Звезды сходятся, не так ли?

Джульетта чувствует, что что-то не так. Все выглядит как обычно — Мирабель весело сбегает по лестнице, громко желает всем доброго утра, обнимает-целует-обнимает, рассыпает вокруг себя искры хорошего настроения и радости… Но не подходит к Бруно. Садится на стул, с аппетитом принимается за завтрак, ведет себя как обычно. Слишком обычно. Бруно слишком пристально смотрит в свою тарелку, но не выглядит удивленным. Скорее, отрешенным и задумчивым. Тоже как обычно. А дальше Джульетта замечает и другие мелочи. Они больше не ходят вдвоем на рынок. Мирабель больше не касается дяди — даже случайно, даже ненароком. Однажды и вовсе выгибается, будто пальмовый лист на ветру, лишь бы не задеть его боком. Правда, при этом чуть не роняет горячий чайник, зарабатывает обжигающе-уничижительный взгляд Альмы, но улыбка не исчезает с ее круглого лица. Они больше не сидят рядом на диване, не обмениваются взглядами или улыбками. Материнское сердце бьет тревогу. — Ты что-то предсказал ей? — спрашивает она у брата, приперев его к стене. Она никогда не боялась Бруно, ни ее детям, ни ей самой он не предсказал ничего дурного, и помнит она его еще мальчиком — веселым и непосредственным, как и все дети. Помнит красивым юношей — да, она гордилась братом и не понимала, где глаза у всех девчонок в общине, что они обходят его по широкой дуге. Помнит, что он был готов уйти из семьи, лишь бы защитить ее дочь, и за это, пожалуй, она вечно будет ему благодарна. Но сейчас Джульетта чувствует страх. Бруно качает головой. — Никаких предсказаний, hermanita. Просто… я старый скучный дядюшка. — То есть, ты только что назвал меня старушкой? — притворно охает она и Бруно смеется. Это такой редкий звук, что Джульетта даже теряется, а затем улыбается в ответ. Сердце слегка успокаивается, но нужно еще одно подтверждение. И она спрашивает у дочери: — Дядя Бруно ничего тебе не говорил? — О чем? — Мирабель смотрит с самым невинным выражением лица. Джульетта слегка щурится, но не видит двойного дна. — О его… предсказаниях. — Нет, мама, ну что ты! — Мирабель искренне улыбается, и материнское сердце окончательно успокаивается. Возможно, все на самом деле не так, как выглядит — что между ними пробежала черная кошка, неся на хвосте раздор.

