Звезды сходятся, не так ли?

Они осторожны так, как могут быть осторожны два человека, связанные не самыми одобряемыми в обществе отношениями. Он знает, что в некоторых, исключительных случаях Папа Римский смотрит сквозь пальцы на такую связь и дает разрешение на брак, но Папа Римский далеко, а Мать Мадригаль — близко. И она это точно, абсолютно точно, совершенно точно не одобрит. Мирабель спасает ее способность все переживания таить в себе. Она столько лет прожила, держа улыбку, не расстраиваясь и не плача, даже когда ей в лицо говорили: «Ты лишняя, ты мешаешься, ты не особенная, ты обычная», что сохранять видимое спокойствие у нее получается лучше, чем у него самого. Он не знает, в какой именно момент Альма начинает что-то подозревать. Замечает ее внимательный взгляд, который скользит от сына к внучке, и обратно. Замечает упрямую складку на лбу. Замечает ее возросшую любовь к Мирабель, которая выражается в том, что теперь абуэла почти все время проводит вместе с ней. Кто еще не одобряет, так это Касита. Она норовит стукнуть его неожиданно распахнувшейся дверцей шкафчика, случайно убрать ступеньку из-под ноги, или вздыбить плитку под его шагами, чтобы он запнулся и полетел носом вниз. Он не ропщет — заслужил. В семье, однако, на них не обращают внимания. Сестричка Пеппа готовится стать бабушкой, отчего над ее головой периодически идет снег, Джульетта готовится к помолвке Луисы, Долорес с трудом ходит, нервничает и периодически начинает рыдать, потому что слышит, как в подвале родились крысята, и они так жалобно зовут свою мамочку, и Антонио тут же мчит на выручку несчастным крысам, чтобы любимая сестричка не плакала. Мужчины семьи Мадригаль стараются почаще бывать в городе, чтобы не попасть под горячую руку своих любимых жен, Исабель, отрешенная и погруженная в размышления, создает причудливые композиции из кактусов, росянок и орхидей… Удивительное свойство семьи Мадригаль — находится вроде бы вместе, но в то же время порознь. Мирабель находит себе занятие — она рисует свадебные платья для Луисы, обсуждает их с сестрой, добавляет или убирает разные детали, вроде бантиков на рукавах или шелковой ленты по вороту. Они обсуждают эскизы громким шепотом, склонившись друг к другу за столом, как будто они снова дети, устраивающие шалости. — Мирабель, — голос Альмы необычайно мягок. — Ты так много делаешь для нас в последнее время, милая. «Она всегда это для вас делала, мама, просто вы этого не замечали и принимали как должное» — хочет сказать он, но молчит, только стискивает в руке вилку. Мирабель широко улыбается, поправляет съехавшие к кончику носа очки. — Мне не трудно, — весело говорит она. «Тебе трудно, порой по ночам ты плакала во сне — а может, и наяву, от усталости и обиды» Но зато сейчас она по ночам не плачет, он это хорошо знает — потому что некоторые из этих ночей они проводят вдвоем… и это явно не та тема, которую нужно вспоминать за семейным ужином. Он запивает застрявший в горле кусок и внимательно слушает мать. — Так как Джульетта полностью погрузилась в заботу о помолвке нашей милой Луисы, — короткий, почти доброжелательный взгляд, и он видит, как Джульетта и Луиса синхронно съеживаются, стараясь спрятаться от любящего взора абуэлы, — я взяла на себя смелость поговорить с бабушкой Игнасио… Вилка выворачивается из его пальцев и падает на пол Каситы с оглушительным звоном. — Да, Брунитто? — Альма смотрит на него, но забывает, что он уже выработал иммунитет к этим взглядам и тонким, едва слышным ноткам неодобрения в ее