Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Горячая вода исходит паром. Запотевшие зеркала не могут уловить даже их силуэты — впрочем, Шон отчасти рад этому обстоятельству. Он с любопытством и робостью рассматривает белый мрамор и мутную позолоту. Джонатан настоял, что им обоим — грязным, промокшим, замёрзшим, необходима горячая ванна. Так непривычно и странно — как во сне… Он никогда не стремился к тактильному контакту с людьми, по правде сказать, чужие прикосновения заставляли чувствовать себя неловко. И то, как сейчас он тянется к доктору Риду — отчаянно, жадно — пугает. Шон хочет дотронуться до него, но не знает, не уверен, что экон позволит, что ему понравится такая вольность. Пальцы машинально ищут чётки, но нащупывают лишь пустоту. Печальный Святой вспоминает, что оставил крест в комнате Джонатана. Видеть доктора Рида без одежды так неправильно. Экон уже избавился от рубашки, и взгляд Шона против воли прикован к его мраморно-бледной коже. Джонатан — совершенное творение Господа. Мучительно хочется прикоснуться, провести пальцами по его широким плечам, по тонким ключицам, просто чтобы убедиться в реальности происходящего, уверить себя, что это не сон. Рид ловит его восхищённый взгляд, губы изгибаются в самодовольной, но добродушной усмешке. Смутившись, Святой пытается сделать шаг назад. Нога цепляется за что-то, он теряет равновесие и неловко взмахивает руками, пытаясь удержаться. Ещё одна чёрная вспышка. Джонатан материализуется за его спиной, спасая от нелепого падения. — Умоляю, давай обойдёмся без травм, хотя бы в моём доме. Я себе этого не прощу. Это должно быть шуткой, но в голосе Рида — несвойственное ему напряжение. Его объятие похоже на путы, из которых, впрочем, Шон не спешит вырываться. Непривычное ощущение от соприкосновения их тел заставляет его забыть, что он хотел ответить. Дыхание Джонатана тяжёлое и хриплое — на грани стона. Хватка становится отчаяннее, жёстче. Скаль уверен: обернись он сейчас — увидит не доктора, но терзаемого жаждой вампира. Он должен бояться — ещё вчера его сердце трепетало бы от ужаса. Сегодня, сейчас он не нащупывает в своей душе даже тени страха. Ладонь скользит по его горлу, но Святой не чувствует угрозы. Холодные пальцы очерчивают пульсирующую артерию, испрашивая позволения. По телу скаля будто проходит электрический разряд, сердце замирает в предвкушении. Шон откидывает голову, подставляя экону беззащитную линию шеи. Слышит судорожный вздох Рида, его бессвязный шёпот, прерывающийся лишь когда губы нежно касаются кожи. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел этого… Ловкие пальцы доктора расправляются с пуговицами его рубашки, и Шон дрожит — то ли от холода, то ли от осознания: он полностью во власти экона. Это ощущение будоражит, заставляет кровь бежать по венам быстрее. Джонатан крепче прижимает его к себе, прохладная рука ложится на затылок. Боль от укуса острая, резкая. Святой закрывает глаза, отдаётся ей, позволяя затопить всё тело, проникнуть в каждую кость, в каждый орган. Напряжение и тревога покидают его сознание. В груди — так горячо и сладко. Каждая клетка его существа принадлежит Джонатану Риду, это ощущение дарит ему запредельную лёгкость. Тьма, живущая в его сердце, распахивается навстречу жадному сердцу вампира. Его эмоции врываются в сознание Святого путанным, туманным вихрем: страстная потребность обладать, вобрать его в себя, поглотить… Защитить от всего мира — и от самого себя. Быть рядом, быть с ним, в нём, отдавать и брать — кровь и силу, любовь и заботу. Скаль тихо всхлипывает. Это слишком много, слишком сильно, слишком ярко для него. Боль переплетается с нечеловеческим, запредельным удовольствием, и он уже не может отличить одно от другого. Стыдный тянущий жар скручивается узлом, пульсирует, требуя ещё больше — больше боли, больше крови… Больше Джонатана Рида. Шон чувствует его желание, чувствует себя желанным — и нет больше обратного пути для него. Ладонь Джонатана уверенно скользит по его груди, по животу, забирается под пояс брюк. Она больше не кажется холодной. Слабое «Пожалуйста…» срывается с его пересохших губ, и Святой не узнаёт свой голос. На долю секунды рассудок берёт верх — и он не может поверить, что просит о таком, что всё это происходит с ним. Ласка экона тягучая и нежная, Шон подаётся ей навстречу, не в силах сдержать стон. Это безумие, это совершеннейшее безумие. Прикосновения Джонатана идеальны, ощущения слишком сильны. Скаль пытается ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы удержаться в реальности, но его единственной опорой остаются руки экона. Он тонет, тонет в этой нежности, в этом удовольствии. Он готов умереть вот так — он будет счастлив умереть вот так… Белая вспышка затапливает его сознание, тело будто распадается на миллиарды