Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Была глубокая ночь, но Бан Чану не спалось. Ему вообще часто не спалось, а иногда не было времени на сон, а иногда спокойнее было не смыкать глаз. Он как-то привык так жить и, конечно, ни на что не жаловался. Да и некому было жаловаться. Чем сильнее их утягивала трясина криминального мира, тем четче, радикальнее, непоколебимее должны были быть его решения. Правда была в том, что Бан Чан постоянно колебался, а самое глупое — он колебался, когда решение уже было принято и приведено в исполнение. Он решил поверить Феликсу, хотя с великодушного позволения Христофора Ли был волен избавиться от него. И любой нормальный, нацеленный на победу и ценящий дисциплину лидер давно бы так и сделал. Действительно давно. Может быть, еще во времена его загулов, в крайнем случае — после выходки в Пхохане как назидание остальным. Но Феликс оставался неприкосновенен, а на его вопиющее поведение все с подачи Бан Чана были вынуждены смотреть сквозь пальцы. Так сказал лидер, значит, всем остается только смириться. Так же было, как когда Бан Чан запретил скорбеть по Хенджину, опасаясь, что, если ребята ударятся в традиционное прощание и панихиды, Чамчви нанесут неожиданный контрольный удар. Этого не произошло, и в глубине души Бан Чана усмехался тому, как близки они были к провалу и как простая беспечность Чамчви в итоге стоила им жизней товарищей. Ведь по возвращении из Аняна все были в ужасе, показывая это друг другу в большей или меньшей степени. Бан Чан предполагал, что Джисон был не единственным, у кого было ПТСР после тех событий, но обсуждать с доктором Паком этот вопрос он не стал. Тот, кажется, понимал и так, но ничего не говорил, лишь напоминая, что он на связи в любое время. Еще немного — и Бан Чан действительно обратится к нему за консультацией. После того, как Феликс пришел в себя, они словно заново переживали свою утрату. Это было странно, но без скорби Феликса прощание с Хенджином было неполноценным. Их странные, не особо здоровые отношения успели стать чем-то настолько привычным и естественным, что все признавали за Феликсом исключительное право тосковать по нему. Но вместо этого он творил возмутительные, мерзкие вещи. Наверное, именно это выбило остальных из колеи. Бан Чан не мог одобрять его поступков, но каждый раз слышал искренность его слов. Это было иррационально, но что-то в его сознании отчаянно стояло за Феликса, находя новые и новые доводы в поддержку того, что он не умеет по-другому, но старается, что он готов костьми пасть за друзей, но его действия могут казаться подозрительными или подвергать остальных опасности. Бан Чан боялся, что, поставив на Феликса, он сведет остальных в могилу, потому что, что если Феликс действительно просто окажется отпетым развратником без царя в голове, в ответственный момент отвлекающимся от главной цели на сиюминутные удовольствия? Впрочем, Феликс, вернувшийся к работе, справлялся с ней довольно неплохо. Его люди исправно выполняли задания, его план был незамысловатым и не самым радикальным, но работал. Бан Чан надеялся, что удастся избежать нового крутого поворота в его поведении. Видеть Феликса подавленным, забитым и ничтожным было больно, но лидер и так сделал для него слишком много. Сейчас сделать больше он был попросту не в силах. Еще одна причина, надежно привязывавшая его к Феликсу, крылась в Христофоре Ли. Чем больше проходило времени, тем отчетливее становилась позиция Пак Джинена. Он юлил. На последней встрече они оба юлили. Бан Чан уже давно не посвящал прокурора в детали обстановки в их импровизированном