Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Как будто все силы его уходят на эту борьбу с самим собой. Шон измотан постоянной тревогой, виной и страхом. Он чувствует себя слабым, усталым, сломанным. Голод приходит неожиданно. Однажды ночью он вновь просыпается и чувствует его — иссушающее, мучительное желание чужой жизни. Святой выходит к своей пастве — но вместо лиц видит лишь кровавые отблески. Он бежит в канализацию, к другим скалям, чтобы разделить с ними пищу. Мёртвые тела больше не возбуждают в нём аппетит. Пересилив себя, он пытается проглотить кусочек плоти — но все его внутренности бунтуют, отвергая подобное угощение. Его тошнит на заплесневелые камни. Мучительная боль в желудке только усиливается. По примеру доктора Рида он пытается поймать крысу. В канализации нет недостатка в этих животных, и Шону улыбается удача. Перепуганная зверушка отчаянно извивается в его руках. Скаль рассматривает её. Тёплое тельце, покрытое коротким мехом, глаза-бусинки, растопыренные усы. Маленькие лапки, так похожие на человеческие ладони, пытаются разомкнуть его хватку. «Тоже создание Господа, — думает Шон. — Тоже хочет жить. Почему её существование должно быть менее важно, чем моё?» При жизни — при его уже почти забытой человеческой жизни — Святой не ел мяса, довольствуясь лишь овощами и хлебом. Крыса отчаянно верещит, и он инстинктивно разжимает руку. Зверёк мгновенно исчезает в тенях. Шон рад, что всё ещё не способен на убийство, пусть даже крысы. Но голод становится сильнее. Следующей ночью Святой едва способен рассуждать. Он чувствует каждую венку, каждый сосуд в своём теле — они ссыхаются и молят о капле желанной влаги. Он весь — как умирающее дерево. Скаль тянется к самому близкому источнику — он слышит зовущий его ритмичный звук, чует восхитительный аромат… — Мистер Хэмптон! — Лотти отступает от него в испуге. — Вам… вам нужен доктор! — Господи, помоги мне, — Шон хватается за голову. Он едва не причинил вред… Едва не… Отрицать что-либо бессмысленно. Он становится опасен. Шон убегает под дождь. Путь в Пемброук кажется таким долгим — совсем как когда они бежали вместе с Харриет Джонс. В ту ночь он отчаянно молился, чтобы полубезумная женщина не причинила никому вреда. Сейчас он просит Господа удержать от греха его самого. Голод пронизывает всё его тело, ноющей болью отзываясь на каждый удар неживого сердца. Мир выцветает до серого цвета — с редкими, но такими манящими алыми проблесками. Такими притягательными и вкусными… «Господи, прибежище наше в бедах, дающий силу, когда мы изнемогаем, и утешение, когда мы скорбим. Помилуй нас, и да обретем по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот…» Неприветливое, массивное здание больницы встречает его стонами пациентов и усталыми вздохами персонала. Если бы он чувствовал себя чуть лучше, он помолился бы вместе с болящими. Сейчас встречные люди шарахаются от него в ужасе. Он не видит их лиц, шум крови в ушах заглушает голоса. Шон из последних сил надеется, что бедняги сочтут его пьяным. Тьма в его голове приобретает голос, навязчивый, вкрадчивый шёпот. Вода стекает с его одежды и собирается в грязные лужицы на щербатом мраморе. Он замечает светлую фигуру. Белый халат. — Мне нужен доктор Рид… — с трудом выдавливает пересохшими губами. В какофонии звуков и запахов с трудом разбирает ответ: главврача сейчас нет на месте, у него выходной. Если я могу чем-то помочь… Не разбирая дороги скаль бредёт прочь от больницы. Он слышит голос молодого доктора, призывающий остаться — доктор Рид будет на работе завтра, а пока они могут начать лечение… Так