Звезды сходятся, не так ли?

Больше всего его удивляет то, что дар остался с ним, несмотря на изгнание из рода. Не то, чтобы он был так сильно к нему привязан, нет. Люди, спрашивая о своем будущем, хотят слышать исключительно приторные обещания о том, что они проживут долгую и счастливую жизнь, разбогатеют, обретут любящую семью и обзаведутся многочисленным потомством. Никто не хочет слышать правду, потому что будущее — это жизнь. А жизни и правда никогда не бывают идеальными. Но всегда ведь проще ополчиться на того, что говорит эту неприятную правду в глаза, обвинить в своих бедах и жить дальше в иллюзии, что если бы не те слова — все было бы прекрасно… Он заглядывает в свое будущее, с тянущей болью в сердце смотрит на лицо Мирабель, когда она прижимает к руке осколок тарелки — прости меня, родная, я снова тебя не спас. Без особого интереса смотрит на самого себя напротив толпы — и на этом видение заканчивается. Дальше только пустота и полная неизвестность. Он даже не разбивает это видение, а просто швыряет его подальше в заросли. «Бойся Бруно, если он предскажет твою судьбу, тебе несдобровать». Вот и выдалась прекрасная возможность проверить эти слова на собственном опыте. Он смотрит на разожженный костер, и сквозь ресницы огонь кажется стайкой желтых бабочек, облепивших ветви. Крысы оказываются отличной компанией, он даже не путает Мануэля и Габриэля между собой. Они не требуют пророчеств, не упрекают, не уничтожают взглядами, а исправно таскают ему яйца, кукурузные початки и чьих-то цыплят… Только кусок не лезет в горло, а когда он все-таки заставляет себя поесть — у еды вкус песка. Небо затягивает низкими тучами, слышится грохот грома, и он выходит из пещеры, вглядываясь вдаль — в еле видную Каситу. Ему страшно, возможно, впервые за очень долгое время. Что могло вызывать такую бурю в душе сестрички Пеппы? А дальше начинается ливень, и он забирается поглубже в пещеру. Пусть она будет жива, пожалуйста, забери меня, а не ее, пусть она будет жива… Он знает, Альма не прислушается к нему, к его просьбе не трогать Мирабель. Его мать ненавидит, когда все идет не так, как она спланировала. Он это знает с того самого вечера, когда он отказался жениться на дочери Эсмеральды, заявив, что их брак будет несчастным и не принесет добра никому из них. И он даже не использовал свой дар, просто знал, что Каталина любит Матео, а его боится до дрожи. Тогда Альма впервые сказала, что от его дара одни беды, и он никогда не сможет предсказать ничего хорошего. И на тот момент ему было больно. Теперь… никак. И, самое ужасное, он все еще любил свою мать. Он любил всю семью, он был счастлив, когда его наконец-то вытащили из темноты между стенами Это сделала Мирабель, она всегда будет его солнцем и позволили вернуться в их круг… Теперь этого можно даже не ожидать. Он никто. Пустое место. Бруно запрокидывает голову и слушает шум дождя с закрытыми глазами. Небо прорезает молния, ливень сменяется снегопадом и он ежится от резкого холода. Крысы с возмущенным попискиванием забираются ему на плечи и на голову. — Ну простите, я тоже не в восторге, — говорит он им. Ему хочется верить, что эта буря никак не связана с Мирабель. После снегопада приходит ураган, а затем погода, наконец, успокаивается. Крысы, приободрившись, сбегают за пределы пещеры, а он разжигает потухший костер — как удачно он успел набрать сухих веток. Он слышит шаги и поднимает голову. Он ожидает увидеть толпу, но идет кто-то один, и даже в предсмертной горячке он не перепутает звук ее шагов с чьими-то другими. Мирабель поднимается к его пещере и первое, что он видит — это его пончо. Грязное, насквозь мокрое и, кажется, даже дырявое, но вопрос сохранности одежды его сейчас вообще не волнует. Он боится, что выдает желаемое за действительное. Что это — морок, или обман зрения. Или же это племянник с его любовью к перевоплощениям. Он хватает Мирабель за руки и смотрит на них так внимательно, словно на ее коже записаны секреты мироздания. В чем-то он прав; эти самые руки — исцарапанные, покрытые грязью и прилипшими листиками, для него важнее всего мира. Мирабель, смутившись, говорит, что часть пути ей пришлось ползти на четвереньках, и в душе у него разливается свет. Его солнце вернулось на небо.