голосе. — Совершенно случайно я видел его будущее, — говорит он, подпирая голову ладонью. Над столом повисает неслышное: «О нет, опять этот Бруно!». Над головой Пеппы медленно собираются облака. — И что же с ним случилось? — взгляд Альмы становится острым, будто нож. В разговор неожиданно вмешивается Исабель: — Он упал на туниллу. Десять раз подряд. — И откуда же она тут взялась? — теперь Альма смотрит на нее. Исабель нежно улыбается и пожимает плечами. — Случайно выросла у него на пути. Мирабель громко кашляет и обводит взглядом всю семью. — Спасибо, бабулита. Я очень рада, что ты обо мне заботишься, — она улыбается искренне и тепло, и напряжение, сгустившееся было в воздухе, рассеивается. Над головой у Пеппы — чистое небо. — Но я не думаю, что Игнасио… тот, кто мне нужен. — Он из достойной семьи, дорогая. И, по словам бабушки Игнасио, он говорит о тебе очень много хорошего. — Камило, признавайся, ты что, становился мной, чтобы с ним флиртовать? — спрашивает Мирабель в шутку, но реакция Камило очень… необычная. С громким: — Больно надо мне рядом с парнями крутиться! — он вдруг вылетает из-за стола. Над головой у Пеппы черная туча, рокочущая громом. — Это была очень… неудачная шутка, милая, — дядя Феликс неодобрительно качает головой, обнимает жену и что-то успокаивающе шепчет ей на ухо. Конец ужина проходит в тягостном молчании. Мирабель вновь остается допоздна. Моет посуду — теперь он гораздо спокойнее к этому относится, но все равно старается быть поближе. На всякий случай. Сейчас он вытирает тарелки, старательно не глядя на Мирабель, которая так же старательно не глядит на него. Легкий стук каблучков нарушает тишину. — Ты не обязана выходить замуж за того, кого тебе укажет абуэла, — громким шепотом говорит Исабель, складывая руки на груди. — Если, конечно, не хочешь свести себя с ума размышлениями о том, что лучше — свадьба или глубокий колодец. — Иса! — Мирабель чуть не роняет тарелку. — Ты… — Да, — раздраженно отвечает она. — Я говорю о себе. Я ненавидела тебя, за то что ты сорвала помолвку, и, в то же время, я хотела тебя расцеловать, потому что ты сорвала мою помолвку! Я с ума сходила от мысли, что должна буду с ним… В общем, идти под венец. И всерьез хотела сбежать из дома и жить в лесу. Так что не бойся говорить «нет». — Да, вот только в отличие от тебя, я не могу превратить свою комнату в кактусовые заросли, — Мирабель слабо пожимает плечами. Исабель несколько секунд смотрит на нее, а затем с тяжелым вздохом говорит: — Я могу пустить тебя к себе… на время, если у вас с абуэлой начнется открытая война. Мирабель все-таки роняет тарелку и бросается к Исабель на шею. Он очень тихо и очень аккуратно собирает осколки и тут же выбрасывает их в ведро. Которое сразу же выносит. И стучит по деревянному косяку. На всякий случай. Когда он возвращается, все уцелевшие тарелки уже домыты и вытерты, и Мирабель берет его за руку, привычно переплетая пальцы. Они идут вдвоем к ее комнате, и недовольство Каситы она гасит простым прикосновением к перилам. — Я люблю бабулиту, — говорит Мирабель, снимая очки и кладя их на столик. — Но я ее не всегда понимаю. — Я тоже, — он пожимает плечами и садится рядом, обхватывая за плечи. Сейчас между ними не горькая страсть, а ровная, тихая, разделенная на двоих усталость. Мирабель привычно обнимает его, укладывая на кровать, вытягивается рядом, упираясь лбом в подбородок. Он приподнимается, снимая пончо, и набрасывает его ей на спину. — Зачем ей эта свадьба?.. — устало бормочет Мирабель. — Потому как мне она совершенно