Scared to Live (But I'm Scared to Die)

Легче не стало. Это неправильно. Но способность быстро переключаться, быть Нилом в одно мгновение и Натаниэлем в другое, может быть единственной хорошей вещью, которую можно извлечь из всего происходящего. Но тогда, если он — Натаниэль и Нил в одном лице, переходящий от одной личности к другой на полпути через единый вдох, он не является ни тем, ни другим. Так что это не очень хорошо. На самом деле, ему, вероятно, придется согласиться с тем, что это ужасно. Плавать в пространстве между собственными личностями, готовый стать Нилом, Натаниэлем или Абрамом — а ему уже давно не приходилось быть Абрамом, — как только этого потребует ситуация. И хуже всего, что он не замечал, насколько все плохо, пока Жан не назвал его Нилом, и на секунду он забыл, кто такой Нил. Вся игра прошла как в тумане; Нил был растоптан Натаниэлем, чтобы они могли делать свою работу, и не более того. Натаниэль забивает голы, которые ему говорят забивать, а все остальные пасы отдает Рико с такой точностью, что Нил не хочет когда-либо выходить на поле. Потому что Нил не был создан для такого подчинения. Натаниэль тоже не такой, но он был воспитан так, чтобы приспосабливаться ко всем аспектам ситуации; он знает, как прижаться к земле и держать оборону. И это хорошо, благодаря этому Нил и Жан так долго сохраняли свою жизнь и безопасность. Но с тем, как легко это стало, с тем, как долго он стал проводить время в роли и того, и другого, и третьего, Нил и Натаниэль слишком похожи и слишком не похожи. Он начинает немного беспокоиться о том, что, пока ходит туда-сюда, оставаясь немного и тем, и другим, но в основном ни тем, ни другим, в конечном итоге потеряет обоих; что Нил может стать Натаниэлем или сгинуть в ничто; что все, что может остаться позади, это Абрам, трясущийся в горящей машине, и он не уверен, как выжить только с ним. Потому что Нил и Натаниэль — краеугольные камни того, кем он был; с Абрамом, крадущимся за ними, они — все, чем он был. Он мечется между ними, и без Жана, Мэйв или Эндрю, которые держат его на земле, он и то, и другое, и третье, и скользит между ними, теряя контроль. И это плохо. Натаниэль играл сквозь шум этих мыслей, и они выиграли игру. Они были Воронами, конечно, они выиграли, и ни для кого из них это не стало большим сюрпризом. Удивительным было то, что мертвые глаза Тетсуджи нашли его и это одно слово, которое, как грязь, соскользнуло с его губ на сухом японском.       — Пресса. Это плохая идея. Натаниэль знал, что это плохая идея, но это была не его идея. И это еще один сюрприз. Он надеялся — а надежда была до глупости хрупкой, — что восторга от победы будет достаточно. Что Рико понесется вперед на волне победы, а Натаниэль будет следовать за ним с полуулыбкой и острыми глазами, и выйдет из всего этого без потерь. Ему нужно было только избежать еще одного «урока», чтобы четыре дня не попадаться вместе с Жаном на глаза Рико. Ему нужно было продержаться достаточно долго, чтобы проскользнуть в следующий пузырь безопасности перед игрой, прежде чем Морияма вспомнит, куда он положил свои ножи. Ему следовала знать лучше — по крайней мере, Натаниэлю. Но он был изранен и истощен, и слишком много крови Нила просачивалось через снаряжение экси, чтобы он мог избавиться от тумана в голове.       — Следи за своим дьявольским языком, — предупредил Жан, и Натаниэль не в первый раз заметил, что французский язык становится более знакомым, чем английский. Когда в последний раз он разговаривал на английском языке, не считая телефонного звонка Эндрю в тот день? — Не наживай еще больше неприятностей. Натаниэль одарил своего партнера раздражающей ухмылкой, потому что именно так поступил бы Нил.       — Расслабься, ворчун, все будет хорошо. Как будто эти слова не были предзнаменованием Армагеддона. Рико приобнял Натаниэля за плечи, как только он встретил его у двери, и они вместе пошли по коридору. Или, скорее, Морияма тащил Веснински каждый шаг, причем вес его руки служил тисками на его шее. Это было достаточной угрозой само по себе. Рико остановился только перед камерами и, надавив на плечо Натаниэля, толкнул его на стул, при этом ключицу нещадно покалывало от почти контакта. Камеры этого не зафиксируют. А даже если бы и засекли, это ничего бы не дало. Только не тогда, когда Рико мягко опустился на стул рядом с Натаниэлем и подвинул его так, что они оказались ближе, чем нужно. Натаниэль улыбнулся и зарядился энергией Рико, создавая образ, который искал самопровозглашенный король. Два дружелюбных товарища по команде, радующиеся своей победе и счастливые быть рядом друг с другом. Только его кожа все еще горела от прикосновений, а в пальцах застыла первобытная ярость.