***

Камило сегодня именинник, и в доме с самого утра царит хаос. Но Альма смотрит на это с благосклонной улыбкой, и не сердится, даже когда он превращается в нее и с горделивой осанкой дефилирует по верхней террасе. Мирабель хохочет, когда он превращается в ее копию и замирает, когда он становится дядей Бруно. — У-у-у, смотри-ка, у меня крысы в волосах, — зловеще тянет он. Настоящий Бруно слегка закатывает глаза, стоя в тени и улыбаясь краем рта. Мирабель смотрит на него, смотрит на Камило, и вдруг повисает на шее у кузена с веселым воплем: «Поздравляю с днем рождения!» Она целует его в щеку, но смотрит на Бруно. И от этого по хребту бегут мурашки. На этот раз ему не отвертеться от участия в празднике — Джульетта хватает его за одну руку, Пеппа, сменившая гнев за его отсутствие на свадьбе дочери на милость, за другую, — и вдвоем они его тянут в город. Там уже шумно, там танцуют и поют, там в центре веселья — Камило, лучший шут, идеальный доппельгангер, у него нет отбоя от девушек, жаждущих танцевать с ним. Исабель танцует вроде бы с одним из его приятелей, но если присмотреться — одна, а хищная лоза, стелющаяся у нее под ногами, обеспечивает защиту от слишком длинных рук нынешнего кавалера. Мирабель отплясывает с еще одним другом Камило — Игнасио, и они кажутся на редкость… гармоничной парой. Джульетта мечтательно улыбается, явно уже мысленно примерив на дочь свадебное платье, а Бруно очень хочется предсказать этому Игнасио сломанную челюсть. Настолько, что он не выдерживает до конца танца и возвращается в Каситу. Он понимает, что все идет так, как надо. Мирабель должна найти себе хорошего парня, который станет очередным членом семьи Мадригаль, она станет прекрасной женой… На этом его мысли сбиваются в сторону, и он останавливается, будто врезавшись в стену. Он не хочет, совершенно не хочет думать об этом, но все равно думает. Он пытается представить Мирабель в свадебном платье рядом с Игнасио. Жгучее желание предсказать ему сломанную челюсть сменяется не менее жгучим желанием предсказать ему сломанные руки и ноги. Бруно делает глубокий вдох и выдох, заставляет себя сдвинуться с места, когда новая мысль взрывается у него в голове, словно залп фейерверка. У них ведь будут дети, так? А дети не растут в огороде, их не приносит первым лучом рассвета… Он понимает, что в своих размышлениях погрузился куда-то не туда, но круто разворачивается на месте и идет обратно. Очень быстро идет, так, что даже ветер в ушах свистит. Мирабель все еще там, все еще с этим Игнасио, они обмениваются поклонами, а музыканты уже начинают играть галерон. В кои-то веки Бруно устраивает своя репутация чудовища и вестника несчастий — Игнасио бледнеет и отшатывается в сторону, стоит ему заметить его приближение. Если у тебя есть сестры, ты научишься танцевать, даже если ты этого не захочешь. Он помнит каждое движение так, словно только вчера Пеппа и Джульетта поочередно отдавливали ему ноги, чтобы не ударить в грязь лицом во время танцев с кавалерами. Мирабель танцует… лучше чем они. Они кружат вокруг друг друга, расходятся, выбивают звонкий ритм от мостовой, снова сходятся. Он не может разобрать выражение на ее лице — что это, злость? Смущение? Испуг? Радость? Все сразу? Танец подходит к концу и лучшее, что сейчас может сделать Бруно — сбежать. Он видит недовольство в глазах матери, удивленный взгляд Джульетты, легкое недоумение Агустина и ретируется. По дороге домой он старательно стучит по всем деревянным предметам и бросает соль через левое плечо. Просто нужно снова запереться в своей башне и не высовываться оттуда. Никогда. Так он никому не создаст проблем. Его план работает идеально. Он сидит день, другой, третий… По ночам он пробирается на кухню, где Касита заботливо приоткрывает для него печь с ужином, который ему оставляют. На четвертый день он решает заглянуть в будущее — просто, чтобы убедиться, что Игнасио отстанет от Мирабель… ну или напротив, окажется ее истинным избранником. Будущее тот еще hijo de puta, знаете ли. Песок взлетает в воздух, заворачивается вокруг него плотным куполом. И Бруно видит Мирабель — что-то беззвучно кричащую, бьющую дверь кулаками. А затем Мирабель приставляет к руке осколок…чего-то, и Бруно рвется вперед, чтобы остановить, чтобы перехватить ее руку, но видение сменяется. И он видит самого себя, сидящего у входа в какую-то пещеру. А напротив — вся семья Мадригал и почти все население города, с очень… недоброжелательными лицами. Замечательно. Это видение Бруно не просто разбивает, он его почти превращает в песок, не обращая внимания на порезы, и только потом замирает, обхватив голову. Что он наделал? Что он сделает?! «Брунитто, hijito, почему ты никогда не предсказываешь чего-нибудь хорошего?» — он слышит голос матери словно наяву. Он окружает себя солью и обломками дерева. Думает, что еще неплохо было бы стащить к себе в башню все столовое серебро. На всякий случай. На пятый день он слышит шаги по песку. Он не обладает волшебным слухом Долорес, но в царящей тишине даже он способен расслышать легкий шелест и тихое ворчание себе под нос. Он сидит, погрузив руки в песок и ждет. Шаги стихают у двери в верхнюю комнату, и он закрывает глаза. «Пожалуйста…» — думает он, и не знает, как закончить эту фразу. «Пожалуйста, пусть она войдет? Пусть она сбежит? Пожалуйста, пусть меня поразит молния и я превращусь в кучку обугленных костей?» — да, этот, последний вариант ему нравится больше всего. Дверь открывается с тихим поскрипыванием, и у него перехватывает дыхание. Мирабель идет по песку, садится за ним и прижимается лбом к его спине. — Я по тебе скучаю, — говорит она. Ее руки обхватывают его грудь. — Tio Бруно, вернись, а? Милая моя, хочет он сказать. Милая моя, беги отсюда, потому что от меня и впрямь одни несчастья. Но он молчит, потому что горло, кажется, забито песком. Мирабель вновь прижимается к его спине, тихо всхлипывает и разжимает руки. — Это из-за меня, правда? Я виновата в том, что ты снова тут, один?.. — тихо спрашивает она. И тут его, наконец-то прошивает осознанием, что тогда, десять с лишним лет назад, он ее не защитил. Он просто сделал ее той самой черной овцой в отаре, на которую сыпятся все камни. «Кто виноват? Бруно. А кто виноват теперь, когда Бруно ушел? Ответ очень прост — Мирабель». Он успевает чудом, на последних секундах — развернуться и схватить ее за руку. — Ты не виновата, — говорит он, пытаясь наскрести в себе хоть десятую часть убедительности Альмы. — Ты никогда и ни в чем не виновата. Если бы он мог, он бы сказал: «Mi querida, ты не виновата в том, что твоя бабушка, а моя мама, человек с тяжелой судьбой, который так боится за семью, что не в состоянии кого-то отпустить. А что привязывает лучше, и надежнее, чем вина? Любовь может уйти, страх может уйти, а чувство вины не денется никуда» Он бы сказал: «Она боится любить кого-то, потому что боится потерять — снова, как это было с твоим дедушкой Педро» Он бы сказал все это и что-нибудь еще, если бы мог — потому что горло перехватывает, и остается только обнимать Мирабель. Они сидят на песке, вцепившись друг в друга. Две черные овцы совершенной и сияющей семьи Мадригаль. — Все будет по-прежнему? — спрашивает Мирабель, уткнувшись носом в его плечо. — Да. — И ты выйдешь из своей башни? Пожалуйста… Бруно кивает. Мирабель радостно, действительно радостно улыбается и обнимает его еще крепче. Может, это и не совсем нормально, но совершенно точно невинно.