Звезды сходятся, не так ли?

В семье Мадригаль, наконец-то, затишье и покой. Долорес становится все круглее день ото дня, сейчас ее чуткий слух сосредоточен исключительно на том, что творится внутри, и Камило с облегчением заявляет, что наконец-то может смело приглашать друзей к себе в комнату, не опасаясь своей слишком любопытной сестрички. Альма и Исабель мирятся, а Луиса, краснея, представляет им своего парня — Антонио, и Джульетта и Агусто чуть ли не прыгают до потолка, радуясь за свою дочь… — Теперь только Мирабель остается нас порадовать, — мечтательно вздыхает Джульетта, с нежностью глядя на свою младшую, самую необычную, самую особенную дочь. А та сидит на диване рядом с Бруно, и на мгновение материнское сердце дергает неясная тревога — что-то странно-напряженное читается в их позах, словно они стараются держаться одновременно и подальше, и поближе друг к другу. Но ее отвлекает вопрос Луисы о том, когда можно будет устроить помолвку, и не будет ли это выглядеть слишком поспешным… Джульетта погружается в объяснения, а затем, вспомнив еще кое о чем, зовет своих девочек — кроме Исабель, которая уже беседовала об этом с Альмой — в собственную спальню. — Луиса, — Джульетта слегка волнуется, переплетает пальцы и не знает, куда и как смотреть. В свое время точно так же нервничала и сама Альма, а они с Пеппой сидели, незаметно подталкивая друг друга локтями и стыдливо хихикая. Что ж, только став матерью понимаешь, что испытывали твои собственные родители… — Ты же знаешь, что после свадьбы появляются дети, верно? — Наша кузина Долорес тому подтверждение, — кивает она. На крепких щеках виден легкий румянец, Мирабель сидит, низко опустив голову. Возможно, она слишком торопит события с младшей дочерью, но Джульетта предпочитает разделаться с неловким разговором за один раз. — Так вот, девочки… ох. Чтобы дети появились, мужчина и женщина должны не просто спать в одной кровати, они должны… Джульетта с тревогой смотрит на Мирабель, которая почти сложилась пополам, пряча смущение. К концу беседы и Луиса тоже красная, как спелый томат. — То есть… обязательно будет больно? — тихо спрашивает она, машинально напрягая мышцы, будто уже сейчас готовится терпеть, сцепив зубы, ради блага семьи. — В первый раз — почти всегда, — поспешно говорит Джульетта. — Но когда твой… муж тебя любит, он сделает все, чтобы тебе в этот момент было легче. — Кажется, я поняла, почему Исабель отказывается выходить замуж, — задумчиво говорит Луиса, и они все смеются над незамысловатой шуткой — может, слишком громко и натянуто, лишь бы скрыть нервозность. — Ну, Долорес не казалась слишком уж несчастной на утро после свадьбы, — вспоминает Мирабель, желая поддержать сестру. Внутри что-то странно сжимается, будто туго затянутая пружина, когда после завершения этой беседы они все выходят из маминой комнаты, и она случайно видит Бруно.

