочется есть, единственное, что без проблем полезет в рот, — мерзкая химоза с резким и неестественным вкусом. Идти по пути гангстера Феликс не выбирал, а на путь гастрита стал самостоятельно, поэтому выцепил с полки «суперострые кукурузные чипсы» и уже собирался метнуться к кассе, чувствуя, как кислая слюна уже копится во рту, а желудок болит не в паре язвенных мест, а всецело и полностью. Тэхен на автомате расплатился за сигареты и двинул к выходу, чтобы поскорее закурить, но у полки с закусками налетел на нерасторопного худосочного парнишку, который выцепил тонкими пальчиками чипсы и как раз делал шаг назад. Незнакомец наступил ему на шлепки, отдавливая пальцы грязными массивными подошвами. Тэхен окинул его профиль, прикрытый соломенной лохматой челкой, быстрым взглядом и враждебно цыкнул: — Ты че, широкий что ли? Парнишка от неожиданности чуть не выпустил объемную пачку из рук, но в последний момент удержал ее за уголок. Он суетливо поместил ее под мышку и слегка поклонился: — И-извините, я не хотел! — Феликс так наловчился произносить весь спектр извинений за последнее время, что промямлил это за долю секунды, машинально, виновато вжимая голову в плечи и замечая, что оставил смачный след на босой ноге незнакомца в шлепках. Он зажмурился, представляя, какой сейчас может начаться вой. У него не было сил защищаться и даже не особо были силы стоять на ногах, так что, если незнакомец его пихнет, он завалится на стеллаж и обрушит тут половину ассортимента. К счастью, незнакомец смолчал и толкнул его совсем несильно. Феликс только чуть-чуть качнулся на подгибающихся ногах, но удержал равновесие. Странное чувство кольнуло его суматошно работающий мозг. На секунду откуда-то донесся знакомый запах, и от этого запаха внутри что-то перевернулось и тепло шмякнулось. А потом заколотилось. Феликс обернулся, краем глаза успевая заметить мохнатую макушку, выходящую за дверь. Он ослабевшими руками впихнул пачку чипсов обратно на полку и прежде чем понял, что делает, опрометью бросился из магазина. Толкнув незнакомца в костлявое плечо, Тэхен недовольно скривился и вышел под козырек, с которого капали крупные капли. Благодаря весеннему ливню, душем сбрызнувшему душный город и даровавшему живительную влагу нежным наливающимся зеленью почкам, дышалось чуть легче. Возможно, когда-нибудь он сможет вдохнуть полной грудью, которая не будет болеть физически и метафорически. И почему даже в такое вдохновляющее время в безлюдном магазинчике ему повезло наткнуться на раздражающего хмыря? Одно дело, когда на него в толкучке клуба случайно свалилась та падла, и совсем другое, когда в пустом проходе на него хамски наскочила какая-то малолетка, успев потоптаться по нему в прямом смысле. Он помял придавленные пальцы на ноге и разодрал зубами прозрачную обертку. Вытащил сигаретку имплантами — хотя отек спал на прошлой неделе, швы еще не сняли, и металлические винты в челюсти давали о себе знать тупой болью и напоминали, насколько хрупок человеческий организм: один-единственный удар в подбородок лишил его двух живых зубов, которые уже никогда не вырастут. За один миг у него забрали часть его тела, потому что имели право, потому что он принадлежал им. Вновь вспомнив о причине, по которой оказался в таком положении, Тэхен вдруг подумал, что этот щуплый парнишка крайне подозрительно похож на Феликса. Рябой носик, маленький подбородок и та самая манера высокомерной мрази. Только волосы отливали платиной. Но это же не может быть опять он? Они же не могут совершенно случайно встретиться в третий раз? Ли ведь должен быть мертв уже как несколько месяцев, раз о нем ничего не слышно? Что Феликс только что увидел? Кого? Сейчас было необходимо ответить на эти вопросы, немедленно, сию секунду, все остальное потеряло смысл. Он выскочил из магазина, вглядываясь в тускло освещенную улицу, по которой, предположительно, мог уйти тот, кто только что ему померещился. Но улица была пуста. Феликс напряг зрение, вглядываясь в крохотный силуэт, как ему казалось, отдаляющийся. Он был почти готов сорваться на бег и догнать его, но остановил себя, осознав, что потерял черную макушку из поля зрения на долю секунды, едва ли он мог успеть так далеко уйти. Это был не он. Феликс загнанно дышал, поражаясь собственной глупости. Он больше не видит Хенджина, так теперь ему палач мерещится? Что дальше? В гости нагрянет давно почившая матушка? Он покачал головой. Тут краем глаза он заметил движение и вздрогнул. Рядом с мусорным баком у входа в магазин стоял человек. Он курил. Густая черная шевелюра мягкими волнами ложилась на лицо. Феликс ни с кем бы не спутал его. Все тело заныло и заломило от участившегося сердцебиения, живот скрутило, ноги подкашивались, в голове пульсировало, и в ушах звенело. У Феликса потемнело в глазах, и земля начала уходить из-под ног. Он не дышал, словно в лесу наткнулся на отдыхающего тигра и теперь боялся малейшим шорохом выдать себя, и только всматривался в силуэт стоявшего поодаль мужчины, пытаясь проверить, есть ли там действительно живой человек или это очередная его галлюцинация. Феликсу казалось, что он слышит, как весь окружающий мир с треском разваливается и летит в огненную пропасть. Как это возможно? Так он жив? Тогда почему он здесь? Он пришел за ним? Искал его? Палач пришел убить его? Как он их нашел? Или они снова встретились случайно? Почему он стоит и курит здесь как ни в чем не бывало? Может ли быть?.. В голове Феликса творился невыносимый кавардак, но внезапно она совершенно опустела. Думать о том, кто он и кто человек перед ним, что они сделали и что должны сделать, где они и почему, вдруг стало неподъемно тяжело. А запах табачного дыма так бесцеремонно дразнил его ноздри. Плевать. Плевать, плевать, плевать, плевать! Совершенно