штабе, а прокурор все меньше интересовался тем, насколько успешны его ставленники. Видимо, он получал достаточно информации из новостных сводок, все чаще упоминающих «тамагочи», и из отделений полиции, где регулярно задерживали граждан Австралии. На самом деле, Бан Чан все для себя определил, когда решил не рассказывать прокурору о том, что Вараем из Чамчви является Ким Намджун, уважаемый бизнесмен и, как с недавних пор стало ясно, партнер Пак Джинена. Возможно, Пак Джинен действительно был настолько слеп, что не подозревал ни о чем и сотрудничал с Кимом без задней мысли. Но что если нет? Что если Пак Джинен сделал свой выбор? Они могли начать сотрудничать как прокурор-карьерист и пышная финансовая подушка, а потом по ходу дела вскрыть карты, когда кидать друг друга было бы уже невыгодно. Тогда они оба просто насмехаются над Бан Чаном, который вертится поблизости и, как муха, бьется в стекло, за которым отчетливо видит свободу, но которое ему не суждено разбить. Оставить этот козырь в рукаве было первым шагом, прояснившим для Бан Чана его дальнейший путь: он сделает все, чтобы защитить своих людей и от Чамчви, и от прокурора. И вот, в разгар невеселых дум о том, как же ему наилучшим способом следовать по этому пути, и точно ли Феликс Ли не является на нем преградой, последний, легок на помине, нарисовался гостиной, где полуночничал Бан Чан. Он был запыхавшимся, взмокшим, словно от лихорадки или долгой пробежки, а волосы и одежда были в чем-то, предположительно, крошках чипсов, но глаза горели уже непривычным огнем, и губы подергивались в горделивой улыбке. — Хен! Нам надо поговорить! — Ликси, ты где был? На ночь глядя, — Бан Чан поднялся ему навстречу, пытаясь уловить запах алкоголя или других увеселений, но чувствовал разве что едкий табачный душок. — Я перевербовал палача Чамчви! К нам! — гордо выпалил Феликс, наконец выдыхая и чувствуя, как струйки пота сбегают от подмышек. Теперь, прозвучав вслух, это казалось еще более будоражащим. Лицо Бан Чана вытянулось. Он многого мог ожидать, он даже привык, что от Феликса вообще можно ожидать чего угодно, но это казалось бредовым даже для сна после знатной попойки. — Что? — у Бан Чана в голове на секунду всплыл рассказ Чанбина о том, как Феликс провел ночь в Пхохане, склоняя две нейтральные банды на их сторону, и он невольно выглянул за спину Феликса, оглядывая прихожую на наличие в ней патлатого психопата. Там никого не было. — Ты обкурился опять? — Да нет же, хен, послушай! — Феликс заломил бровки с досадливым выражением. — Я сейчас случайно встретил его в продуктовом… — заметив взметнувшиеся брови лидера, Феликс глубоко вздохнул, готовясь долго и максимально правдоподобно излагать, что сама судьба сводит их вместе по чистой случайности, что палач не выслеживал его, а Феликс не искал его намеренно, но так уж получилось. — Вот, и в общем Чамчви его списали. — В смысле? — Ну все, отправили в утиль, на свалку, он им больше не нужен. Варай поручил ему добраться до моего отца, а это, считай, пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что, а если не справишься — кирдык тебе! Ну а ты понимаешь, что до моего отца ему как до Луны, так что это просто отмашка. И я сказал ему, что поговорю с тобой и мы его прикроем, если он нам сдаст Варая так, чтобы тот не отвертелся. Бан Чан слушал вполуха. Он почти забыл, когда Феликс был такой егозой в последний раз, и это порядком нервировало. Если он такой из-за палача — дело дрянь. Он достал из холодильника две бутылки соджу, всучил Феликсу покрывало с дивана и вытолкал во дворик. Там они сели за небольшой