_________________________

В трехста семидесяти одной миле восемь Лис неподвижно застыли, теснясь на диванах и креслах в зале стадиона. Восемь пар глаз цепко обшаривали Нила Джостена на экране в поисках любых признаков чего-либо. Травма, неприятности — любой повод схватить его всеми руками и тянуть до тех пор, пока он не вырвется из Вороньего Гнезда.

_________________________

Натаниэль едва успел остаться в собственной коже, как репортеры открыли свои рты. По сравнению с бессмысленными криками в Пальметто, все прошло на редкость организованно. Они одинаково чужды ему, но Нил чувствует болезненное нытье в желудке от сравнения с домом.       — Рико, как ты себя сейчас чувствуешь? Вопрос был задан не Нилу, но глаза Натаниэля все равно следят за репортером, замечая детали, составляя профиль. Он строит угрозы из ничего, пытаясь рассеять угрозу рядом с собой. Рико ухмыляется, показывая все зубы и опасность, а Натаниэль сохраняет вежливое выражение лица.       — Потрясающе, — Рико растягивал гласные. — Мы провели отличную игру, и я, конечно, рад видеть, как далеко продвинулся Джостен за то время, что он здесь с нами, — это было похоже на поводок, на петлю, затягивающуюся на его горле. Натаниэль сохранял спокойный взгляд и сдерживал напряжение в мышцах ног. — Мы хорошо работаем вместе, не так ли? Натаниэль признал слова такими, какими они были. Хорошо расставленная ловушка. Дополнительный вопрос.       — Значит, ты хочешь сказать, что Джостен останется с Воронами надолго? Ловушка с наживкой.       — Ну, а куда ему еще идти? — он играл. — Он лучший игрок, и ему место в лучшей команде, — Рико бросил взгляд на Натаниэля, протянул руку, чтобы провести большим пальцем по номеру четыре на его скуле. Если бы он был немного более раздраженным, Натаниэль мог бы укусить его в ответ. — Мы очень быстро сблизились за последние недели, и я, честно говоря, не могу себе представить, что буду играть с кем-то другим на корте. Натаниэль должен был отдать должное Рико, даже когда он изо всех сил старался держать себя в руках и умиротворенно смотреть на стул рядом с ним. Он знал, как написать историю, и знал, как приманить Нила и Натаниэля одновременно.       — А что насчет тебя, Нил? Репортер уже использовал свой дополнительный вопрос, но Натаниэль был не настолько глуп, чтобы думать, что кого-то это волнует, пока он говорит. Он прищурил бровь, играя в игру Рико лишь в той степени, чтобы быть в безопасности.       — Как я себя чувствую или остаюсь ли? Натаниэль рассыпался смехом за свою смелость, даже когда Рико угрожающе опустил локоть на его плечо. Вполне возможно, что он ничего не хотел больше, чем продолжать идти по тонкой грани между грубостью и послушанием, просто чтобы посмотреть, сколько времени потребуется, чтобы заставить Морияму сорваться. Но Жан не был в безопасности, и Мэйв не была в безопасности, и Натаниэль не был настолько глуп, чтобы думать, что Лисы внезапно оказались в безопасности.       — Я в порядке, — пожал он плечами, отмахнувшись от вопроса так легко, как только мог. — Это было… по меньшей мере интересно.

_________________________

Никки не был достаточно быстр, чтобы остановить сбившееся дыхание, как и Дэн не хватило сил проглотить камень, застрявший в ее горле. Я в порядке, сказал он. Как будто восемь человек, собравшихся в этой гостиной, не слышали этих слов тысячу раз до этого.       — Черт возьми, Нил, — пробормотал Мэтт. Рука Дэн крепко сомкнулась вокруг его руки; восемь Лис смотрели, как «Я в порядке» проглатывается, как будто это никогда не было ложью.