***

Насквозь мокрое пончо лежит возле костра — не слишком близко, чтобы не подпалить, но и не далеко, чтобы оно хотя бы попыталось просохнуть. — Мне кажется, сегодня в нашей семье появится еще одна поговорка: «Никогда не говорите о Мирабель» — она отмывает руки в ручье и неловко смеется. — Это была катастрофа. Кажется, даже хуже, чем когда я сказала абуэле, что это она рушит наш дом. Или когда я не получила своего дара на глазах у всех… Никогда не говорите о Мирабель, она ходячий позор семьи Мадригаль. Может, это и есть мой дар — позорить семью? Тогда я преуспела… Она сухо, жутко смеется, в глазах у нее ни капли веселья, плечи вздрагивают — и он молча прижимает свое чудо к груди. — Ты бы могла сказать, что я тебя завлек, воспользовался твоей… доверчивостью. Вскружил голову. Мне-то что, я и так ночной кошмар для всех. Она вскидывает голову и смотрит на него с возмущением. — Никогда! Это, скорее, я тебя завлекла, — добавляет она чуть тише. Мирабель жмется к нему в поисках тепла — он бы с радостью обменял свой бесполезный и ненужный дар на теплое одеяло и горячий кофе. Но может только обнимать в ответ, растирать спину и руки — голая кожа покрыта мурашками. — Я тебя люблю, — тихо говорит она. — Я не знаю, почему так случилось. Я просто… знаешь, я смогу пережить расставание с семьей. А без тебя я… не смогу. Он вспоминает о том, что нужно дышать только тогда, когда грудь словно сдавливает раскаленным обручем. Он не знает, что сказать в ответ, потому что любые слова — это песок, это пыль на дороге, их может унести ветром в любой момент. — Ты моя жизнь. Моя любовь. Мой свет. И если он — черная дыра, то он вывернется наизнанку, но сделает все, чтобы этот свет не погас. Он целует ее ладони, исцарапанные руки, жалея, что не может исцелять, как Джульетта — и, por el amor de Dios, он бы даже научился готовить такие же божественные арепас, как у сестры, если бы это помогло. Мирабель тянется к нему, запускает пальцы в волосы, ведет по затылку, и он надеется, что небеса не вспомнят о его однажды опрометчиво загаданном желании быть испепеленным на месте. Она избавляется от своей блузки, бросает ее в сторону, тянет его рубашку — и вдруг останавливается, смотрит на него с улыбкой — отчаянной, одновременно испуганной и веселой: — Вот видишь? Опять я тебя завлекла и вскружила голову. — Какой кошмар. Моей репутации самого страшного чудовища во всем Энканто нанесен сокрушительный удар… — он смеется ей в шею, чувствует, как она вздрагивает, осторожно прихватывает кожу зубами и слышит короткий, гортанный стон. На мгновение мелькает мысль, что Долорес, возможно, сумеет их услышать, но он отбрасывает эту мысль вместе с одеждой. Если хочет — может хоть в лицах пересказывать все, что услышит. Пламя костра дрожит под порывами ветра, словно желтые бабочки, а она шепчет его имя, как молитву, в конце срываясь на крик.

