Часть 2
11 января 2022 г., 16:45
У ворот Петька рванулся так, что затрещала рубашка, но батя держал крепко. Он втащил пьяного сына во двор и презрительно рассмотрел изъятую бутылку:
— Ну, конечно. Гаже ничего не нашли.
Петька вдруг обиделся за свой выбор вина. Он вообще чувствовал себя оскорбленным! Мало того, что только начавшееся веселье так бесславно прервалось, так еще и за шиворот... его — взрослого человека! Уязвленная гордость подсказывала, что отца нужно пнуть — он даже попытался, но ноги слушались плохо. Тогда он открыл рот, чтобы высказать все, что наболело, но вдруг слова в горле застряли. Петька побледнел.
Батя сказал: «Понятно», повернул сына боком, и тут азербайджанский нектар рванулся, наконец, наружу. Струя крепленого вина била из Петьки мощно, как из брандспойта. Куры со двора в ужасе разбежались. Мальчишка согнулся пополам, закашлялся. Батя одной рукой придерживал его за шиворот, а второй осторожно страховал поперек живота:
— Ничего, сынок. Ничего. Давай-ка еще разок!
Петька замотал головой, но тут же зарычал, как лев — организм с батей согласился и выдал вторую порцию.
— Отдохни, дорогой. — Отец усадил Петьку на завалинку.
Вкус во рту был отвратительный — будто ржавых гвоздей насосался. Вся радость и легкость опьянения разом улетучилась. Петьке было плохо: голова кружилась, в глазах двоилось, тело не слушалось — он хотел было встать, но огромная неведомая тяжесть придавила его к завалинке.
— Назад больше не просится? — батя, посмеиваясь, протянул Петьке кружку воды.
Мальчишка взял кружку трясущимися руками, осушил залпом, глянул на отца. Тот улыбался. Петьку батино веселье зацепило. В нем вообще вдруг всколыхнулись старые обиды: горькие мысли всплыли в мутном сознании, пьяно толкались. Он посмотрел на батю прищурившись:
— Ты... ты знаешь, что...
— Не надо, Петь. Потом поговорим. Сначала спать. — Отец взял его под руки, помог встать и повел домой.
***
Продрых Петька долго — до следующего утра. Сны ему снились странные: всё он то проваливался куда-то и падал, падал, то кружило его и вертело, как на каруселях. Спал долго, а проснулся хмурый. Он умылся, выпил с жадностью целое море воды. Перед отцом было ужасно стыдно: и за вино, и за вчерашний кураж, и за то, что чуть не наговорил ему лишнего. Или наговорил? Вспоминалось всё как-то нечетко. Отец, впрочем, не томил: — Ну, что, сынок, сейчас потолкуем или после завтрака? — Может простишь? — Петька в глаза бате не смотрел, подошел и ткнулся лбом ему в грудь. — Прощу, конечно. — Батя похлопал его по плечу, чуть отстранил и стал снимать ремень. — Нешто я тебя не прощал когда-то? — А без ремня не простишь? — уточнил Петька. — Через годик-другой и без ремня простил бы, — вздохнул отец, — а теперь не могу. Рановато. Петька кивнул, расстегнул штаны, поплелся к дивану, улегся. Отец оглядел голую задницу: синяки с прошлого раза давно сошли. Вот ведь пропасть — тяжко было тогда, после прошлого-то раза! Долго он тогда душу себе грыз. Петька вроде бы и отнесся с пониманием, сильно не сердился, да самому-то тоже было муторно: сына любимого ремнем драть — работка поганая! Ремень батя перехватил повыше, чтоб петля покороче стала, стегнул — хлопнуло звонко, Петькин зад в ответ дернулся, полоса порозовела. Петька под первыми ударами мычал, терпел смирно. После третьего начал ерзать: — Ууй! Батя лупил молча, следил, чтоб аккуратно да не сильно. Жалел парня, и так, небось, совесть мучает. — Ой! — Ремень-то широкий, а задница узкая, с пятого удара вторым слоем пошло. Петька под ударами шипел, как гусь. После десятого удара зад Петькин уже засиял ровным светом, как небо на заре. Отец решил, что хватит. Лучше недобор, чем перебор, да и повод-то ерундовый: подумаешь, любопытно стало пацанам. Мальчишка поглядел с дивана удивленно: — Всё что ли? Батя не удержался и в ответ приложил еще разок крепенько — как тропинка поперек холмов нарисовалась. — Ааай! — Петька взвизгнул. — Хватит или еще? — усмехнулся батя. — Хватит! — Ну, пошли завтракать, тогда.***
Ели молча. После завтрака Петька пошел посидеть на завалинке. Задница побаливала — давал о себе знать тот самый одиннадцатый удар, на который батя его развел по-глупому. «Обидеться, что ли?» — раздумывал Петька. Обидеться — это можно. Батю обидой хорошо пронимало, если на пару дней надуться и не разговаривать, так здорово нервничать начинал, сам не свой ходил, приглядывался да подластивался: то кусок повкусней положит, то школу предложит прогулять, то на рыбалку позовет, то деньжат подкинет. А уж если на недельку обидеться, то, глядишь, и посерьезней что-нибудь выгорит: велосипед, например. Впрочем, Петька этим не увлекался, если и обижался — только по делу. А сейчас обижаться было вроде бы и не на что, по справедливости получил. Батю Петька любил, хоть ремнем от него и доставалось. Да и стыдно было сегодня, неловко как-то, за пьяное свое поведение. С отцом, правда, уже рассчитались, а все равно не по себе. Так что он решил не обижаться. Отец сел рядом, приобнял Петьку за плечи: — Голова болит? — Нет. — А задница? Петька в ответ чуть дернул плечами. — Уж десяточек-то заслужил, как не крути, — отец обнял его покрепче. — Сердишься? Петька потряс головой: — Бать? — начал он осторожно. — Я тебе вчера ничего не наговорил? — А было что сказать? — отец посмотрел внимательно. — Да нет. Так... — Не наговорил. — Отец посмеялся. — Ты, Петька, не торопись взрослеть. Успеешь еще. — Угу! — Это я на счет вина! — Уточнил батя. — Штопор-то посеяли? Петька пожал плечами. — Хорошая была вещь. — Кивнул отец. — Придется теперь в трезвенники записываться. И тебе, брат, заодно! — Дядя Яша Степку тоже, наверное, выдрал... — Буркнул Петька. — Хорошо бы! Не одному же тебе страдать! — Усмехнулся батя. И добавил, — Вот вы, мальчишки, дурачье смешное. — Можно я к нему схожу? — Сходи. К обеду только не опаздывай!