плевать! Это же не может быть палач? Это Джеки. Наверняка все так. С ним ведь можно… поговорить? — Я у тебя стрельну? — Феликс, остановившись рядом, подбородком указал на пачку сигарет в его руках. Тэхен напрягся всем телом и медленно перевел настороженный взгляд на басовитый голос, бесцеремонно клянчивший сигарету. Эта хрипотца бесспорно принадлежала Феликсу Ли — Тэхену, к сожалению, в свое время довелось ознакомиться с полным диапазоном его голоса: от гудящих рыданий до подвывающих стонов. Из-под замасленной челки на него смотрели те бесячие темные глазки, в которых, однако, отсутствовало былое нахальство, несмотря на дерзкий тон просьбы. В этот раз они смотрели с осознанной серьезностью. Губки, ранее в наглой улыбке оголявшие хищные зубки, как-то ссохлись и побледнели. Он вообще весь как-то осунулся, будто уменьшился в росте, и лишился неотъемлемой, казалось, прыти, а сквозь и без того прозрачную кожу теперь просвечивали выпирающие ключицы. Было удивительно, как тонкая шейка и тщедушное тельце, укутанное в теплую кофту и куртку, выдерживали его больную голову? Неужели этот двинутый, который под наркотой навалил ему в уши про мертвого хахаля, все эти месяцы не червей кормил, а лежал в психушке? Вот это у них нравы — не банда, а ясельная группа — чтоб ему босс так оплатил его лечение, влетевшее по итогу в копеечку. Личные доходы Тэхена упали до нуля, да и положение Чимина оставалось неясно, и хотя Юнги пообещал предоставить им любую, в том числе финансовую, помощь, они лишь попросили помочь перевести часть сбережений в криптовалюту. На другую часть они купили золото и наличные доллары. А они ещё и Чонвону пообещали оплатить учебу. Он барахтался в таком дерьме, что ему было некогда задуматься о судьбе своего погубителя: стоило только принять смерть Чонгука — так хены проводят профилактическую беседу в пыточной; стоило ранам немного затянуться, а потрясению — поутихнуть — так он выясняет, что в скором будущем станет ущербным на всю оставшуюся жизнь. Возможно, достаточно короткую. Последние полгода он был настолько погружен в переживания, что забыл о существовании банды Бана, которую, к слову, так и не удалось поймать. После гибели Чонгука все остальное потеряло всякий смысл — он начал понимать Хосока — и он искренне желал умереть. Хотя болтаться в петле было жутко и руки инстинктивно тянулись ослабить верёвку, сознание вожделенно ожидало последнего вдоха. Но Чимин ему не позволил, и он стал жить исключительно ради него. Если бы не Чимин, он бы несомненно прекратил свои страдания и покинул больное грязное уродливое тело. Он возненавидел это тело. Возненавидел астру. Возненавидел шрамы. Возненавидел глаза. Ему не следовало рождаться. Когда твое собственное тело превращается в пыточную камеру, все внимание устремляется вовнутрь. Смешно, но он даже забыл, что у них тут развернулась бандитская война и что в прошлую встречу Феликс намеревался прирезать его во сне. Сейчас это не имело значения, хотя должно бы — перед ним ведь стоял сын Христофора Ли собственной персоной. Что ему нужно? Решил добить его, пока он уязвим? Прознал, что его с позором изгнали из центра подготовки рекрутов? Тэхен опустил взгляд ниже, осматривая Ли на предмет оружия и вместе с тем раздражаясь из-за понтовых облегающих костлявые ножки штанцов. Не изменяет себе. Он невольно задержался на ширинке и, замешкавшись, отвернулся в сторону дороги, по которой к люку струились непоседливые ручейки. Хорошо быть ручейком. Если оружие у Феликса и при себе, то он, по-видимому, не собирался использовать его сейчас, иначе бы мог налететь на него со спины и перерезать горло, как Ёнджуну, а не пытался завязать разговор. Ёнджун так и оставался неотмщенным. Как и Чонгук. Должен ли он сейчас наброситься на него и свирепо разорвать на кусочки? Безусловно, да. А хочет ли он? Он ничего не хочет. Хочет лишь, чтобы перестало быть больно. Вся злость, весь гнев притупились. Испытывать что-либо кроме боли у него не осталось сил. А может ли он? Безусловно, нет. Кажется, они оба сейчас не в состоянии для схватки. Он молча протянул пачку, а когда Феликс сомкнул губы на фильтре, вернул ему и выжидающе посмотрел на убранную в карман руку, Тэхен нехотя вынул зажигалку с выгравированной астрой и прикурил ему. Все равно астра утратила всякое значение с недавних пор. Феликс смотрел на протягиваемую ему сигаретку, как оголодавший нищий на кусок хлеба в руках прохожего, не потому что так сильно хотел закурить. На секунду встретившись взглядом с пронзительными строгими глазами, Феликс испугался того, какую силу они имеют над ним. Все внутри оцепенело и обрушилось, он мгновенно провалился в эти глаза, с испугом понимая, что сейчас он так очевидно уязвим и ничего не может с собой поделать. Взгляд палача сначала был тяжелым и раздраженным, когда он повернулся на голос Феликса, когда его зрачки сузились от узнавания и впились в лицо напротив. Но потом, словно разглядев что-то, пыхнувший яростью взгляд поблек, словно подернулся серой дымкой усталости, и палач протянул Феликсу сигареты. Что такого он увидел, чтобы на его лице отразилась такая скука? Неужели он выглядит настолько жалко, что одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он неопасен? Вереница глупых и бессвязных мыслей проносилась в голове. Надо успеть спросить его, Феликсу есть о чем поговорить с палачом, нельзя упускать такую возможность. Шанса поговорить вот так, в относительно спокойной атмосфере, не приставляя ножи к горлам друг друга, может больше не представиться, а у Феликса столько вопросов. Они виделись около полугода назад, это ведь уже достаточно давно, но Феликс помнит все, как будто они расстались только вчера, сыграв в камень-ножницы-бумагу на шанс уйти вторым. Вот черт, он