_________________________

      — Не хотите ли рассказать об этом подробнее? — спросил другой репортер. Нет, ему действительно было все равно; но не похоже, чтобы у него был другой выбор, когда локоть Морияма давил на мягкую часть его шеи. Это был Рико, который изо всех сил старался не быть укушенным своей собственной ловушкой, и Натаниэлю нравилось смотреть, как он извивается.       — Быть в Воронах — это большая перемена; здесь, в Эдгаре Аллане, совсем другая атмосфера, чем в Пальметто, — это тяжелый ответ, но они не могут сказать, что Натаниэлю здесь нравится. Он полуобернулся и снова пожал плечами, а его острая акулья улыбка прорезала все преграды. — Наверное, я просто привык к более ярким краскам в кампусе. Они рассмеялись, звук разнесся по комнате. Пусть смеются, подумал он. Лучше отвлечься от напряжения, волнами спадающего с Рико. Давление на его плечо ослабло, чужой локоть расслабился достаточно, чтобы показать слабые следы веселья. Старый-добрый и острый на язык Нил. Еще несколько вопросов осталось — Натаниэль и Нил скользят туда-сюда, сменяя друг друга по мере необходимости. Еще несколько вопросов.       — Если на то пошло, — добавил Рико, и Натаниэлю совсем не понравилась улыбка на его лице. — Фанаты считают, что в черно-красном он выглядит гораздо лучше.

_________________________

Нет никакой вины Эллисон в том, что она бросила половину батончика с мюсли в экран; она бы скорее бросила его в самого Рико, если бы могла.       — Он выглядел хорошо во всем, — шипела она, и гнев прикрывал ее беспокойство. — Ты, крысиный ублюдок. Рене нежно положила ладонь на ее руку, пальцы проводили мягкие круги на ее коже.       — Все в порядке, Эллисон. С ним все в порядке.

_________________________

Натаниэль сохранил улыбку на лице, но румянец, который должен был бы выступить, красный цвет смущения на щеках, которое должен был почувствовать Нил Джостен, не появился. Если понадобится, он назовет это высокомерием Ворона, но это раскаленная докрасна ярость. Это мальчик Мясника, жаждущий клинков своего отца.       — К этому нужно привыкнуть, — сказал он вместо этого. — Но спортивный костюм, должно быть, самая мягкая вещь из всех, что у меня были, — он провел рукой по рукаву своей командной куртки, чтобы показать, как легко сгладить жесткость в его пальцах. — Я, наверное, мог бы жить в нем. Рико рассмеялся преувеличенным смехом, который позволил ему обхватить Натаниэля и притянуть его к себе в объятия.       — Как будто ты не делаешь этого уже. Натаниэль закатил глаза; заносчивость Ворона и братское подтрунивание. Как будто он не чувствовал хватку Рико на своем плече, как будто он не чувствовал срез ногтей на краю лопатки. Морияма мог вывихнуть ему плечо прямо здесь, и никто бы не узнал об этом.

_________________________

Кевин мог быть в десяти секундах от того, чтобы его вырвало на новое растение, которое Эбби принесла, чтобы «оживить пространство». Он узнал эту хватку, прочитал желание насилия в острых чертах тела Рико так же легко, как прочитал жестокость и смелость в теле Нила. Кевин смотрел на экран и, как никто другой в комнате, понимал, что ловушка ждет своего часа: второй сын и мальчик Мясника с обнаженными лезвиями и режущими улыбками.