пластиковый стол на низкие пластиковые же табуретки, Бан Чан опрокинул граненый стакан живительного рисового вина и велел Феликсу еще раз внятно рассказать, как его угораздило пойти за ночным перекусом и наткнуться на палача Чамчви. Ночь была прохладная, свежая и очень тихая, поэтому соджу было как раз кстати. Оно постепенно согревало изнутри и расслабляло, позволяя более спокойно внимать странному рассказу. Сейчас было важнее всего ухватить, не грозит ли им всем смертельная опасность в эту секунду, не замылился ли у Феликса взгляд под действием необъяснимой харизмы палача. — То есть ты мне сейчас говоришь, что ты встретил его случайно, вы мило поболтали, он обсыпал тебя чипсами и ты предложил ему сдать нам главаря Чамчви в обмен на защиту? Ликси, я похож на идиота? Может, он тебя еще в кино позвал или в кафе-мороженое? — Бан Чан ревниво охранял от проказливых ручонок зеленые стеклянные бутылки. — Хен, я клянусь! — Феликс мужественно пропустил мимо ушей последнюю колкость и похлопал себя ладонью по груди, с челки посыпались оранжевые крошки. — И он не попытался тебя грохнуть? Тебе самому-то это подозрительным не кажется? Пошевели мозгами, мартовский ты котенок! — Бан Чан чувствовал болезненное разочарование. Было бы очень здорово, окажись слова Феликса правдой, но, кажется, он снова думал не тем местом, а значит, веры в его слова тоже быть не могло. — Да что он мог мне сделать одной рукой? — заныл Феликс. — Ох, вот как у серьезных людей дела-то делаются, — покачал головой Бан Чан, отхлебывая соджу. Ему снится сон. Бредовый сон, в котором Феликс несет какой-то бред. — Ну он не совсем прям однорукий, но, короче, явно не в форме, — торопливо залепетал Феликс. — Я проверял, когда возвращался, хвоста не было. Мы договорились встретиться там же через неделю. Он поговорит со своим… — Феликс замялся. Да, точно, палачу же на все нужно благоволение Пак Чимина. Ну это ничего, главное, он обещал прийти через неделю! — А я обещал поговорить с тобой, вот. Так что, если что, если в следующий раз все пройдет так же гладко, то, считай, он заключил с нами сделку. — Ты жизнью хочешь поручиться? Хочешь, чтобы я тебя отпустил туда, зная, что это может быть ловушка? — при упоминании, пусть и неозвученном, Пак Чимина, Бан Чан напрягся еще сильнее. Возможно ли заключить сделку с Пак Чимином? Допустим, на секундочку допустим, что с палачом Феликс сумел найти общий язык и точки соприкосновения, но, если во всем этом будет замешан еще и Пак Чимин, ситуация грозит выйти из-под контроля. Лучше всего секрет хранит один человек. Чем больше народу, тем выше риск утечки, неужели Феликс этого не понимает? Феликс удивленно заморгал. Кажется, до него только сейчас дошло, что его не так уж и ненавидели в этом доме, а лидер по-прежнему дорожил его жизнью. Враз показалось, что все вокруг наладилось и расцвело. — Хен, пожалуйста! Все будет хорошо! Я уверен! Я не знаю, я это чувствую! Он загнан в угол, у него не на кого опереться, и он это понимает. Он согласится и не выкинет ничего странного. — Меня пугает твоя уверенность, Ликси, — усмехнулся Бан Чан. Он на секунду постарался не думать, о ком именно идет речь и что это значит. Сейчас перед ним сидел довольный, как слон, Феликс, обещавший в разы сократить время, которое они потратили бы на поиск дельного компромата на Варая. Учитывая, что Пак Джинен уже, скорее всего, присмотрел им камеры в окрестных колониях, такой финт ушами был бы весьма кстати, и если Феликс в нем так уверен, что готов поручиться жизнью, возможно, стоит позволить ему доказать, что он может создавать не только проблемы.