выглядит так ужасно! Стыдоба-то какая. В ту ночь Феликс был при полном параде, его чуть развезло от алкоголя, но в остальном он был, несомненно, сногсшибателен, а сейчас что? Он украдкой пощупал свои впалые щеки, надеясь, что на них проступит хоть какой-то румянец и скрасит болезненную отталкивающую бледность. Надо было помыть голову, но кто же знал? Кто мог предположить? Сердце Феликса болезненно стучало о ребра. Да, пускай палач и сам выглядел не лучшим образом, осунулся и сдулся, словно ему было тяжело под весом собственного тела, вместо того чтобы источать ту страстную жизненную энергию, на которую мгновенно повелся Феликс, Феликсу все равно не хотелось падать в грязь лицом. Феликс украдкой наблюдал за ним: угнетенная поза, рука в перевязи, потухший взгляд из-под пушистой челки, опустившееся лицо — совсем не страшный. Грустный, одинокий, возможно, озлобленный, но не страшный. Это не палач, это его собеседник с лавочки, рассказывающий о том, какой он мудак, и соглашающийся, что Феликс тоже мудак. Феликс должен спросить хотя бы о самом главном. Поговорить хочется о многом. В конце концов, полгода прошло, и палача за это время, видать, жизнь тоже потрепала. Он и раньше не был отъявленным оптимистом, но тогда за его самоуничижащими речами хотя бы сквозило, что он с жиру бесится, разрываясь между двумя горячими любовниками и считая это своей главной проблемой, а сейчас почему-то казалось, что его положение куда серьезнее, безысходнее, и сил сопротивляться этому у него нет. Поэтому надо успеть спросить. Пока он не ушел, пока у него не изменилось настроение и он не решил отплатить Феликсу за все хорошее, пока он не рассыпался на месте. Оранжевый огонек вспыхнул, когда Феликс затянулся. Дым обогрел легкие изнутри. Черная кромка двинулась по направлению к его рту, оставляя после себя мертвенно серый пепел. Феликс вынул сигарету изо рта большим и указательным пальцами и по обыкновению выпустил тонкую струйку перед собой. — Хенджин, мой парень… мертв, — медленно проговорил Феликс. Тэхен бросил на него настороженный взгляд, но тот смотрел под ноги. — Ну, я думаю, ты и сам знаешь, — Феликс произнес это, и комок в горле начал безжалостно душить его. Мурашки побежали по бокам, и он задрожал, но слабое тело теперь всегда вело себя так, словно от любого неосторожного движения может прийти в негодность, поэтому легкая дрожь выглядела, как приступ лихорадки. Он снова затянулся. Да, Тэхен, как никто другой, был в курсе. И даже был в курсе, откуда Хван взялся и почему понравился Ли. Отчасти он забрал Чонвона, который вызвал сочувствие тем, что рос в том же приюте, что и Чонгук, из Heaven, потому что не хотел для него судьбы Хван Хенджина. Оказывается, они с Феликсом многое успели обсудить за пару встреч. Не таких уж, честно говоря, и неприятных. Тогда на скамейке Феликс стал первым и последним человеком, с которым он откровенно поделился наболевшим. А потом, в мягкой теплой кровати, Феликс выслушал его жалкий скулеж про несчастное детство. — Я хотел спросить, кто именно — ты или Пак Чимин — отдал приказ снять снайпера? — Феликс затаил дыхание, словно боясь, что палач ответит слишком тихо и он упустит свою единственную возможность узнать правду. Ли планирует забрать у него Чимина за Хвана? Ему мало смерти Чонгука? — Мстить собираешься? — невесело усмехнулся Тэхен. Феликс не смотрел на него. Он рассматривал облачко выдыхаемого дыма, медленно исчезающее на фоне темного беззвездного неба. — Нет. Просто хочу знать. — И что тебе это даст, кис? — Не называй меня так сейчас, пока не ответишь, — Феликс поймал себя на том, что чуть не повысил голос, и снова поспешно затянулся. «Называй меня так, когда хочешь». Никотин расслаблял. — Если это был ты, я хочу уйти за Хенджином. Мне нужно будет извиниться. Я уже пытался, но он меня не принимает. Наверное, я должен сначала выяснить, как все было. И я хочу услышать лично от тебя, что это был не ты, — Феликс откинул носком кроссовка остроугольный камешек. Вот, он сказал это. Звучит похлеще, чем признание школьницы на заднем дворе. «Я не хочу, чтобы это был ты. Я не хочу, чтобы мне пришлось тебя ненавидеть». Так глупо и позорно, но Феликсу очень плохо. Его тошнит от курева на пустой желудок, который он, вообще-то, обещал себе наполнить хотя бы раз за день. У него кружится голова и перед глазами темнеет, а во рту копится вязкая слюна. Если его вырвет желчью перед палачом, будет совсем не круто. В довершение ко всему его знобит, и он не понимает, сворачивающееся чувство в животе — это бабочки или такая форма язвы. Может, сказать, что это он, и тогда Ли разозлится и быстро прикончит его в своем стиле, перед тем как сам «уйдет за Хенджином»? Формально он ведь не наложит на себя руки. — А может, это был я? Феликс быстро поднял не него свои округлившиеся, влажно блестящие глаза, и внимательно рассмотрел лицо, на котором мягкими бликами играл отсвет тлеющей сигаретки. — Не думаю, что у тебя бы внимания хватило снайперов выглядывать, ты же был занят Уджином. Я почитал про это твое эс-дэ-вэ-гэ, пока в наркоманской больнице лежал… Кстати, можешь меня поздравить! Я теперь чист! Полгода отмотал там, фух! Ха-ха! Выходит, этот поехавший реально пролечился и перестал затирать про свои галлюны? Когда Тэхен спустя время осознал, что Ли в разговорах подразумевал под своим возлюбленным Хвана, он смягчил свою позицию по мозгоправам. Иногда они бесспорно нужны. — А чего ж куришь? — А курю я только с тобой. С тобой хочется, — Феликс рассмотрел изящную сигарету в своих пальцах. — Так что? Кто приказал? Я не собираюсь мстить, мне для себя. Хочу понимать, жить мне дальше или нет. Воцарилась тишина. Феликс задержал затяжку в легких. — Живи. Тебя грохнуть куча желающих, не лишай их надежды, — Тэхен