_________________________

Вопросов стало больше, все они были адресованы Рико. Они спрашивали его, как он чувствует себя в роли капитана команды, которая только что выиграла, что он вынес из игры, что он думает об их шансах на будущее. Лицо для прессы Рико было бы почти обезоруживающим, будь Натаниэль кем-то другим. Если бы он не был Веснински и Хэтфордом, мальчиком Мясника и сыном своей матери, если бы он не торговал масками и не устраивал шоу всю свою жизнь. Он увидел Кевина в Рико, в линиях высокомерия и доброты, в том, как тщательно они складываются вместе. Рико слишком любезен с репортерами, откровенно надменен и неуважителен по отношению к другим командам. Натаниэль подумал, что это тщательный баланс. Должно быть, это нелегкий труд — не давать себе все время быть полным ослом. И все это время руки Рико, молчаливая угроза и столь же яростное обещание, продолжали обвиваться вокруг плеч Натаниэля. Ловушка ждет, приманка сидит красивая и блестящая.       — Джостен! — окрикнул репортер, наконец-то закончивший слушать Рико и его третий вариант «Я лучший» речи. — Как ты относишься к Лисам? Натаниэль был достаточно хорош, чтобы не реагировать. Годы страха и боли дали ему это. Выражение его лица не изменилось; лишь слегка прищурились глаза, чтобы показать замешательство. Но именно Нил, отодвинутый на время на второй план, застыл, и сердце остановилось, а кровь похолодела. Именно сейчас, когда Нил ускользает, а у Натаниэля такое же хорошее самообладание, как и у них обоих, возникла проблема. Он так долго скользил, входил в образ и выходил плавно, без мыслей, без контроля. И ему нужно было, чтобы Нил оставался в стороне. Если впивание пальцев Рико что-то означает, подумал Натаниэль, то это может означать, что я выиграл.       — Это довольно открытый вопрос, — начал Натаниэль. — А как я должен к ним относиться? Натаниэль был сыном Мясника. Ему приходилось сталкиваться с ножами, тесаками и всевозможными смертоносными острыми предметами. Его били, били, били и били, но он еще не сломался. Теперь он не поскользнется.

_________________________

Эндрю не обращал внимания на слова. Конечно, если бы кто-нибудь попросил его повторить, он мог бы рассказать все дословно. Но он наблюдал за игрой, за тем, как Рико и Нил бросались друг в друга невысказанными насмешками. Но теперь, теперь все стало разборчиво. Так легко ошибиться, когда вовлечены эмоции. Они с Нилом оба знали это, не так ли? Но это, на экране, был не кролик Эндрю. Эндрю не понял, кто это был, и, судя по тому, как менялся его взгляд — вызов в одну секунду и подчинение в следующую, — он не уверен, что человек на экране тоже знал, кто он. Теперь он понимал, что имела в виду Рене: не битва за контроль, а переключение, Нил и Не-Нил передают микрофон туда-сюда, чтобы не разозлить Рико и успокоить репортеров. Осторожно и опасно, ни то, ни другое одновременно.

_________________________

      — Давайте начнем с их последней игры, — предложил репортер. — Есть несколько снимков, на которых видно, что ты, Моро и Рико присутствовали на игре. Натаниэль кивнул, положив руку на стол и достаточно долго вел взглядом по тонким линиям, чтобы он смог загнать Нила в угол и взять то, что ему нужно.       — Да, мы были на игре, — правда. — Рико подумал, что это хорошая возможность пойти и разведать тактику некоторых других команд, с которыми мы можем столкнуться позже, — ложь. — Думаю, вы, вероятно, увидите еще Воронов на нескольких других играх, — риск. Опасность всего этого волновала в худшем смысле этого слова, и Натаниэль только и мог сделать, что не поддаться порыву.       — Так была ли какая-то особая причина, по которой выбрали игру Лис? Натаниэль слегка пожал плечами под тяжестью руки Рико, достаточно сильно сжав лопатку, чтобы снять напряжение. Он немного ожидает, что Рико прервет его, и чем дольше он не говорит, тем более беспокойным становится Нил.       — Не думаю. Они хорошая команда, и матчу было суждено оправдать поездку, каким бы ни был исход. Другая репортерша перебила своим вопросом, и Натаниэль уже был готов быть благодарным, пока она не открыла рот.       — Ходят слухи, что вратарь Лис Рене Уокер подошла к вам во время игры; не могли бы рассказать, о чем вы вчетвером могли говорить? Натаниэль медленно кивнул и зажал между зубами язык на мгновение, пытаясь не прокусить губу снова.       — В основном это было просто приветствие, она спросила, как у меня дела, хорошо ли я устроился в Воронах, — он пожал плечами. — Боюсь, ничего заслуживающего внимания.       — Значит, между тобой и Лисами нет плохих отношений? — спросила она. Натаниэль почувствовал, как Рико свернулся рядом с ним, готовый к удару; к разжиганию драмы там, где ее не было, а Нил не мог этого допустить.       — Я больше не могу говорить за Лис, — начал Натаниэль, но в его голосе было слишком много Нила, слишком много искренних эмоций. — Я могу говорить только за себя, и могу сказать, что считаю их всех хорошими друзьями, даже семьей, — ему определенно нужно было прекратить это, остановить эту мысль, пока она не вышла слишком далеко из-под контроля, но Натаниэль и Нил были слишком похожи и недостаточно похожи. Оба стремились бросить вызов Рико любым способом, но именно Нил забывал о запрете на то, чтобы не разрушить себя в процессе. — Когда я присоединился к Лисам, у меня не было ничего. Команда, тренер Ваймак и все остальные сделали все возможное, чтобы дать мне дом в Пальметто, и это было и остается невероятно важным для меня. Мой переход в Эдгар Аллан никак на это не влияет.