***

Крысы слышат гостей первыми. Хорхе, а за ним и Мануэль с Габриэлем поднимают мордочки, принюхиваются — и юркими тенями скрываются в пещере. Бруно сидит у входа в пещеру. За его спиной, возле костра, спит Мирабель, и это знание его одновременно греет и пугает. Сможет ли он ее защитить хоть в этот раз? Первой он видит Альму. Непреклонная и полная решимости — она умеет внушать уважение. И страх. Но он вспоминает, что теперь он — не Бруно, чье имя проклято, а бесстрашный Эрнандо, и убеждает себя, что не боится. За ее спиной он видит разъяренного Агустина и чувствует укол совести. Феликс и Мариано тоже явно не пылают к нему любовью, а за членами семьи Мадригаль видны другие жители Энканто. Он замечает пастора и борется с неуместным смешком — его что же, решили не лишать последнего причастия? За его спиной слышен шорох и в глазах Агустина вспыхивает ярость: его дочь выходит из пещеры, на ее плечах — пончо Бруно, очки зажаты в зубах, пока она пытается распутать волосы на затылке. Мирабель садится рядом с ним, надевает очки и привычным жестом берет его за руку. Но на этот раз он не позволит ей быть его щитом — это он ее закроет, своей черной репутацией вестника бедствий. И он сжимает ее пальцы, шестым чувством зная — Мирабель сейчас улыбается. Альма смотрит на их руки, как на ядовитую змею посреди патио, а затем переводит взгляд на Мирабель. — Довольно этих детских выходок. Вернись домой, девочка моя. — Мы вернемся вдвоем. Она сжимает его руку так, словно пытается устоять против ветра. Альма резко, будто мечом, взмахивает ладонью: — Никогда. Этот человек никогда не будет частью нашей семьи. — Он всегда был и будет частью нашей семьи. Мирабель наклоняет голову, укрывая лицо от порыва ветра. Видимо, этот разговор и впрямь пересказывает Долорес, ничем иным он не может объяснить разворачивающиеся над городом черные тучи. — Нет. — Да, — Мирабель выпрямляется, прищурив глаза, а он отстраненно думает, что Альма не там искала следующую главу рода. Совсем не там. — Я сказала свое слово, — Альма хмурится, складывая руки на груди. — Довольно этих глупых пререканий, Мирабель. Мы… закроем глаза на твой поступок. Ты — юная девушка, доверчивая и добрая, и то, что ты попала под влияние этого человека — не твоя вина. Мирабель громко фыркает. — Абуэла, ты говоришь так, словно перед тобой чудовище, а не твой сын! — У меня нет сына! — он обязательно почувствует боль, но когда-нибудь потом. Когда все закончится. — Я не попадала ни под чье влияние. Я сама могу решать за себя и за свою жизнь! — Мирабу, — Агустин смотрит только на дочь. — Вернись. Твоя мама плачет… Мы ждем тебя, милая. Возвращайся домой, возвращайся в семью. — Семья — это главное для нас, Мирабель, — подхватывает Альма. — Только семья тебя всегда поддержит, примет и простит. Не разбивай нам сердце, Мирабель. Он чувствует, как сжимаются ее пальцы — кажется, сейчас его кости просто треснут, как сухая ветка, — и медленно поднимается на ноги. Мирабель отпускает его руку. — Это вы разбиваете ей сердце, — говорит он, напоминая себе, что он уже не Бруно Мадригаль, он кто угодно еще, и, значит, может говорить прямо. — О какой поддержке можно говорить, ма… сеньора Мадригаль? О каком принятии? Десять лет. Десять лет я слушал вашу так называемую поддержку. «Не мешай нам». «Не делай то, что ты делаешь». «Ты путаешься под ногами». «Ты лишняя». «Ты все только портишь». Он почти ненавидит себя за эти слова, потому что знает, что ей до сих пор больно, и он попросит прощения потом, когда все закончится, но сейчас он — черная дыра. — Я знаю, чем все закончится на этот раз. Каждый день вы будете травить ее своим неодобрением. Молчанием. Косыми взглядами. Чего вы хотите добиться, сеньора Мадригаль? Песок начинает виться у него под ногами. Это не пророчество, это всего лишь слабое видение вероятностей. Краем глаза он замечает, как жители Энканто в едином порыве делают шаг назад. Но смотрит он на смутные зеленые фигуры в песчаной дымке. Видит, как улыбка Мирабель с каждым днем становится все более натянутой и искусственной, пока не исчезает совсем. Видит, как с ее одежды пропадают яркие цвета, как заостряется лицо и тяжелеет взгляд. Как непослушные кудри затягиваются в пучок на затылке… — Ты хочешь сделать из нее свое подобие. — Я хочу сделать ее сильной, — Альма хмурит брови. — Она уже сильная. Они стоят друг напротив друга, пока