вкрутил окурок в пепельницу над урной, пытаясь вместе с ним вдавить в нее и жалкое желание узнать про… Феликс на секунду почувствовал радость, такую светлую и теплую, что едва не заулыбался до ушей, но в следующую секунду в голове грянуло: «Так значит, это Пак Чимин, этот надменный писаный красавец с тяжелой аурой и душным парфюмом, слишком изящный и утонченный, чтобы топтать своими дорогими туфлями гравий на всяких складах, дал отмашку вышибить мозги его любимому? Человек, о чувствах которого так печется палач? Он там страдал из-за того, что ранил его, человека, который своим приказом отнял жизнь лучшего существа на Земле?». Но и злость задержалась в сознании Феликса ненадолго. Хенджин мертв. Он тяжело вдохнул через рот, пытаясь унять подступающие рыдания. Дурацкое тело и дурацкие перепады настроения. Почему он не может это контролировать? Как не вовремя. Феликс метнул взгляд в сторону, проверяя, не видит ли палач его жалких потуг не выглядеть еще жальче. Заметив, как длинные пальцы напряженно замерли над урной, Феликс перевел на собеседника напряженный взгляд. Неужели сейчас уйдет? Опущенные ресницы палача, чернеющие под сенью вихров, предательски дрогнули. — Просто ответь… За что именно убили Чонгука? Ах да, был же еще Чонгук. Феликс вгляделся в лицо своего собеседника, которое тот удобно прятал под мягкой челкой. Так он из-за этого такой? Из-за Чон Чонгука? Еще и вопрос такой странный: за что именно. За что именно? Он думает, что они там составили таблицу грехов и целенаправленно похитили Чон Чонгука, чтобы покарать за что-то конкретное? Слишком много важности он придает его смерти. Даже неловко как-то, ведь это был несчастный случай. Хотя лучше пусть он спрашивает про Чонгука, которого ослепленный местью за Джисона убил Минхо, чем про Енджуна, который, откровенно говоря, пал жертвой очередного припадка накачавшегося наркотой Феликса. Конечно, руки Енджуна тоже были в крови, нельзя считать его безвинной жертвой, но правда есть и в том, что его смерть была чистой случайностью, он оказался не в том месте и не в то время, столкнувшись не с тем человеком не в том состоянии. Палач ответил ему честно про Хенджина. Он тоже ответит честно про Чонгука. — Его не хотели убивать, нам нужно было имя вашего босса. Ты из-за этого такой убитый? Я думал… В смысле, ты же тогда сказал, что выбрал свою любовь всей жизни, Пак Чимина, разве нет? Ты тогда совсем не колебался, когда сказал, что выбрал его, я подумал, что ты понял для себя, где любовь, а где благодарность, или там привязанность, или что-то такое… Это звучало… очень честно, — Феликс неловко прикусил язык, решив, что его слова могли прозвучать нравоучительно. Хотя в их отношениях не было места клише вроде «Прости, что лезу в душу…» или «Ох, это, конечно, не мое дело…». Пожалуй, если бы они не хотели позволять друг другу лезть в душу, то могли бы давно прирезать друг друга. И все-таки он решил по-быстрому сменить тему. — Кстати, это Варай расстарался? Вот мудозвон! Хотя чего еще ожидать от человека, который предал своего босса и занял его место! Угораздило же тебя связаться с таким уебком! Значит, Гуки не раскололся и героически держался до последнего. Тэхен бы все отдал, чтобы Чонгук тогда пришел в себя хотя бы на минуту и он успел напомнить ему, как он им гордится, как восхищается, как любит. Что значит «где любовь, а где привязанность»? Почему Феликс решил, что он выбрал Чимина? Да, возможно, тогда на лавочке он был растерян и пытался разобраться в своих чувствах, но… А что «но»? Он и в самом деле выбрал. Тэхен раздраженно схаркнул. Нет, он у этой мелкой заразы совета не спрашивал и вмешиваться в личную жизнь не позволял. Уж он-то, как никто другой, должен осознавать, что секс без обязательств не даёт права лезть в душу. Думает, если его было приятно трахать, то он перестал быть подстилкой на одну ночь? Кажется, Феликс сам понял, что перешел черту, потому что уже сменил тему и до ушей донеслось «С таким уебком». — Ну да, тебя-то твой Бан за такое поездкой в санаторий наградил. — Ну, я рассказал все, как было, и он в конце концов мне поверил. Хотя сначала они даже думали, что ты меня взял силой, ха-ха-ха! Но у меня язык не повернулся погрешить против того, как мне было хорошо с тобой, поэтому я говорил одно и то же, так что в итоге они поверили. Ну ты не думай, до Хенджина я часто уходил в такие загулы, так что прецеденты были. Ой короче, у меня, когда я только приехал в Корею, были волосы длинные, почти до попы, и я нарвался на какого-то ублюдка, он мне их взял и отрезал, псих долбанутый! Так что мои, наверное, легче поверили бы. Правда, ночью Джисони пришел меня пристрелить, но немного промахнулся, ха-ха! Но шрам остался, — Феликс потер пальцами под левой ключицей. — Но это я заслужил. Заслужил. Тэхен теперь — сука, и он не имеет права винить босса за то, что с ним обращались соответственно. А в банде пиздюков, по иронии, именно Хан Джисон лучше всего усвоил бандитскую мораль. Видимо, запомнил уроки, которые ему преподали сонбэнимы. — Хан Джисон… — Тэхен вспомнил упрямого, до глупого бесстрашного мальчика. Прямо как Гуки. Он не назвал ему имя босса, но Тэхен его не убил. А Ли Минхо за это же Чонгука убил. Тэхен схватил Джисона случайно, а Ли Минхо похитил Чонгука намеренно. На мгновение он поддался горькой обиде. — На самом деле я сначала не думал, что он в вашей банде. А потом нашел у него в кармане гребаный розовый стикер с твоей подписью. Наверное, лучше бы было не находить. Оставили бы Джисона на обочине и… …и Хенджин был бы жив. …и Чонгук был бы жив. Феликс почувствовал, как вина снова захлестывает его. Еще одна причина, почему Джисон и Минхо никогда не смогут простить его: если бы не его дурацкий стикер, Джисона бы отпустили. Палач сам