_________________________

Эндрю понял это в ту же секунду, что Нил вернулся к микрофону, когда в этих ярко-голубых глазах блеснуло что-то, что было немного защитным и откровенно глупым. Эндрю видел это плохое решение за милю, и все же… Разбитое сердце Дэн было написано на ее лице, когда она прижимала Мэтта ближе. Никки хныкал в такт с насмешками Аарона. Вторая половина батончика Эллисон ударилась о голову близнеца. А Эндрю не обращал на это внимания. Он не смог бы оторвать глаз от кролика на экране, даже если бы наступил конец света. Не-Нил-Нил подыгрывает Рико и борется с ним такими дразняще-антагонистическими способами. Но это семья, это Нил, называющий Пальметто домом и говорящий, что Лисы были важны. Нил, как Нил, проводит линию на песке и ставит себя рядом с Лисами. Руки Эндрю сжались в кулаки, и он ничего не мог сделать, чтобы остановить месть, которую Нил обрушивал на себя.

_________________________

      — Это немного покорно для тебя, Джостен, конечно, и сентиментальнее всего, что мы слышали раньше от тебя. Думаю, я не одинока в своем мнении, что за всем этим должна стоять более масштабная картина. Зачем было переходить к Эдгару Аллану, если ты был так счастлив с Лисами? Натаниэль знал, что это была плохая идея. Черт, Нил знал, что это была плохая идея. Он чувствовал тяжесть руки Рико, сомкнутой вокруг его шеи, он чувствовал, как пальцы вцепились в его лопатку. Натаниэль Веснински был лжецом, которого жизнь научила выживать, Нил Джостен был беглецом с проблемой отношения. А на самом деле он был и тем, и другим. Он был лжецом и беглецом, с острым языком и еще более острым ножом. И он знал, он прекрасно знал, насколько плоха это была идея. Он должен был держать рот на замке. Он должен пожать плечами и сказать, что Вороны лучше играют. Он должен, должен; но он заботился о Лисах, о доме, который они ему дали, и о семье, которую он нашел в них. Он не оставил их, и он не хочет, чтобы кто-то думал, что он это сделал, даже если за это его убьют. К черту все.       — Честно? — спросил он, смотря прямо на репортера. И он теперь не Нил и не Натаниэль, не Абрам и не любое другое из двадцати двух имен в его списке. Он мальчик с потрепанной спортивной сумкой, мальчик, чье тело забывало вздрагивать рядом с Ваймаком чаще, чем помнило, мальчик, который мог держать в руках все правды Эндрю Миньярда, мальчик, который мог идти в ногу с Кевином Дэем на корт экси и превзойти любого из старшекурсников в продвинутом математическом анализе. Он собирается убить себя ради этого.       — Я бы вернулся к Лисам в одно мгновение, если бы они меня приняли, — и вот оно. — Вороны — чемпионы, это факт, но Лисы — лучшая команда. Они — семья. В конце концов, они знают, как держаться вместе и прикрывать друг друга. Это половина причин, по которым команда не работает, и все причины, по которым она работает. У Воронов есть единый фронт на площадке, и это здорово; но за кулисами это жестокая кровавая бойня, где каждый хочет быть лучшим, и они не боятся разорвать друг друга на части, чтобы получить что хотят, — он потрогал клеймо на своей щеке. — Я не собираюсь отрицать, что Вороны выпускают одних из лучших игроков экси, но сколько из них сгорает, не дойдя до корта? На такой вражде нельзя построить команду. С Лисами у вас есть кучка ничего, и да, долгое время они боролись с личными неприятностями, чтобы что-то получилось на корте, но когда дело доходит до дела, я не думаю, что есть что-то, что они не сделали бы друг для друга, — он еще раз пожал плечами, оканчивая свой монолог. — Это семья, она не идеальна, и, наверное, никогда не будет идеальной, но Лисы превосходят Воронов в этом.

