Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Он приходит в себя не сразу. Сердцебиение экона всё ещё резонирует в его теле, убаюкивая и внушая чувство защищённости и комфорта. Шон готов провести так всю доставшуюся ему вечность: тихо лежать, чувствуя этот медленный, размеренный, мощный ритм, наслаждаться незнакомым, но желанным ощущением чужих рук, гладящих его по волосам. Святой открывает глаза. Доктор Рид сидит на грязной мостовой, уложив его голову на свои колени. Экон бледен, как смерть — бледнее обычного. Нескончаемый дождь чертит мокрые полосы на его благородном лице. На светлой рубашке — следы крови и грязи. Шон не сразу понимает, что кроме этой рубашки и домашних брюк на докторе нет одежды. Как будто он выбежал из дома второпях, не успев даже накинуть пальто. — Как вы себя чувствуете? — Джонатан замечает, что он очнулся. — Доктор Рид… Я был уверен, что вы — моя предсмертная галлюцинация, — какая-то часть его всё ещё думает, что это так. Вместо ответа — задумчивое хмыканье. Благодарение Господу, Рид не спешит от него отстраняться, не отнимает руку, мягко перебирающую его короткие мокрые волосы. Святой вздрагивает от страха, когда видит уродливую кусаную рану на запястье второй руки. Сознание вновь начинает ускользать, он будто проваливается в чёрную бездну. — Вы сможете идти? — голос доктора вырывает его из полузабытья. Шон не уверен. Он чувствует себя слабее новорожденного котёнка, хотя рана на боку его уже не беспокоит, напоминая о себе лишь слабым жжением регенерации. — Я буду благодарен, если вы поможете мне добраться до ночлежки… Я перепугал мисс Пакстон, и… — Нет! — в голосе Джонатана — ещё не гнев, но уже его предвестник. — Больше я тебя не отпущу. Не давая ему возможности возразить, Рид поднимается на ноги. Доктор нечеловечески силён. Святой лишь испуганно выдыхает, когда эти руки, равно могущие подарить и жизнь, и смерть, подхватывают его и прижимают к широкой груди. Он неловко обнимает экона за шею, смущённо прячет лицо в ворот его рубашки. Замерший между бредом и явью, опьянённый кровью экона, он льнёт к своему спасителю всем телом, шепча слова благодарности вперемешку с молитвами. Дом, где живёт доктор Рид — Шон не осмеливался мечтать, что когда-нибудь окажется здесь в качестве гостя (или пленника?) — кажется огромным и пустым. Лёгкая вспышка любопытства тонет в оглушающем чувстве смятения и стыда. Во рту, на языке всё ещё горит эта медовая, дурманящая сладость. За всю дорогу Джонатан не проронил ни слова. Электрические лампы ярко вспыхивают, освещая просторную комнату. Книжные шкафы, кровать, письменный стол… Тетрадь, отставленная второпях, открытая чернильница, перо упало и закатилось под ножку стула. Доктор раздражённо отпихивает его носком ботинка прежде, чем усадить скаля. Сейчас, когда в его голове немного прояснилось, Святой разрывается между ужасом от того, что мог бы натворить, не приди доктор Рид вовремя ему на помощь, и неловкостью от осознания факта: Джонатан снова не дал ему погибнуть. — Мистер Хэмптон, должен ли я вписать спасение вашей жизни в свой ежедневник? — экон будто читает его мысли. Плечи Святого поникают ещё сильнее. Он не слышит в голосе доктора насмешки или укора, но… Стыд комом встаёт поперёк горла. Шон смотрит на свои руки, минуты назад обвивающиеся вокруг шеи доктора Рида. На грубые, грязные ладони. — Зачем?.. — в его голове — слишком много вопросов. Но Шон не уверен, что все они важны, пока он не узнает ответ на этот, самый главный. — Почему вы раз за разом делаете это, встаёте между мной и смертью? Доктор молчит, и Шон не осмеливается поднять на него взгляд. — Я не знаю, какой ответ вы ждёте, — экон говорит медленно, тщательно подбирает слова. — Знаете, на войне… Моя работа была бессмысленной. Я лечил солдат — мальчишек, что уж там говорить… Ставил их на ноги только для того, чтобы на следующий день они снова шли под пули. Возвращаясь домой, я клялся себе, что это осталось позади. Что мои пациенты больше не будут погибать так нелепо. Кроме того, я чувствую себя ответственным за ваше благополучие. Поэтому я вернулся в Лондон так быстро, как только смог. Это одна