***

— Я не пойму, ты на него запал что ли? — Джисон завалился на стул, с грохотом выкладывая на кухонный стол широкий тесак с изящной гравировкой на лезвии — подарок от Минхо на День влюбленных. Пока он еще не освоился с ним, но всюду носил с собой и при любой возможности вынимал, разглядывая сверкающие чешуйки извилистого дракона, вьющегося кольцами вдоль тупой части холодного металла. От вопроса Чанбин просыпал протеиновый порошок мимо стакана и раздраженно уставился на щедро разлетевшуюся по полу белую пыль. — Тебя башкой приложили на последнем махаче или что? — рявкнул Чанбин, злобно встромляя мерную ложку обратно в банку и направляясь к углу, где стояла метла и совок. В последнее время они расширили подконтрольные территории, да и людьми, присланными Христофором Ли, кто-то должен был управлять, чтобы они не наводили бессмысленный ужас на округу. Все-таки у ребят была весьма конкретная цель, распылять силы на бездумный рэкет не было времени. Поэтому Минхо с Джисоном все чаще занимались полевой работой. Скрывать приметную внешность Джисона больше не было смысла: они открыто заявляли о своих намерениях и, какова бы ни была пропорция блефа, амбициях. За то время, пока Джисон лечился, а потом помогал Чанбину в подготовке рекрутов, слухи о том, что Чамчви размазали по стенке кучку каких-то детей, изуродовав одного и убив двоих, канули в Лету. С тех пор произошло действительно много возмутительных событий, начиная с ожесточенных торговых войн «Астр» с «тамагочи» и переполоха с неожиданным альянсом контрабандистов оружия и заканчивая возмутительными убийствами, за которые был ответственен мелкий психопат, плюющий на бандитскую мораль. Поэтому, скорее всего, только самые наблюдательные и способные сопоставить одно с другим старожилы могли догадаться, что парень со сверкающей повязкой на глазу, всегда появляющийся на стрелках в компании изящного молодого мужчины с кошачьими глазами, — та самая жертва показательной расправы. Джисон долго — возможно, непозволительно долго — собирал себя по частям, принимая, привыкая и набираясь сил снова видеть себя вполне полноценным человеком. Всегда опираясь на надежное плечо Минхо, который неотступно был рядом, раз за разом напоминая о своей любви, он постепенно пришел в себя. Если бы не Чан, давший ему все необходимое время, не Чанбин, взявшийся за его физическую подготовку, не Сынмин, цинично игнорирующий его увечье, словно его и не было, не Чонин, периодически восхищенно шутящий, что Джисон отныне должен пить только старинный ямайский ром, не Хенджин, который погиб, спасая его, не… Феликс, все это время такой же по-своему заботливый, Джисон бы не смог найти в себе силы восстать из пепла. Он научился драться, окреп и возмужал, благодаря Минхо пристрелял пару пистолетов, а теперь с нетерпением ждал каждого удобного случая пустить в ход новый тесак. Первая вылазка, на которую Бан Чан экстренно отправил их с Минхо, случилась вскоре после того, как Феликс изъявил желание остаться в наркодиспансере. Была глубокая ночь, когда Сынмин с непривычной ему возбужденностью поднял всех на ноги, сообщая, что какая-то мелкая банда престарелых хмырей из трущоб пошла громить лавки ростовщиков, которых они взяли под крыло пару месяцев назад. Тогда не было времени думать, тогда люди, вверенные им Христофором Ли, отчаянно обороняли их территорию, и долгом каждого, способного драться, по мнению Бан Чана, было отправиться на передовую. Страх за Минхо толкал Джисона на немыслимые и необузданные действия, он неожиданно для себя самого умудрялся, кидаясь в самое пекло, отталкивать Минхо за какие-то ящики, щитки, загородки, всячески вынуждая его отстреливаться из сколько-нибудь надежного укрытия, пока сам пер на