_________________________

      — Он мертв, — пробормотал Кевин. — Рико убьет его за это. И Эндрю пока не совсем уверен, что с этим делать. Лисы, похоже, тоже — отвисшие челюсти и упавшие обертки от батончиков, дрожащие нижние губы и тяжелое дыхание. Нил назвал их семьей, он назвал их лучше, чем Вороны, он назвал их преданными и никем, и каждый дюйм этого комплимент. Может быть, Нил Джостен не был Кроликом, может быть, он уже давно им не был. И, возможно, он не какое-то иноземное существо. Нил Джостен может быть просто Лисом. И это был, конечно, тот Нил Джостен, которого знал Эндрю. Что Эндрю знал — в море всего, чего он не знал, — так это то, что Нил начал игру, а Рико не знает правил.

_________________________

Он знал, что облажался, но не мог заставить себя пожалеть об этом. Ему не нужно было чувствовать, как крепнет хватка Рико, или слышать абсолютный хаос репортеров, пытающихся заставить его объяснить все сказанное. Он сказал свое слово, сделал свое дело, и какое бы наказание ни постигло его, он мог найти способ справиться с ним.       — Думаю, на сегодня мы закончили, — решил Рико. — Мы оба устали, и нам пора возвращаться к нашей команде. Ни у Нила, ни у Натаниэля, ни у того, кем бы он сейчас ни был, не было возможности отказаться, повернуться и сделать еще хуже. Его схватил Рико, выдернул со стула и утащил из поля зрения камер и репортеров.