причина. Вторая — мне хочется… Скажем так, жить в мире, в котором Печальный Святой Ист-Энда помогает людям. В мире, в котором есть вы. Не знаю, чем этот город заслужил такого человека. Ваша судьба небезразлична мне. И мне больно слышать, что вы желаете смерти. Этот голос — голос доброго доктора, успокаивающий и мягкий. Шон хочет верить ему — всегда хотел. Но что-то изменилось в его звучании со времён лечения в Пемброуке. Сердце скаля пропускает удар, когда он наконец позволяет себе признать: нежность. Он слышит в голосе Джонатана безбрежную нежность и грусть. — Я не хочу умирать, — шепчет Шон едва слышно. Он честен. — Тогда позволь мне позаботиться о тебе. Это чувство — сродни свободному падению. За неполные сорок лет своей жизни Печальный Святой произносил эту фразу тысячи раз — и никогда не слышал в свой адрес. Собрав остатки мужества, он встречает спокойный взгляд кровавых глаз. Скаля бьёт дрожь нервного напряжения. — Позволь мне, — повторяет Джонатан. «Я хочу этого», — думает сказать он. «Защити меня», — готово сорваться с губ. «Прими меня!» — отчаянно бьётся в висках. Язык будто прилипает к нёбу, и Святой задыхается от страха, не в силах выдавить из себя ни звука. Уши закладывает от оглушительного шума собственной крови. Стыд сдавливает его горло, лишая возможности ответить доктору. Шон не может, не в силах преодолеть этот рубеж внутри своей головы. Со вздохом разочарования и печали экон отворачивается и делает шаг к выходу из комнаты. В панике Шон вскакивает и тянется к нему. — Помоги же мне… Джонатан замирает. Скаль ловит каждое его движение, молясь, чтобы доктор понял его правильно. — Чего. Ты. Хочешь? Не вопрос, но Приказ. Шон будто физически ощущает их, тьму и жажду. Каждый волосок на его теле становится дыбом, и он не помышляет о сопротивлении. Губы будто сами собой выдают его сокровенные желания. — Владей мной. Подчини меня. Люби меня… Нет! Он собирался сказать совершенно не то. И всё же он не произнёс ни единого слова лжи. Физически не смог бы. Шон чувствует облегчение, и вместе с тем — его сердце заходится в паническом приступе. Никогда ещё он не казался самому себе настолько уязвимым. Смятённый разум привычно хочет найти убежище в молитве — но Святой не желает лгать самому себе. Здесь и сейчас — только они вдвоём, доктор-вампир Джонатан Рид и порабощённый им скаль Шон Хэмптон. Он снова думает о природе их грешной связи. Может ли она быть чем-то большим, нежели инстинкты хищников в человеческом обличье? Обессиленный собственным страхом, Святой отворачивается и отходит к окну, бездумно вглядываясь в ночь. Нет, он не помышляет о побеге. Куда бы он не отправился, рано или поздно голод и тоска пригонят его обратно. Это и есть его Страшный суд — коль скоро почти бесконечная жизнь отделяет его теперь от милосердия Господня. Вдох. Выдох. Медлительное прежде сердце заходится в сумасшедшем ритме. Шон кожей чувствует молниеносное движение экона. Джонатан возникает за его спиной — в каких-то дюймах от прикосновения. Человеческая часть рассудка вопит об опасности и молит о бегстве. Бесконечные секунды спустя на его плечи ложатся холодные ладони. Джонатан склоняется к его уху, будто собираясь доверить какой-то секрет, важную для обоих тайну. — Мой дорогой Шон, — голос экона низкий и бархатный, что-то среднее между рычанием и мурлыканием. — Как же я могу не любить тебя? Кровь от крови моей… Доктор Рид бережно разворачивает его лицом к себе. Святой видит обе ипостаси Джонатана. Торжествующего хищника, добравшегося, наконец, до добычи. Благородного доктора, выигравшего схватку со смертью. И ещё одно — то, что ускользало так долго от его взора. Он видит влюблённого мужчину. Близко, так близко, что Печальный Святой чувствует его дыхание на своём лице. Под этим обжигающим, голодным взглядом Шон кажется сам себе обнажённым и беззащитным. Джонатан целует его. Мягкое прикосновение губ, поначалу целомудренное и нежное, после — настойчивое и голодное. Пол как будто уходит из-под ног, в груди — необычное тепло и лёгкость. Святой тонет в этом объятии, цепляется за высокую фигуру экона, льнёт к нему, как виноградная лоза. Это головокружительно.