громилу с куском арматуры, скаля свою маленькую беличью мордочку в гримасу животного бешенства. Для первого раза тогда Джисон справился невероятно, избив до полусмерти четверть всех нападавших, притом что сам отделался лишь парой синяков и царапин. По правде говоря, он впервые переживал такой всплеск чистого адреналина, поэтому по возвращении даже не дал Минхо закончить обрабатывать его раны. Бинты и йод полетели прочь с кровати, а Минхо загнанно стонал под ним, отчаянно цепляясь пальцами за раздавшуюся вширь спину любимого, уже через несколько минут. Вскоре этот успех был закреплен. Банда с окраины запросила реванш, и на этот раз Джисон заверил Бан Чана, что они с Минхо вполне справятся сами. Джисон вернулся с победой, сдержанно выслушав похвалу Бан Чана и уже привычно запросив награду у Минхо, который, возможно, ждал этого больше, чем предполагал его возлюбленный. Шутка ли, смотреть на такого дикого Джисона, в пылу драки отражающего удары и повергая противников, и знать, что эти руки, сейчас ломающие кому-то челюсть, будут остервенело блуждать в его волосах и сминать его округлости? Потом было забавно улавливать окольными путями доходящие до их ушей слухи о том, что ударной силой новой, подминающей под себя все и вся банды, является какой-то безбашенный одноглазый отморозок. То, что Джисон считал увечьем и вечным напоминанием о его слабости, о том, как Палач безжалостно надругался над целостностью его тела, вонзив пальцы в глазницу, неожиданно стало устрашающей меткой, визитной карточкой, не предвещавшей ничего хорошего для тех, кому доводилось с ним встретиться. Когда на место прибывал «одноглазый» со своим дружком, можно было сдаваться без боя, исход был ясен. Однажды в Сеул с отчетом из Пхохана прибыл Чха Хаген. Он нервно сглатывал, вспоминая непредсказуемого мальчишку с глубоким голосом, и надеялся, что ничем не вызовет его гнев, потому что изуродованное лицо товарища до сих пор преследовало его в ночных кошмарах. Однако вместо него на встречу пришли двое других: строгий парень с холодным взглядом и его круглощекий друг со сверкающей повязкой на глазу. — Так это тебя Ликси поставил в Пхохане за главного? — оценивающе протянул тот, что был повыше. Он игриво развалился на старом замшелом кресле, которое нашлось в небольшом притоне — месте их встречи — и перевел взгляд на своего спутника. — Ты слышал эту историю, Хани? Он там облил растратчика какой-то дрянью, и тот задымился. — Шило в жопе, — хмыкнул одноглазый, привычно вытаскивая недавно подаренный тесак и разглядывая широкое лезвие. Чха Хаген не понимал, в каких отношениях эти двое с белобрысым инспектором и тем более с правой рукой лидера, тем молчаливым коренастым парнем, — казалось, они не испытывали ни йоты благоговейного трепета при упоминании этого «Ликси», — но сейчас его волновало другое: что ждет лично его? Парни перед ним, казалось, оторвались от костюмированной вечеринки или свидания и пришли выслушать отчет Чха Хагена на отвали, чтобы как можно быстрее вернуться к своим делам. Тот, что устроился в кресле, перекинув ноги через подлокотник, был в вычурной шелковой блузе фиолетового цвета, а второй — в строгом костюме-тройке. Чха Хаген, конечно, краем уха слышал, что банда, которой они подчинялись, была весьма прогрессивных взглядов, на наблюдать вживую что-то настолько сквозящее похотью между двумя парнями было непривычно. И это очень сильно отвлекало его от бдительного наблюдения за сверкающим лезвием в руках одноглазого. К счастью для Чха Хагена, отчет прошел спокойно. Несмотря на странное поведение, эти двое показались ему, как минимум, более адекватными, чем приезжавший в конце лета парень. Одноглазый спокойно выслушал пересказ отчета, пока развалившийся