сказал это. Зачем он это сказал, чтобы побольнее втереть соль ему в рану? Одна крохотная бумажка, оставленная в шутку, в ней не было какого-то особого смысла, Феликс просто любил оставлять записочки, потому что считал это милым и игривым, и вот до чего он доигрался. В груди снова заболело — наверное, Феликс разбередил раны, когда наскочил на него в магазине. Тэхен исподлобья бросил последний недобрый взгляд на виновника его страданий, которого била заметная дрожь, и соскочил с крыльца на огнистый асфальт. Феликс суетливо убрал недотлевшую сигарету изо рта, испугавшись, что сейчас он точно уйдет и больше они никогда не смогут так поговорить. Нет, пожалуйста, он так давно не говорил с кем-то вот так, это не может оборваться так внезапно, еще чуть-чуть, о чем угодно, Феликс не хочет снова оставаться один, на улице так сыро и холодно, его тошнит, знобит, и ему хочется плакать, если он сейчас уйдет, Феликс не вынесет этого одиночества. — Жалеешь, что вы все это начали? — выпалил он, не узнавая свой собственный голос. Сутулая спина в толстовке остановилась. Феликс с облегчением выдохнул. — Кис, — Тэхен сунул руку в карман и обернулся, — не мы были первыми. Помнишь, я спросил, зачем ты в Корею поперся? Кис. Это дурацкое высокомерно-покровительственное «кис», от которого у Феликса поджилки вздрагивают. Когда он захочет убить его, он не станет называть его «кис». «Кис» — это приглашение, это пощекотать под подбородком и почесать за ушком, пусть и ни разу не признавая в нем человека и равного. Ну и ладно, если палачу комфортнее самоутверждаться, низводя Феликса до «кис», Феликс не против. В этом есть что-то будоражащее. А может, это обращение просто слишком врезалось в его память после той ночи, и теперь ему мерещатся в нем все эти смыслы. Так палачу тогда и в самом деле было интересно узнать, зачем он приехал? Он приехал, потому что ему было одиноко в Австралии, потому что он хотел доказать что-то своему отцу, потому что он искал друзей и приключений, потому что хотел наполнить свою жизнь каким-то смыслом, разве этого мало, чтобы «попереться в Корею»? Феликс молчал, только невольно подойдя ближе. Он хотел бы ответить, но не был уверен. Если он все это скажет, он будет выглядеть еще более жалким в его глазах. Жалким и наивным, хотя он таким и является, наверное. Пока Феликс молчал, думая, стоит ли самостоятельно растоптать себя перед палачом, он сам заговорил: — Я действительно не могу понять, за какую идею вы работаете. Феликс воспрял духом. Он поднял на палача внимательные глаза. Лицо того преобразилось, кажется, он тоже был заинтересован в этом разговоре, хотя бы чуточку. Пусть эмоция, оживившая его взгляд, была раздражением, это не так важно. Главное: он тоже хочет говорить с ним. — А вы за какую? Лично ты за какую? — Феликс подступил еще ближе, заглядывая в холодные глаза напротив. Тэхен потому и спросил Феликса, что сам ответить на этот вопрос не мог. Что он допустил главную ошибку в жизни, согласившись по подростковой дурости работать на криминального авторитета, он понял ещё в «ночь печали». С тех пор он предпочитал не задумываться, зарывшись головой в иллюзию счастливой семейной жизни. Феликс, видимо, тоже. — Неважно, за какую я раньше работал. Теперь я работаю, чтобы… Чтобы уберечь хотя бы Чимина. Если Чонгука не вернуть, а он сам без пяти минут покойник, то хотя бы Чимин должен выжить. Теперь работает, чтобы что? Палач снова ушел в себя. Что же с ним в самом деле случилось-то за эти полгода? Даже после гибели своей подстилки, этого Чонгука, он не был так подавлен. Неужели пришлось так сильно переосмыслить жизнь? Феликс тоже занимался в основном этим в последнее время, особенно когда его голова не была занята превозмоганием боли. У них снова так много общего, судя по всему. — А кстати, чем ты теперь занимаешься? Тебя нигде не было видно, я уж подумал, ты умер тоже, — Феликс осекся, надеясь, что палач не спросит: «Тоже как кто?» Нет, он пока не умер. Но можно попробовать умереть сейчас. «Отец у меня, знаешь, какой крутой? Хах, не знаешь!» — это был второй личный факт, который Тэхен узнал о Феликсе. А первый — что он «наговорил всякого дерьма своему парню». Почему-то рассказ незнакомца с лавочки отозвался в нем сочувствием. Потом он иногда вспоминал, что где-то в этом мерзотном городе блуждает ещё одна потерянная душа. Поскольку Хвана они уже обсудили, пускай в весьма специфическом ключе, остается спровоцировать его второй наболевшей темой. — Отца твоего выслеживаю. Мимолетная улыбка замерла на лице Феликса, и он поднял выпадающие из орбит глаза на палача в надежде увидеть по нему, что он шутит, что он несерьезно, что он хотел сказать что-то другое. Едва не споткнувшись на ровном месте из-за дрожи в ногах, он налетел на него, исступленно зажимая ладошкой рот, так опрометчиво произнесший что-то настолько опасное, и таращась по сторонам, словно на пустынной улице могла быть сотня зевак, а у стен круглосуточного магазинчика были всеслышащие уши. Как только Тэхен понял, что Феликс начал сокращать дистанцию между ними, то сделал моментальный вывод, что после слов про многообожаемого папочку он всё-таки не выдержал и наконец-то вонзит в него нож. Он сделал усилие, чтобы удержать в кармане руку, готовую дать отпор на рефлексе. Но вместо холода лезвия в груди он ощутил холод ладони на губах. — Ты сдурел?! Еще громче кричи об этом, а! — Феликс одумался, осознав, что прижимает ладонь к его губам, и отдернул руку, яростно шепча. — Ты знаешь, сколько папиных людей в Сеуле? Вообще головой не думаешь, такое говорить?! Да твоя милая головушка будет висеть над въездом в поместье через сутки, если это услышит кто-то из его людей! Или ты хочешь закончить жизнь в холщовом мешке, скормленный акулам? Это тоже вполне