***

Ему кажется, что над домом нависла грозовая туча — и на сей раз дар сестрички Пеппы тут не виноват. Каждое утро он просыпается, ожидая, что на его голову падут гром и молнии, но все удивительно тихо. Однажды Джульетта уводит Мирабель и Луису в комнату, и спустя пару часов все трое возвращаются нервно хихикая. На щеках Луисы красные пятна, Джульетта выглядит так, словно только что самолично построила дом при помощи овощечистки и кухонной лопатки, а Мирабель старательно смотрит в пол. «Не думай об этом» — говорит он себе. Однажды в дом вваливается Камило с приятелями и подругами, и он с какой-то глухой злостью замечает Игнасио. И то, как Игнасио смотрит на Мирабель. Знает, что должен радоваться, потому что Мирабель заслуживает хорошего парня, который бы любил ее не потому, что у нее есть какой-то расчудесный дар, а потому что когда она улыбается — в мир приходит солнце, потому что она трудолюбивая, неунывающая, искренняя, готовая прийти на помощь каждому, смотрящая в самую суть вещей… Потому что она — Мирабель, она сама по себе чудо. Он сгибается, обхватывая голову. «Кажется, ты пропал, amigo» Он забирается в свою башню, борясь с желанием все-таки заглянуть в будущее. Потому что если увидит, что Мирабель счастлива с Игнасио — он точно схлопочет разрыв сердца, а если увидит, что Игнасио как-то ее обидит в будущем — то тогда парню несдобровать. Внутри словно и вправду черная дыра, высасывающая свет. Мир кажется пепельным, выцветшим, мертвым… как песок вокруг. «Так будет лучше» — твердит он себе. «Ты же не думал, что у этого чувства, которое ты даже назвать боишься, есть будущее?» «Ты же не хочешь, чтобы с ней что-то случилось?» Нет, вот этого он совершенно точно не хочет. Он слышит ее шаги и замирает, вцепившись в колени заледеневшими пальцами. «Остановись. Поверни назад. Не делай этот шаг, оставь свою жизнь чистой и светлой, не приближайся ко мне» Песок ластится к ее ногам, словно бездомный кот, истосковавшийся по теплу. Он чувствует ее руку на плече и понимает, что проиграл эту битву. Да что там — он проиграл войну, время поднять белый флаг, обернуться и посмотреть в глаза своей судьбе. В ее очень решительные, хоть и немного испуганные глаза. Его первый раз был так давно, что даже уже и не вспомнить. Он и не помнит — ни имени той девушки, ни каких-то особых примет. Тогда у него вообще все плыло перед глазами — почти как сейчас. А вот тело неожиданно вспоминает, что и как нужно делать, как прикасаться, куда прикасаться, чтобы с ее губ сорвался короткий вскрик, чтобы глаза распахнулись удивленно и радостно. Он действительно хочет остановиться на этом, пройти по краю, как бы не манила шелковая кожа под губами, как бы не дурманило голову учащенное дыхание, как бы не пьянили поцелуи в горло — откуда она вообще знает, как ему это нравится? Он хочет остановиться, но Мирабель пытливо смотрит в глаза и спрашивает прямо: «Ты же не спишь прямо на песке?» Он почти готов молить небеса, чтобы они послали огненный дождь или хоть что-нибудь равносильное, чтобы его остановить, потому что сам он не может. И не хочет, сказать по правде. Не сейчас, когда его практически затаскивают в кровать. Не сейчас, когда Мирабель снова и снова целует его в горло, доводя почти до беспамятства. Он перехватывает ее слишком смелые руки, прижимает их к кровати. Целует сам, чувствует, как бьется пульс под кожей, ведет рукой ниже — и останавливается, не переступая границ. — Ты точно этого хочешь? — говорить действительно сложно, потому что кровь гремит в ушах, перед глазами словно колышется песочное марево — он не смотрит в будущее, они творят его сейчас сами, вдвоем, и время струится вокруг них. Ее ответное: «Да!» оглушает; его, наверное, слышно во всем Энканто… Пускай. Он касается ее пальцами, и Мирабель выгибается, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых читается: «еще!» Он ласкает ее до тех пор, пока с губ не срывается крик, чувствует, как ее ногти впиваются в плечо — и только благодаря этой боли он еще может цепляться за остатки здравого смысла. Которые разрушаются, словно песочные замки от ветра и моря, когда она тянет его на себя, к себе. «Пожалуйста» — говорит она срывающимся голосом. «Пожалуйста, Бруно» Не tio. Не дядя. Mi corazón, я для тебя сорву Луну с неба. Он следит за выражением ее лица, стараясь быть действительно осторожным, стараясь не причинять слишком много боли — спасибо, всестороннее образование, полученное посредством пророчеств, сплетен, осторожных и туманных рассказов матери и случайно подслушанной беседе Джульетты и Пеппы (и за последнее ему до сих пор стыдно, хотя теперь в списке его грехов есть кое-что гораздо серьезнее). Мирабель так крепко сжимает его руки своими пальцами, что у него, наверное, останутся синяки. И это не плохо — ведь нечестно, что только ей сейчас больно. Она слабо вздыхает, расслабляясь, смотрит на него — и неуверенно улыбается. Бруно улыбается в ответ, целует в щеки, в мокрые глаза, чувствуя слезы на ресницах, в искусанные до крови губы. Осторожно двигается — и теперь его черед удивляться, когда Мирабель легко двигает бедрами навстречу, ловя ритм этого вечного танца жизни. Бруно чувствует ее жар, как она стонет его имя раз за разом, прижимаясь пересохшими и растрескавшимися губами к его губам — и сам твердит ее имя, словно молитву. Он изливается себе в ладонь, пока Мирабель обнимает его за плечи, целует, впитывая его дрожь. Это абсолютная противоположность слову «невинность». И абсолютная противоположность определению «нормальность». В голове пусто. Настолько пусто, что даже становится жутко. Он боится смотреть ей в глаза, потому что осознание того, что он сделал, наваливается на спину словно ягуар. И терзает с такой же звериной яростью. — Можно я… — Мирабель сглатывает, поводит голыми, зацелованными плечами. — Можно я пока тут побуду? — Конечно, — он находит в себе силы улыбнуться. Мирабель снова улыбается — уже смелее, тянется к нему, обнимает за плечи — и он ложится рядом, осторожно, чтобы не задеть. Она, кажется, дремлет — и на губах у нее нежная улыбка, она доверчиво прижимается к нему в этом полусне. — Mi vida. Mi amor. Сейчас он может это сказать. Пусть и шепотом, который почти не слышен за ее дыханием. Черт побери, он сочинил примерно сотню сценариев для теленовелл, пока торчал в стенах дома. Он имеет право быть слегка сентиментальным. Песка в их часах остается совсем мало.