частиц, изгибается, бьётся в сладких судорогах. Сквозь пустоту он слышит беспомощный крик — и снова не может поверить, что этот звук, такой раненый, такой слабый, могло исторгнуть его горло. Джонатан успокаивающе гладит его плечи, мягко целует шею, собирая последние капли крови. Сознание возвращается постепенно. Кажется, в его теле не осталось костей, Шон чувствует себя обмякшим и слабым, но словно бы очищенным от этой тьмы и скверны, поселившихся в голове. С немалым трудом он поднимает руку и касается ладони доктора Рида. Их пальцы сплетаются, и скаль слышит хриплый шёпот. — Даже не думай… Никогда не смей думать, что я могу… Что я… Джонатан бережно разворачивает его к себе лицом, собирается с мыслями. — Я никогда не причиню тебе вред, — уже твёрдым тоном заканчивает экон. — И тем более не убью тебя. И никому не позволю делать тебе больно. Ему невозможно не поверить — и Шон верит, верит, как верил только Господу Богу. — Вы можете читать мои мысли… — это даже не вопрос. Святой жмётся к его груди, всё ещё дрейфуя на волнах эйфории. Головокружение и слабость потихоньку начинают отступать. — Нет, не совсем так, — Рид мягко касается губами его виска. — Только в такие моменты… Когда мы… близки. И когда ты сам зовёшь меня. — Вот как вы меня нашли, — наконец Шон понимает, как доктору удавалось оказываться рядом каждый раз, так вовремя. В голове окончательно проясняется. Он чувствует абсолютную правильность происходящего. Обе части его сознания, наконец, пребывают в мире друг с другом. В коконе сильных рук так хорошо и спокойно. «Господи, научающий верных просвещением Святого Духа, подай мне через Того же Духа познание истины и вечное в ней утешение…» Шон прикасается губами к бледной коже, почти невесомо целует твёрдую грудь над ключицей. Он чувствует неровное, яростное сердцебиение экона. Доктор Рид взволнован и… Щеки Святого теплеют от смущения, когда он понимает: лишь одна из форм голода Джонатана была утолена. Вздыбленная возбуждением плоть упирается в его живот. Растерянность быстро сменяется решимостью. Шон знает механику процесса, он живёт в доках, среди людей, что сами ставят себя в один ряд с животными. Сегодня, сейчас всё это уже не кажется греховным и стыдным. Кажется… человечным. Он высвобождается из объятия и опускается на колени. — Шон, нет, не нужно… Ты не должен этого делать! — в голосе доктора — несвойственная ему паника, но его глаза всё ещё полны тёмной похоти и жажды, сердце так бешено ударяет о рёбра. — Не должен, — тихо соглашается скаль. — Но я хочу. «Хочу доставить удовольствие, хочу поверить, что потребности плоти — не только про боль и ужас». Они всё ещё… близки? Значит, доктор слышит его мысли. «Хочу понять, что то, что происходит с нами, между нами, — нечто большее, нежели кровавые инстинкты. Хочу любить вас». Рид хватается руками за бортик ванны за своей спиной. Первые секунды им движет абсурдное, почти детское любопытство. Орган Джонатана кажется таким болезненно ярким, под тонкой и нежной кожей скаль чувствует бурлящую, пульсирующую кровь. На секунду мир вновь выцветает в чёрно-серую гамму, и Шон замирает в восхищении. Узор сосудов так сложен и хрупок, так прекрасен… Жажда слабо шевелится на задворках сознания. Доктор доверяет ему, — вспыхивает в мозгу. Знает о голоде, знает, что только его кровь способна погасить эту тёмную, животную часть его существа. И всё же доверяет. Первый бережный поцелуй порождает в груди Джонатана отчаянный, рваный вскрик, его пальцы белеют, сражаясь с неподатливым металлом. Терпкая соль — вкус греха, вкус самой жизни, конечной, человеческой, обречённой. Шон ласкает, ублажает его языком, вслушивается в тихие стоны. Могущественный экон, хладнокровный доктор, солдат, учёный, аристократ… Порабощённый удовольствием, Рид в исступлении шепчет его имя. Их взгляды встречаются. Затуманенные глаза Джонатана кажутся почти чёрными, бездонными. Под этим умоляющим взором Шон чувствует себя почти всевластным и всемогущим. — Я больше не могу… Я сейчас… — голос доктора, изломанный дрожью, срывается. Он пытается отстраниться. «Всё хорошо», — мысленно уверяет Шон, успокаивающе гладит напряжённые мышцы. Тело Джонатана содрогается. Рот наполняется горько-солёным, Шон с некоторой опаской глотает — но его организм благодарно принимает семя экона. Он не чувствует неприятия или отвращения, лишь радость и странное довольство. Да, они никогда не будут смертны. Но всё ещё в их власти любить друг друга, делиться друг с другом наслаждением и нежностью, болью и скорбью. Господь благословил их этим даром. Не успев отдышаться, доктор падает на колени и целует его. Они льнут друг к другу, дрожащие, перемазанные в крови, задыхающиеся отчаянием и надеждой, связанные удовольствием и жаждой. Святой больше не сомневается. Там, где есть любовь, есть Господь.