легко. Так легко отдаться этому голоду, уступить назойливому шепотку, твердящему: пей! Для тебя — целый пир! Так легко наброситься на них — на врачей, на беззащитных пациентов. Человеческие тела столь хрупки — не для того ли, чтобы таким, как он было легче добывать пищу. «Услышь молитвы наши и яви нам милосердие и помощь Твою, чтобы мы, обретя вновь здоровье, благодарным сердцем радовались Тебе». Слишком поздно. Он не знает, куда идти, не знает, где живёт Джонатан. Разбит и опустошён. Святой вспоминает Уильяма Бишопа, своего невольного создателя. О, теперь он понимает его жажду, как никто другой! Пересохший язык больно царапает нёбо. Шон чувствует, как разрывает горло подступающий смех: какими нелепыми были его попытки уговорить слетающего с катушек скаля. Каким самонадеянным он был, каким глупым. Чувство вины помогает немного сосредоточиться, пусть на несколько минут отдаляя подступающее безумие. А Бишоп ведь неплохо держался, учитывая все обстоятельства… Он не убил его сразу, он брал кровь понемногу, дав ему шанс на спасение. Дав Джонатану шанс спасти его. Каждый шаг — как маленькая пытка. Шон не знает, куда он идёт, знает лишь, что должен двигаться вперёд и вперёд, минуя пенящуюся дождём Темзу, вонючие подворотни, зловещие мраморные фигуры. Когда-то он бывал здесь? «Господь — Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего». Нет, Уильям — не его создатель. Он его убийца. Доктор Рид был тем, кто подарил ему новую жизнь, пробудил истощённый разум, извлёк душу из адской пучины. Даровал исцеление его телу. Шум схватки, рычание, выстрелы и крики — Шон замечает их слишком поздно. Он жмётся ближе к стене, тщетно надеясь, что Стражи Привена его не заметят. Арбалетный болт входит в стену в дюйме от его головы. Святой рефлекторно отскакивает — и обнаруживает себя в десяти футах от места, где только что стоял. Он видел, как это делают другие скали, но сам никогда… — Смерть кровососам! — ещё один Страж оказывается прямо перед ним с мачете наизготовку. Шон в ужасе мечется между вооружёнными людьми. Для них — ещё один дикий скаль, которого необходимо уничтожить. Больная и тёмная часть рассудка велит ему драться, с боем добыть себе пищу, алый нектар, так щедро и бессмысленно выплёскивающийся на грязную мостовую. Выстрел и вспышка боли. Из последних сил Шон бежит, бежит так быстро, как может, как никогда ещё не бегал. Рывка хватает ненадолго, но Стражи не преследуют его, занятые другими противниками. Измученный и окончательно истощённый, он падает на холодные камни. Понимает: всё. Тот, кто поднимется с этой земли, уже не будет Шоном Хэмптоном, но станет грязным ночным убийцей, рыскающим в поисках пропитания. «Приими, Господи, всю свободу мою. Возьми память, разум и волю мою. Все, что имею или чем располагаю…» Тело коченеет от холода. Вода стекает по лицу, смывая последние слёзы. Растворяет кровь, вытекающую из простреленного бока. «Джонатан… Мой создатель, молю тебя… Убей меня… Убей меня прежде, чем я причиню кому-либо вред!» — Пей, глупый скаль! Шон не может осознать реальность. Высокая фигура нависает над ним — алый силуэт горит на фоне грязно-чёрного неба. Он слепо тянется к этому источнику жизни, бессильный и жалкий, неспособный даже умолять о снисхождении. Сквозь его тело будто проходит разряд тока. Скаль чувствует густой и сладкий аромат бессмертной крови. Жалобно скулит, низведённый жаждой до состояния зверя. Нет, он не знает, откуда в нём берётся сила. Пальцы до хруста впиваются в протянутую ему руку. Рана на запястье — как прекрасный алый цветок, изысканное угощение, ждущее лишь его губ. И Шон пьёт.