возможный исход! Ты не понимаешь, о чем говоришь, да?! Или ты думаешь, что я тебя отмазать смогу? Хрена с два! Если я хоть пикну в твою сторону, нас вместе и порешают, папа глазом не моргнет! Не вздумай говорить это вслух! Ну какой же ты… — Феликс задыхался от громкого шепота и испуга, вцепившись пальчиками в ворот его кофты и сверля полоумным взглядом, но, наконец, выплеснув первую волну эмоций, слегка отдышался. — Тоже мне! Это тебе твой Варай-Ким Намджун приказал? Сам зассал? Ожидаемо! Ты же понимаешь, что он отправил тебя на верную смерть? Он решил избавиться от тебя: задание заведомо невыполнимо, а псов, которые не выполняют команды, принято пристреливать. Поздравляю с черной меткой! Черт, что же делать… Синюшный Ли со впалыми щеками и рельефными в фонарной тени скулами выглядел не то что обоснованно напуганным — скорее, его пожирал иррациональный околоистерический ужас. Он же обожает папочку до безумия, пуская на него больные слюни, с чего бы ему бояться отца, если он в экстазе кончает от его наказаний? Тэхен оправил задравшуюся кофту, натянув ее ниже на треники, и прикусил губу, сохраняющую ощущение холодного прикосновения. «Варай-Ким Намджун»? Если имя босса знает Феликс, то наверняка знает и его отец. Так вот почему Намджун среагировал настолько жестко и прибегнул к крайней мере. Учитывая его параноидальную боязнь Христофора, Тэхен мог представить, каким подлым и опасным изменником он оказался в его восприятии. Этот засранец прав — в итоге его прикончит либо босс, либо Христофор. Но разве это плохо? Разве он просил что-то делать с этим? Отчего же Феликс… волнуется? — Разве ты не хочешь, чтобы я сдох? — Ну ты же хочешь, чтобы я жил. А я хочу, чтобы ты жил. Почему все кругом хотят, чтобы он жил, когда он сам жаждет умереть? Он всегда знал, что его жизнь ему не принадлежит, но не знал, что и смерть — тоже. Нет, эта мелкая мразь не может желать ему жизни. Он хочет прикончить его собственноручно, вот и отговаривает от выполнения задания, чтобы его не успел порешать папаша. Впрочем, в этом Тэхен был с ним солидарен — лучше уйти из жизни достойно, чем быть скормленным акулам в холщовом мешке. — Кис, — Тэхен вцепился в лацкан куртки и подтащил невесомого Феликса к себе. Снова в кожанке. Бесит. — Хватит мне заливать тут эту херь, — он наклонился к нему и въелся испытующим взглядом в осоловевшие глазки. Перед ним стоит сын австралийского наркобарона. Эти губы принадлежат денежному мешку банды Бана, а не незнакомцу из клуба. Этот язык принадлежит убийце Ёнджуна, а не собеседнику с лавочки. К счастью, тогда он не всматривался в его лицо в темноте, поэтому сейчас ему почти удалось убедить себя, что ту ночь он провел не с этой ебучей гнидой, а с кем-то еще. Эта ебучая гнида не может его понимать, не может желать ему добра, не может вызывать сочувствие. У Феликса перехватило дух. Сначала от испуга: движение было слишком резким и неожиданным, и Феликс не понял, чем мог вызвать такую реакцию у своего собеседника. А потом от предательского трепета, которым подернулись все его внутренности. Сила, с которой палач вцепился в его несчастную одежонку, снова напомнила о ночи, которую они провели вместе. Тогда незнакомец с таким остервенением разорвал на нем тонкую черную сеточку, желая скорее дорваться до его беззащитного тела. Желая его. Феликсу понравилось быть уязвимым в его руках, поэтому сейчас он мгновенно перенесся мыслями и ощущениями в их бурную ночь. Его лицо, пышущее этим напускным гневом, прямо перед ним. Теперь он четко видел его, мог разглядеть малейшие детали: гневные морщинки под глазами, излом пышных бровей, дрожащие от ярости ноздри, но завороженно смотрел только в глубокие, пытающие глаза и снова чувствовал себя беззащитным, а в голове все застилало непроглядным туманом. Палач чеканил слова, словно говорил их не Феликсу, а куда-то в себя, и Феликс не мог толком понять их смысл, отвлекаясь на его дыхание, касающееся лица. Прокуренный воздух из его прокуренных легких. От за секунду участившегося сердцебиения в глазах потемнело, и он с разочарованием перестал видеть лицо перед собой, оно исчезло за черными и фиолетовыми всполохами. Но он все еще чувствовал его хватку, сжимающую лацкан куртки. — Хочешь убить лично, так вперед, только пиздеть не надо, — рыкнул Тэхен и отпустил Феликса так же резко, как схватил. Феликс пошатнулся, но слабость в коленях, скользкий после дождя асфальт, накопившаяся усталость и истощение подорвали его стремление устоять на ногах. Тот самый момент, когда еще можно побороться за равновесие и удержаться от падения, был сознательно упущен, просто потому что Феликсу совершенно не хотелось бороться. Ни с палачом, ни с гравитацией, ни с беспорядком в своей голове. Он больно стукнулся костлявым задом о мокрый асфальт, едва не разваливаясь на земле в приглашающей позе. От удара и досадной боли не осталось сил удержать равновесие даже сидя, поэтому он завалился на локти и, кажется, свез их сквозь куртку. Больно, сыро и холодно. А еще обидно и стыдно. Потому что он стал таким слабаком. И от этого усталость и жалость к себе накатили нежеланной и неуместной волной слез. Слезы брызнули из глаз, лицо Феликса скорчилось, маленький носик неожиданно ярко покраснел на фоне остального болезненно бледного лица. Феликс даже представить был не в силах, насколько жалко он выглядел. Тем более перед палачом, перед врагом, перед кровожадным убийцей, перед офигенным любовником, перед понимающим собеседником. Стыдно и отвратительно, Феликс был отвратителен сам себе оттого, что не мог сдержать слезы. Он терпел несколько секунд, прежде чем громко всхлипнуть на вдохе и жалостно подвыть на выдохе. Он даже не попытался подняться с земли, лишь чуть-чуть скрючился, утирая лицо грязными руками и