в кресле парень в фиолетовой рубашке бегал глазами по позициям в документах. Его отпустили с миром, как только он завершил доклад, из чего Чха Хаген сделал вывод, что парнишка, которого присылали к ним ранее, — скорее всего, что-то вроде цепного бешеного пса, которого спускают на неверных, а встреча с этими двумя — показатель того, что сейчас с Чха Хагеном как наместником в Пхохане хоть немного считаются. Хотя бы настолько, чтобы не калечить его при первой же встрече. — Нет, серьезно, ты же его постоянно выгораживаешь, — пожал плечами Джисон, покачиваясь на стуле и вертя тесак в руках, — хотя для этого нет причин. Даже если он тебе раз дал со скуки — он и палачу дал, это не показатель, как видно. Джисону на ум не приходило других причин, почему Чанбин мог бы поверить в историю Феликса. Хотя вероятность того, что его консервативный друг польстился на развратные повадки младшего, была крайне мала, а сама мысль об этом казалась полной чепухой, других объяснений просто не находилось. — Э-э-эй! — взревел Чанбин, но тут же унял эмоции, чтобы не давать Джисону возможности сыграть на этом. — Во-первых… нет, даже не так. Что ты хочешь сказать? Чанбин подождал ответа Джисона пару секунд, но, так как тот делал вид, что слишком увлечен лезвием в своих пальцах, он снова отвернулся, медленно сметая просыпавшийся порошок в совок. — Хочу сказать, что ты напрасно веришь Феликсу, — послышался ленивый голос Джисона из-за спины. — Почему это? — Чанбин не оборачивался, стараясь сосредоточиться на подметании пола и не сломать ручку метлы. — Потому что ни его словам, ни действиям нельзя верить, Бинни-хен. У него там своя атмосфера, — Джисон покрутил пальцем у виска, когда Чанбин обернулся и они встретились глазами. Они с Чанбином были знакомы так долго. Их история началась так давно, что, казалось, представить жизнь друг без друга было невозможно, но теперь они говорили так, словно виделись впервые, неожиданно открывая для себя, что человек, как бы хорошо и тесно с ним ни общался, всегда может огорошить неожиданным мнением или отличным ходом мыслей. Во сколько переделок они попадали раньше в Пусане? Сколько раз бегали от полицейских, сколько раз в конечном счете сбегали и сколько раз попадались, чтобы выйти на следующий день и начать все заново? Сколько раз на тротуаре ели лапшу из бумажных стаканчиков, заваривая ее еле горячей водой из барахлящего кулера? Это были хорошие, неосознанные, детские деньки, когда их будущее уже вырисовывалось в весьма конкретную и не самую достойную дорожку — очевидно, что ни университет, ни приличная работа, ни почтенная старость со скромными накоплениями им не светили, — но при этом по-прежнему казалось, что где-то там, впереди, еще можно будет принять правильное решение, исправить ошибки, а пока нужно жить на полную, создавать незабываемые воспоминания и радоваться каждому начавшемуся с рассвета дню. Но этого не случилось. И все их прошлые решения привели к тому, что они потеряли друга, пострадали сами, скрывались от полиции и крупнейшего бандитского синдиката Южной Кореи и с завидной регулярностью рисковали жизнью в борьбе, которую уже давно проиграли. — Мне тебе напомнить, как ты привел Минхо? — Чанбин скрестил руки на груди. Аргумент пришел ему в голову неожиданно, и теперь Чанбин был очень доволен собой. Оставалось убедить Джисона. Джисон удивленно уставился на него единственным глазом. Чанбин продолжил: — Мы знали, что он из Чамчви, он работал на них! Но мы ему поверили, и он не подвел. — Это другое! — вскинулся Джисон. — Абсолютно такое же! Знаешь, сейчас можно придумать дохрена причин, почему бы нам ему не поверить. Мы тогда буквально положились на его слова. А что если он сбежал, потому что поссорился там