Двое (Четверо)

Птица, на самом деле, выдержал гораздо дольше, чем думал Олег. Почти месяц были только Серёжа и время от времени выглядывающий Тряпка, с которыми удалось установить что-то наподобие мира, даже привыкнуть выпускать из поля зрения. Они переехали из бронированного пустого помещения в комнату по соседству с Олегом: так проще, и так неожиданно спокойнее. И всё же, конечно, Олег не мог не ждать появления Птицы. Он ведь тоже часть Серёжи, верно? Даже при условии, что именно на Птицу повесили буквально всё, именно его Серёжа долго обвинял во всём безумии, и опасение непредсказуемой серёжиной личности прочно закрепилось в подсознании Олега, Птица, как и сказал ранее Тряпка, — личность Разумовского наравне с Серёжей и самим Тряпкой. А Олег уже принял решение, что, раз его раньше, в детстве, не напрягало, что у Серёжи три разных характера, то и сейчас не должно. Даже если один из них крайне скверный. Самое странное — Птица прячется. Пытается. Выходит «на поверхность», только когда Олега нет в комнате или когда думает, что их не видят. Но по камерам или наблюдая издалека, Олег быстро вычленил третьего: Серёжу и Тряпку он различает, их характерные повадки друг от друга отделил, и появление новых заметил тут же. Птица не так незаметен, как хочет думать. На самом деле, поймать его куда сложнее, чем Олег думал поначалу, и одновременно проще. Подобраться просто невозможно: любое появление Олега в зоне видимости служит Птице сигналом к уходу. Но стоит позвать — и Птица тут же перехватывает контроль над телом: серёжины глаза стремительно желтеют, а черты лица словно чуть заостряются. Птица такой жалкий, что у Олега рука не поднимается угрожать ему пистолетом. Тем не менее, они оба знают, что Олег и без стрельбы может скрутить Серёжу, даже если тот будет брыкаться с изощрённостью и упорством Птицы. Птица выдавливает из себя кривобокое извинение, бормочет, что Ворон, который жрал их в Сибири, хотел крови — и как будто решает, что этого достаточно. Птица словно не может определиться: то лезет везде и всюду, от серёжиных осторожных попыток дать им с Олегом привыкнуть ко всему не остаётся ничего, то жмётся в угол и разве что не щерится. Птица — это чёртова шоковая терапия. Он смотрит исподлобья, как дикий зверь, решительно поджимает губы и хмурится, готовый, очевидно, обороняться. Отстаивать свою точку зрения. Защищать. Олег думает, что это наглость, вредность и принципиальное игнорирование правил, пока не понимает: этих правил Птица и не знает, он их не слышал. Озвучивание, правда, приводит только к попытке оспорить или обойти. И всё же, даже если Птица совершенно по-детски разочарован, он понимает границы дозволенного на данный момент и разумную черту — неожиданно для Олега, — не переступает. Понимает, когда «нет» значит «нет». Олег всё равно на всякий случай ходит с парой шприцев с транквилизатором: он всё ещё может завалить серёжино тело и скрутить по рукам и ногам, несмотря на своё дерьмовое состояние, если Птица выкинет что-то не то. Все трое — Серёжа, Тряпка и Птица, — замечают это и никак не оспаривают. Серёжа смотрит с виной и ожиданием, Птица болезненно язвит, а Тряпка испуганно сжимается, — но не возражают. От этой покорности становится просто тошно. Теперь, когда есть возможность осознанно разделить происходившее когда-то, Олег понимает: Птица никогда не слушался беспрекословно. Из принципа, хотя бы вставить маленькую шпильку… — Мы не в том положении, — презрительно цедит Птица. Эта его интонация «ну что за идиот, мог бы, вообще-то, и догадаться», которая в двенадцать Олега подбешивала, а в двадцать пять просто напрягала, разливается мёдом в душе сейчас. И Птица, конечно, это замечает моментально; его губы тут же расползаются в ухмылке. — Но я буду очень рад, если ты разрешишь мне немного свободы… — Я и не запрещал, — отвечает Олег, и у Птицы так вытягивается лицо… Глаза становятся почти идеально круглыми и приоткрывается рот в совершенно искреннем неверии. Птица не подстраивающийся актёр, а обескураженный, почти испуганный, неожиданным для него ответом. — Кроме тех правил, что я уже озвучил, общих для вас всех, нет никаких других. Тем более, отдельных правил лично для тебя. — Но… ты транки с собой носишь! — всё-таки находит «точку» Птица, хмурится, упрямо поджимает губы. Ищет оправдание своей картине мира. — Ношу, — Олег кивает. Птица ухмыляется с болезненным торжеством: точно, он обожает быть правым (больше, чем это обожает Серёжа), но ему неприятно недоверие. — Я… стараюсь принять всё. Дай мне время. Птице тоже нужно время. Они оба это прекрасно понимают, факт не нуждается в озвучке. — Почему ты решил… — по лицу Птицы тут же становится понятно: он сам пожалел, что решил спросить. Но начало вопроса уже прозвучало, а как его закончить — Птица не знает. Но Олег понимает. Понимает — и не хочет отвечать. Качает головой: потом, Птиц, — и уходит. Они пока оба не готовы затрагивать эту тему.