небо расчерчивают молнии. Гром прокатывается над городом, но ни единой капли не срывается из низких туч. Альма отводит взгляд первой, смотрит на Мирабель. — Я повторяю в последний раз, дорогая. Возвращайся в семью. — А я повторяю в последний раз — мы вернемся только вдвоем, — она тоже встает с земли. На ее плече сидит крыса — кажется, это Хорхе. А может, это Габриэль, но жители Энканто отступают еще на шаг назад. — Или мы уйдем вместе. Третьего не дано. — Тогда, у меня больше нет вну… — Мама! Мирабель вздрагивает и недоверчиво тянется вперед. Трещат ветви, выпуская Джульетту верхом на любимом ягуаре Антонио — сам он, к слову, сидит за спиной у тетушки, и смотрит непривычно серьезно. Не должно быть у детей такого взгляда. — Мама, ты сама говоришь, что нет ничего важнее семьи, и так легко отказываешься от своих детей? — Джульетта спрыгивает на землю и дрожащими руками пытается пригладить растрепанные от скачки волосы. — Что ты тут делаешь, дорогая? — Альма неодобрительно качает головой, а Агустин, спохватившись, подходит к жене и обнимает ее за плечи. — Долорес пересказывала нам все, что вы тут… наговорили. Ты можешь, конечно, отказаться от нее, но я — я! — от своей дочери не откажусь. Он смотрит на сестру новым взглядом. Джульетта всегда была маминой любимицей, и с того самого вечера, когда она открыла свою дверь, на нее свалился груз быть лицом семьи Мадригаль. Быть золотой девочкой, образцом для подражания — а потом, со временем, эта ноша упала на плечи Исабель. Они с Пеппой даже не задумывались о том, что она тогда чувствовала, осознание пришло позже — но, хотя бы, пришло. Джульетта вскидывает голову и смотрит прямо на Мирабель. — Что бы ты ни сделала. Что бы ни случилось — ты моя дочь. Помни об этом, мое чудо. — И моя тоже, Мирабу. Ты всегда будешь нашей девочкой, — Агусто не смотрит на него, не смотрит на Альму — только на дочь. — Мама, папа… Она медленно делает неуверенный шаг вперед, еще один — и бросается к матери и отцу. — И ты всегда будешь моей любимой кузиной Мирабель, — добавляет Антонио, пожимая плечами. — А он — моим странным, но забавным дядюшкой. Что? Крысы о нем хорошего мнения. Правда, — добавляет он, словно вспомнив о чем-то, — Хорхе говорит, что в 127 эпизоде твоей седьмой теленовеллы сюжет хромает. — Я подумаю, как его переписать, — Бруно чувствует, как губы растягивает улыбка. Напряжение, застрявшее под ребрами, отпускает. Жители Энканто медленно расходятся, тихо переговариваясь. Молнии сверкают реже, в тучах кое-где видны прорехи, через которые пробивается светлеющее небо. — Ты вернешься? — спрашивает Джульетта, держа Мирабель за руки. — Однажды вернусь. Обещаю, мама. Абуэла… — она неуверенно оглядывается на Альму, но та отворачивается и сутулится, словно стальной стержень в ее душе согнулся. Феликс и Мариано подхватывают ее под руки, но она вновь вскидывает голову и выпрямляется. — Я сказала свое слово, — бросает она через плечо и медленно, пытаясь казаться величественной, уходит. Бруно замечает взгляд Джульетты и напряжение возвращается. — Я не знаю, смогу ли я хоть когда-нибудь тебя простить, — с горечью говорит она. — Я понимаю. Он бы и сам себя не простил. Джульетта вздыхает и отворачивается. Гладит Мирабель по голове, невесомо целует в щеку. Слышится шорох листьев, шелест лиан — и Мирабель, закатив глаза, спрашивает: — Боже, ну почему она даже в такие моменты настолько идеальна?.. Исабель горделиво улыбается, спускаясь на землю. В лианах — несколько чемоданов, слышен задумчивый ослиный крик — и на тропинке появляется Луиса, держащая подмышкой осла и небрежно тянущая повозку. — Мы подумали, вам не захочется задерживаться. — Исабель с помощью лиан укладывает чемоданы в повозку. — И почему мне кажется, что ты просто мечтаешь от меня избавиться? — спрашивает Мирабель, складывая руки на груди и глядя на сестру с улыбкой. — И правильно кажется. Жду не дождусь момента, когда в твоей комнате смогу устроить оранжерею, — сестры смотрят друг на друга, а затем Исабель шагает вперед и обнимает ее. — Узнай, что ты можешь, сестричка. — Ты тоже. Луиса обнимает их обеих. На него никто не обращает внимания, и его это полностью устраивает. На третий день они добираются до города, и там, через три недели, обнаруживается одна очень большая проблема: Мануэль оказывается Мануэллой, и им нужно срочно решить, куда девать еще десяток крысят.