с любовником? Ты никогда не думал, что Минхо лжет, так ведь? Так почему сейчас уверен, что Феликс нас обманывает? — Минхо другой! Это не одно и то же! — Ты максимально предвзято относишься к нему, брат! — покачал головой Чанбин. Его раздражало именно это. Да, Феликс крупно облажался, но он поплатился за это, разве нет? Или избиение и пуля в грудь — это недостаточное искупление его ошибки? — Думаешь, я в восторге оттого, что Ликс теперь — давалка Чамчви? Нет! И я тоже нихрена не понимаю в его морали. Он рыдает по ночам и зовет Хенджина, хотя них*я не раскаивается в том, что раздвигал ноги перед палачом, это нормально разве? — Конечно, нет! — вставил Джисон, надеясь вразумить Чанбина. — Но за полгода ничего не случилось! У Минхо и то был испытательный срок меньше, а мы только познакомились. А Феликса мы сколько уже знаем? Что, ты хочешь сказать, он переметнулся к ним? Зачем ему тогда возвращаться? Сознаваться? Терпеть наши подозрения? Жил бы сейчас припеваючи где-нибудь в шикарном пентхаусе с этими ушлепками, 24/7 под наркотой и со стояком! — при этих словах Джисон нервно усмехнулся, не спуская глаз с воспламенившегося Чанбина. Тот, заметив это, недовольно шагнул вперед. — Что, или ты думаешь, он действительно хотел бы такой жизни? — Мне плевать, какой там жизни он хотел! — возмутился Джисон, на секунду представив Феликса игрушкой в извращенной семье палача. — Думай, что хочешь! — Это тебе я советую головой подумать! Если для тебя наше братство что-то значит, то посмотри правде в глаза: для Феликса мы тоже значим больше, чем просто банда, как и для каждого из нас! Он свой, твою мать! Джисон недовольно фыркнул. Конечно, слова Чанбина звучали убедительно. Но недостаточно. Не для него. Чанбин вообще удивлял Джисона в последнее время: он не стал отрицать ничего из того, что Джисон сказал о возможности их связи с Феликсом. Так это правда? Он же буквально ткнул пальцем в небо. Что же получается, у Феликса действительно какие-то особые феромоны, что он использует их для усмирения врагов и укрепления отношений с союзниками? И это Чанбина-то он смог захомутать? Чанбина, который при любой возможности подначивал их с Минхо и демонстративно предлагал им двоим уединиться уже где-нибудь, чтобы не мозолили глаза? Вот так шутка! Этот разговор вел в никуда. Меньше всего Джисону хотелось узнать, что Чанбин так же ослеплен Феликсом, как им был ослеплен Хенджин. Все ведь знают, к чему это привело. Был ли Хенджин счастлив в последние месяцы своей жизни? Этот человек действительно заслуживал хоть немного нормального обращения после всех тех ужасных лет, но вместо этого получил на свою беду Феликса, избалованного мажорика, который самоутверждался за его счет, а потом пользовался его добротой и искренностью. Сейчас, когда прошло время, Джисон не мог вспомнить ничего хорошего, что они сделали для Хенджина, кроме того, что Бан Чан вытащил его из того ужасного места. Вытащили, чтобы он тут же угодил в цепкие пальчики похотливого Феликса, который теперь простер свои ручонки в сторону Чанбина? Джисон, пережив все, что ему пришлось пережить за эти годы, уверился в том, что хотя бы немного научился понимать жизнь и разбираться в людях. Последние события, как ему казалось, пролили свет на истинный облик Феликса. Он, как паразит, присасывается и берет то, что ему нужно: доверие Бан Чана, любовь Хенджина, заботу Чанбина, снисходительность Сынмина, принятие Чонина и даже благодушие Минхо. Чем он их всех так очаровывает? Неужели никто действительно не понимает, что грустные глазки и осунувшееся личико могут быть частью представления? Почему все так спокойны и… добры? Джисон оправил повязку на глазу. Опасно быть добрым, он это знает. Он за это уже поплатился.