вздрагивая. — Ты дура-а-ак? У-у-у! — Феликс глупо захныкал, морозя зад на промозглом сыром асфальте. — Я же сказал, я не желаю тебе сме-е-ерти! У-а-а-а! Почему ты такой тупой? А-а-а-а! Так сложно мне поверить?! У-у-уху-ху-ху! Я не пиздю… не пизжу… у-у-у! Я честно! У-ху-ху! Больше говорить Феликс был не в силах, его душила истерика, и он крупно дрожал, надрывно всхлипывая и не намереваясь вставать. Видать, у пацана-то крыша окончательно отъехала, даром что пролежал полгода в больничке. Ли и раньше не отличался эмоциональной устойчивостью, судя по его утомляющим рыданиям в подушку, от которых Тэхен в тот раз сбежал на балкон, но теперь будет уж как-то совсем стыдно погибнуть от этих трясущихся костлявых ручек. Такой не то что убить не сможет, его самого хочется прикончить только из жалости, чтоб не мучился. Нужно что-то срочно предпринимать. Он потянулся к комку, бьющемуся в громкой истерике, гулом расходящейся по округе в ночной тишине, но поморщился от болезненных ощущений и выпрямился, переводя дыхание. Даже простые движения пока давались тяжело. Сегодня снова не удастся размозжить ему черепушку. Но за дурака он ответит. Дураком его может называть один-единственный человек. За своими рыданиями и параллельно проплывающими мимо сознания мыслями о том, что палач видит его в таком плачевном состоянии, Феликс не отследил ни его перемещения, ни реакцию. О его реакции он мог догадаться и сам, тут не надо долго думать: если он еще не воспользовался моментом, чтобы разделаться с ним, то, наверное, его колотило от отвращения. Скорее всего, палач, как и в прошлый раз, ретировался, когда увидел, что у него началась истерика. Феликс хрипло всхлипнул и принялся, утирая нос рукавами, озираться по сторонам. Как и ожидалось, палача не было видно. Как жалко, стыдно и бессмысленно то, что происходит. Его просто оставили рыдать на земле. Даже раненых врагов на поле боя принято добивать контрольным выстрелом, чтобы потом излишняя заносчивость не вышла боком, а тут его, похоже, не считали достойным даже удара по сонной артерии. Видимо, палач и так заметил, что Феликс на ладан дышит. От этого снова стало невыносимо. Он один, на мокром асфальте, ревет посреди ночи, и даже так называемый главный враг не удостоил его вниманием. Феликс попытался унять сбившееся дыхание, уже чувствуя, как эта несвоевременная попытка взять себя в руки и следующее за ней ощущение бессилия заставляют комок в горле болезненно давить на кадык. Как вдруг он ощутил, как на волосы что-то выпало. Слишком непохожее даже на крупную каплю дождя или сорвавшийся с ветки листок. Он вскинул голову и обернулся. В этот момент большая чипсина шлепнула его по носу, оставляя приправную посыпку на коже, и он рефлекторно моргнул, морща нос. — Жри давай, а то сдохнешь, — высыпав половину содержимого мальчику на голову и приправив слипшуюся солому химозной пылью, Тэхен швырнул в него пачку, которую Феликс ранее ухватил с полки. Мальчик казался настолько маленьким и беззащитным, что на миг вместо грубого предложения пожрать Тэхену захотелось, кидая пачку, отвесить детскую издевку «Расти большой, не будь лапшой» под стать нынешнему состоянию этого болезного, но в таком случае он бы только сильнее разревелся, сопляк. Феликс не понимал, что это сейчас было. Он сквозь слипшиеся ресницы уставился на палача, который в электрическом свете из круглосуточного казался ему пришедшим из загробного мира демоном с необъяснимо пленительным ореолом вокруг. Он шмыгнул и послушно обхватил упаковку трясущимися ручками, словно она была большим плюшевым мишкой, все еще осмысливая происходящее: палач хочет, чтобы он поел? Он купил ему поесть? Да, он высыпал половину ему на голову, и теперь все лицо и волосы в солено-ядреной оранжеватой обсыпке, но что это значит и как Феликс должен на это реагировать? — Вставай, — безразлично бросил Тэхен и спустился со ступенек, раздавливая чипсы под ногами в крохи. Но копошения за собой он не услышал. Ну что еще нужно, чтобы спровоцировать его? Разве такая высокомерная мразь не оскорбится от демонстративного унижения? Он уже и так подставил ему спину. Что, нужно сразу вложить в руку нож и самому направить острие себе в сердце? Он недовольно закатил глаза и повернулся к Феликсу: тот продолжал пускать сопли на тротуаре и пялил опухшими глазами в упаковку. Феликс сжимал наполовину полную пачку тех самых «суперострых кукурузных чипсов», а его сердце снова делало кульбиты в грудной клетке, задевая желудок, легкие и прочие важные органы, то выбивая из них воздух, то заставляя сжиматься болезненными спазмами. Он такой голодный. Он такой голодный, так замерз, так устал, и этот человек покупает ему чипсы? И этот человек не попытался его убить, не бросил одного посреди улицы? Нет, он не просто «не бросил», он остался с ним и купил ему еду? Феликс с непередаваемым трепетом смотрит на дурацкую пачку чипсов и перестает видеть ее из-за слез. Почему? Так он все-таки добрый? Так это все-таки тот человек, который крепко обнял его на балконе и с сожалением говорил о его ранах на спине, мягко прикасаясь к их контурам? Феликс снова тихо заскулил, понимая, что думать то, что он думает, слишком глупо и бредово, но не имея сил не думать этого, а главное, совсем не желая. — Да блять, — Тэхен гневно прошипел и разъяренно шагнул к Феликсу. Он до кости сжал его правое запястье и рывком потянул вверх. Феликс на секунду почувствовал, что его руку чуть не вырвали, и взлетел от рывка, едва удерживаясь на тощих ногах. — Мразь ты паршивая, — он тряхнул его, однако никакой реакции не последовало. Феликс не мог на него смотреть, в его голове слишком оглушительно ухало что-то совершенно бесполезное, даже ругательства, которые ему орали в лицо, доносились сквозь завесу, даже боль стиснутого