точно не нужна. Он утешающее гладит ее по голове, невесомо целует в висок. Он хочет уйти сразу, как она уснет, не стоит дергать удачу за усы, но Мирабель сквозь сон цепляется за его плечи, и он медлит. Песок заканчивается одновременно с тем, как с еле слышным скрипом открывается дверь в комнату Мирабель. На пороге стоит Альма, и в ее глазах он видит даже не злость. Не ярость. Бесконечную пустоту. Мирабель во сне вздыхает и прижимается к нему щекой. — За мной, — говорит она свистящим, будто змеиное шипение, шепотом, и он осторожно, чтобы не разбудить Мирабель, встает с кровати. Касита впервые за последнее время ему помогает — ни одна половица не скрипнет под его шагами, а дверь закрывается абсолютно бесшумно. Они спускаются по лестнице, проходят в патио, и вот тогда Альма оборачивается к нему. — Она ни в чем не виновата, — говорит он, глядя в глаза Альме. — Это только моя вина. Не трогай ее. — Ты… — змеиное шипение еще громче. — Ты больше не Мадригаль, ты больше не мой сын. Убирайся с моих глаз, убирайся из Энканто. Да будь ты проклят во веки веков! Он наклоняет голову, соглашаясь с этой карой, только повторяет: — Ее не трогай. Она не виновата. Гобелен с семейным древом семьи Мадригаль слегка светится золотом, и он без особого удивления видит, как его собственное изображение исчезает. Слышится легкий шелест песка — дверь с его именем рассыпалась в прах. Что ж, на этот раз отсидеться в стенах не выйдет. Он уходит из дома, и мысль о том, что он сейчас — Никто, неприятно скребется изнутри. На плечах у него сидят крысы — он не малыш Антонио, который умеет общаться с животными, просто, кажется, он нравится этим трем крысам. В любом случае, в компании веселее. В джунглях неожиданно легче — его окружают деревья, по которым можно стучать, отгоняя темные мысли, никто не смотрит на него с выражением: «О нет, вот идет Бруно, бойтесь его». Расколотая гора оказывается неожиданно близко, и его посещает более чем разумная мысль — действительно уйти из Энканто. Назваться Хорхе, или Эрнандо, взять другую фамилию, например… да хоть Гарсия, почему бы и нет. Найти какую-нибудь студию, предложить себя в качестве сценариста для теленовелл или тех же радиоспектаклей. Мысли вертятся в голове, их слишком много, за ними хорошо получается прятаться от боли. Его солнце, его чудо останется здесь. Он останавливается, чтобы постучать по дереву, крысы деловито обнюхивают его уши и одна из них недовольно попискивает, намекая, что неплохо было бы и перекусить. — Ничем не могу помочь, приятели, — говорит он. — Отныне мы все на подножном корму. Кажется, они понимают его слова, и проворно сбегают по спине вниз. А он идет дальше, и находит пещеру. Очень… знакомую пещеру. — Вот, значит, как… — говорит он, потирая подбородок и чувствуя, как ладонь покалывает щетина. Иногда хорошо знать место, где тебя, скорее всего, убьют. Ну или совершенно точно покалечат. Он забирается внутрь и кивает. Вполне неплохо, по сравнению с жизнью за стеной — просто дворец. В глубине пещеры течет ручеек, и это хорошо. Крысы возвращаются, таща в зубах чьего-то цыпленка и, что интересно, зажигалку. — Думаю, мы будем выступать вчетвером, — предлагает он, разжигая огонь. — Эрнандо, Хорхе, Габриэль и Бруно. Ах, да, мое имя проклято. Тогда будем звать тебя, — он тыкает пальцем в одну из крыс, — Мануэль. Эрнандо Гарсия и его чудесные крысы: Хорхе, Габриэль и Мануэль! Он замолкает, упирается лбом в собственные колени и сидит так долго. Очень долго. Крысы, устав ждать, с громким хрустом едят цыпленка.