***

После разговора с Бан Чаном Феликс, наконец, добрался до своей комнаты. До своей пустой, холодной, одинокой комнаты, в которой даже не завелся уютный запах обжитого. Он присел на корточки напротив урны, словно не хотел говорить с ней свысока, и вгляделся в блестящую белизну фарфора, на которой было выведено «Хван Хенджин» и годы жизни. Весь его любимый Хенджин теперь умещался в этот пузатый сосуд, все, что заставляло сердце Феликса ныть, а душу — стремиться к лучшему, теперь покоилось там. Он погладил ладошками белую поверхность и тихонько заговорил. Рассказывать Хенджину о новостях стало привычкой: — Представляешь, я встретил его! Я спросил его, он сказал, что это не он приказал убить тебя! Такое облегчение! Джинни, — Феликс виновато подался вперед и прижался щекой к холодному фарфору. — Я скучаю, малыш… Ты хотел бы, чтобы я отомстил, м? Конечно, ты уже ничего не хочешь! А я… Хотел бы я отнять палача у Пак Чимина так же, как он отнял тебя у меня! Но я не хочу его убивать. Это так глупо, да? Мне кажется, что мы с ним похожи… А-а-а-а! Я бред несу! Феликс опустошенно уставился на фотографию, но она хранила молчание. — Может быть, он играет со мной? Бан Чани-хен, наверное, прав. Слишком странно, что он дал мне спокойно уйти. Он даже повернулся ко мне спиной! — Феликс потыкал пальцем бочок урны. — Так опрометчиво! Он мне поверил, поэтому я тоже должен ему поверить, так ведь? А-а-а-а-а! Я запутался! Он ведет себя слишком странно, он точно смеется надо мной! — он взъерошил волосы на голове, стукаясь лбом о сидение стула. — Но он как будто заботится обо мне? Бред, да? Или ему жаль меня? Наверное, он считает, что я должен оскорбиться, да? Потому что он смотрит на меня свысока? Какой глупый! Разве я в том состоянии, чтобы оскорбляться? Как я могу, когда он единственный, с кем я могу сейчас нормально поговорить? А-а-а-а! Твою мать, ну что за дичь! Я «нормально говорю» с палачом! Ли Феликс, ты сбрендил! — Феликс отстранился от стула, чтобы не смахнуть останки Хенджина на пол, и прислонился к кровати, нервно ударяясь затылком по матрасу. — Он согласился на еще одну встречу. Что если Чани-хен прав и это ловушка? Он убьет меня? Прикажет застрелить из-за угла так же, как они убили тебя? Нет, я не заслуживаю такой быстрой смерти, наверняка грозный палач Чамчви не оплошает, придумает что-нибудь поизощреннее. А знаешь, что? — он снова повернулся к черно-белой фотографии. — Ребята только скажут, что так мне и надо было! Это будет лучшая смерть из всех доступных, самая логичная. Ошибкой было уйти от палача живым, а теперь я смогу исправить эту ошибку! Феликс с больным упоением думал о том, какую участь может уготовить ему палач. В его воображении разворачивались кровожадные картины, от которых мороз шел по коже, но Феликса и так знобило почти постоянно в последнее время. Кроме тех нескольких минут, когда он курил у входа в магазинчик. И когда жался к руке палача. — Позорище, ну какое позорище, — завыл Феликс, утыкаясь лицом в локти, сложенные на коленях. — Ну нахрена он мне это позволил, он ненормальный? Конечно, Чани-хен подумал, что я пургу несу! Что ему нужно, что он так относится? Еще и про отца сказал… Зачем он это все? Дразнит меня? Нет, он точно ничего не сможет сделать папе, больной ублюдок! Так хочется, чтоб его наизнанку вывернули? Боже, да ему бы жить в глуши, сажать рис по колено в воде и кормить бродячих котят, а не вот эту херню творить… Феликс вытащил из переднего кармана-кенгурухи смятую пачку чипсов, наполовину пустую, и, яростно зашелестев, принялся запихиваться острыми кукурузными обломками.