запястья казалась ничем в сравнении с изнемогающим от голода желудком и расходившимся в отчаянной попытке не остановиться сердцем. — Слышишь, а? — рявкнул он в поплывшее красными пятнами лицо. Как же бесит, когда с ним не говорят. Нет, он быстрее пришибет Феликса, чем добьется желаемого. Ему крайне не хотелось как-либо характеризовать их отношения, которых толком-то и не было, но, может, это заставит его одуматься. — Тебя, блять, выебал человек, собственными руками вырезавший твоему товарищу глаз, что ж ты, тварь такая, даже не пытаешься мне отомстить?! Феликс ошарашенно поднял на него взгляд. Зачем он это сделал? Зачем свел в одной фразе все его мысли и заставил разом посмотреть правде в глаза? Зачем он задает этот вопрос, чего добивается? Хочет, чтобы Феликс ненавидел себя еще больше? Хочет довести его? Это его изощренный способ расправы? Феликс хотел бы еще насколько возможно долго держать порознь образы палача-мучителя и незнакомца-Джека, но его собеседник, видимо, сгорал от нетерпения расставить все точки над «i». Он звучал непривычно эмоционально, глаза всматривались в него непривычно искренне. Феликс враз увидел в этих глазах больше, чем мог себе вообразить. Отчаяние, непонимание, досада и что-то еще, сомнение? В ответ на это в глазах Феликса зажглись звезды. Вот он, Джеки, настоящий, верно? Такой… растерянный и отчаявшийся? Такой же, как на лавочке, только теперь смотрит ему в глаза не таясь. И просит отомстить. Так в этом все дело? Таким образом он поручает Феликсу лишить его жизни, этого он хочет? В голове все на секунду так предельно прояснилось, что Феликс затаил дыхание. Неожиданно захотелось обогреть этого разбитого человека, хотя в теле Феликса и так не осталось тепла. Феликс накрыл левой ладошкой его ручищу, сдавливающую запястье до онемения. Длиннющие пальцы неохотно расцепили хватку. Феликс бережно опустил левую руку Тэхена и обвил ее своими, а потом прислонился к мягкой кофте щекой. — Сам же говоришь, я — паршивая мразь. Ты слишком много хочешь от паршивой мрази, — он потерся сопливым носом о его рукав, прижимая чужое предплечье к груди, — тем более, за Джисон-и я тебе уже отомстил, а за Джинни… — он на секунду уткнулся лицом в его плечо, пытаясь предотвратить новую волну слез и сквозь ткань втягивая носом запах знакомого тела, — за моего Джинни вам отомстили ребята. Я закрыл все счеты с тобой, мне незачем тебя убивать, так что не заставляй меня, ладно? Я не хочу, — он оплел худыми ручками его плечо, мягко надавливая пальчиками на перекаты обессилевших мышц. Тэхен в отвращении фыркнул вздувающимися ноздрями, однако жавшегося к нему Феликса не оттолкнул, поскольку его внимание переключилось на фонарь — неоновый шар опять пугающе двоился радугой. Он был у врача сегодня? И рыдал Чимину в плечо тоже сегодня? Как же он устал. Пожалуй, он даже мог понять, отчего Феликс сейчас так вцепился в него — видимо, он тоже очень устал. Под фонарем помигивала камера наблюдения. Ну конечно, это же островок цивилизации во мгле переулков. Можно попросить Юнги установить новое местожительство Феликса по его маршруту. А потом удалить эти записи и вырубить камеру, а то ещё через полгода босс ему снова швырнет стопку их с Феликсом фотографий в лицо и вывихнет вторую руку, которую в настоящий момент тонкие пальчики прижимали к дрожащему осиновым листком корпусу. — Ты мне нравишься живым, такой теплый… — под ладонями действительно пыхало жаром. У Феликса за грудиной, где он прижимал к себе чужую руку, разливалась болезненная истома. — Так что давай я придумаю что-нибудь, а? Я не хочу, чтобы ты умер от руки Варая или людей моего отца, так что, пожалуйста, позволь мне помочь тебе, а? М? Я все сделаю, — он потерся лбом о его плечо, продолжая едва слышно вопросительно мычать. На кофте остался рыжеватый след едких крошек. — Ой! — внезапно Феликс выпустил из захвата руку палача и отступил назад. — Я придумал! Слушай-слушай! Тэхен отвлекся от фонарного столба и недоуменно приподнял бровь, окидывая своего несостоявшегося убийцу озадаченным взглядом. Настроение этого шизика меняется ещё быстрее, чем у него. Его глаза заблестели почти бодрым, свежим блеском, но из-за болезненного цвета лица он был пугающе похож на сумасшедшего. Впрочем, он им и был, раз захотел помочь своему злейшему врагу. — Я поговорю с Чани-хеном! А? Давай? Я расскажу ему, он мне поверит! А если не поверит, я буду его просить, пока не передумает! Ты увидишь, он поймет! Он поможет! Мы заключим сделку! Давай, а? Ты ничего не теряешь, обещаю! Можно? Можно мы так сделаем? М? Тэхен снисходительно хмыкнул. Кажется, с ума сошел не только Феликс, но и он, если всерьез рассматривал предложение стать предателем по-настоящему и воплотить ночные кошмары Намджуна наяву. А вот «Чани-хен» — невероятно понимающий босс, судя по всему. Или тоже просто сумасшедший. — Ну так что? Ты согласен? — Феликс нервически подергал за низ толстовки палача, переступая перед ним с ноги на ногу и делая неопределенные зажевывающие движения губами. Тот выглядел слегка раздраженным, отмахиваясь от руки Феликса, сжимающей край его одежды, но, кажется, действительно задумался над его предложением. Из-за угла, хлюпая шипастыми шинами по лужицам, показался доставщик, сверкающий светоотражателями на педалях велосипеда. Трещание цепи быстро пропало на следующем повороте. Шебуршание мелкого гравия под скрипучими колесами стихло. Тэхен отцепил липучие пальцы от своей кофты и выдавил сквозь зубы: — Где? — Здесь! Через неделю! В это же время! Тэхен промычал что-то, подозрительно напоминающее согласное «угу», и, сунув руку в карман, понуро зашагал прочь, предоставляя Феликсу последний шанс напасть на него. Но сзади лишь донеслось противным восторженным голосом: — Буду ждать, Джеки!