******

А потом он оказался прижатым к стене, и руки Рико крепко держали его за горло. Не было возможности для вдоха, не было места для паники, но было достаточно уверенности, чтобы его губы дернулись в отцовской ухмылке.       — Это было глупо, Натаниэль. Но теперь ему нечего было терять, и улыбка стала еще резче, губы поползли вверх, вверх, вверх, чтобы показать зубы, гораздо острее, чем кажутся. Он весь лаял и столько же кусался, и уже стоил себе всего.       — Правда? — Натаниэль выдавил это из себя, остатки дыхания в его легких были потрачены на последний рывок. — С моей точки зрения, это первое, что я сделал правильно за весь день. Он едва успел моргнуть, как удар пришелся ему в живот. Воздух, на котором он еще держался, был вытеснен из легких, а Рико только начинал. Легко было не чувствовать удары по туловищу, когда в легких не было воздуха. Он узнавал их: два раза в живот, еще три раза под ребра. Но боли от ударов не было, ее заглушала отчаянная мольба о дыхании внутри. И только когда Рико нащупал почку при особенно сильном замахе, он зашипел от новой боли. Он попытался, вжавшись спиной в стену, отпрянуть от Рико, чтобы вдохнуть воздух обратно в свое тело. Но Рико повесил его, перехватив рукой горло, пока зрение почти не пропало. Он был уже изможден игрой, и теперь Морияма избивал его до одури. Он не мог сопротивляться, даже если бы попытался, и не был уверен, что это поможет. Он не мог помочь себе. Он бился под тяжестью тела Рико, каждый мускул его тела горел в попытках вырваться. Ему нужен был воздух, ему нужно было дышать. Он сейчас потеряет сознание, задохнется и умрет и-- Нет. Он не умрет от рук Рико. Он не умрет. Он снова стал биться, изо всех сил — а сил было гораздо меньше, чем ему хотелось, — и Рико освободил его горло. Натаниэль не мог и мечтать о том, чтобы удержаться на ногах; он упал на колени, и тут нога коснулась его ребер. Он задыхался, воздух, который так жадно хватало его тело, разрывал его легкие, проходя через них. Это было все, что он мог сделать — оставаться в таком положении, приподнявшись на руках и коленях, борясь за каждый вдох измученными легкими. Однажды отец топил его в ванне. Это было не совсем то же самое, что сейчас, но воздух, который должен был принести ему облегчение, сейчас был для него таким же ядовитым, как и тогда. Он почти видел, как пузырьки рассекают воду, как мыло щиплет глаза, как размытая фигура матери кричит и дергает отца за руки. Там была резиновая уточка. Желтая. Сэм, так он ее назвал. Сэм был с ним в ванне. А еще там были маленькие игрушечные лодки. Утки и лодки плыли по быстрой воде, а он кричал под ними, как скрытый вулкан. Сейчас он не мог кричать. В легких не хватало воздуха для крика. У него не было сил даже попытаться отползти, пока следующий удар не вырвал его руки. Третий удар перевернул его на бок, четвертый — и он почувствовал, как в груди что-то оборвалось, теперь уже далекая боль. Следующий удар задел его челюсть, висок. Кровь хлынула изо рта, зрение потемнело и расплылось, как море водянистых чернил. Однажды он писал чернилами в школе в центре Германии. Эта идея привела его в восторг: обмакнуть кончик пера в чернильницу и нацарапать на странице свое имя. Он чувствовал себя вдохновленным, настоящим, чего раньше не ощущал. Он испачкал руки чернилами, а его мать в гневе оставила залысину, которую ему пришлось замазывать два месяца. Та боль была ничто по сравнению с этой, с хрустом ребер и акварельными россыпями по коже. Он чувствовал вкус металла на языке, кровь загустела на зубах. Он сплюнул, истерически пытаясь убрать ее изо рта. Это брызнуло на землю; кровь и слюна готовы были оставить после себя еще одно пятно. В конце концов, это было бы похоже на смерть в подвале его отца. Как будто он проделал полный круг до того места, где все началось. Пятна цвета ржавчины и металл во рту. Его тело в синяках и со спрятанными сломанными костями. Резиновая уточка, плавающая в кровавой пене. Что бы теперь сказала его мать? Что бы сказал Эндрю? Эндрю, который звонил ему всего несколько часов назад, который называл его несбыточной мечтой, галлюцинацией. Эндрю, который сказал ему остаться и дал ему ключ. Эндрю, который превратил Лисью Нору в дом, который превратил себя в дом. Все ради Нила.       — Джонсон, поставь его на ноги, — голос Рико не успел зазвучать, как его схватили руки. — Баутиста, Федоров, вы тоже идите. Считайте это угощением. Он почувствовал, как его дергают вверх, и его плечо заныло болезненным протестом. На нем было слишком много рук, больше, чем он мог подумать, чтобы иметь возможность отбиться. В каком-то дальнем уголке его сознания мелькнула мысль. Кто-то витал вокруг без имени, кто-то, кого он должен был оберегать. Может быть, если бы он попытался бороться, если бы он хоть немного сопротивлялся, они бы сосредоточили свое внимание на нем. Они оставят остальных в покое. Мученик. И что, если так? Нил не возражал, Натаниэль не возражал. Единственный, кто возражал, был Эндрю. Пусть Нил будет мучеником. Он бы предпочел, чтобы это что-то значило в конце концов. Пусть лучше он сделает что-то полезное со своей жизнью. Если он стал мучеником, то пусть так и будет. По крайней мере, его будут помнить. Они шли. Или он думал, что они куда-то движутся. Его ноги волочились по полу, слишком много шагов эхом отдавалось в голове. Слишком много усилий стоило ему моргнуть, чтобы вспомнить черноту Гнезда. Жан, вспомнил он. Вот кого нужно было беречь. Но сейчас они были в комнате Нила и Жана, и его впихнули внутрь так грубо, что он поймал баланс, который оставил на стойке для прессы. И Жана там не было. Это было хорошо, верно? Если Рико был там с Натаниэлем, а остальные были там же, то Натаниэлю оставалось только держать их занятыми и сосредоточенными на нем, а Жану оставалось только держаться в стороне. У него больше не было времени беспокоиться об этом, так как его колени стукнулись о раму кровати, а Баутиста теснил его. Он попытался прояснить зрение; тряхнул головой, чтобы поменять пролитые чернила своего видения на черноту Гнезда Ворона. Их было четверо, и это имело смысл. Рико стоял у двери и просто наблюдал, и это не имело смысла. Рико нравилось быть тем, кто пачкает руки, тем, кто режет, жжет и ставит синяки. Рико не имело смысла смотреть. Федоров медленно протянул руку и притащил стул, чтобы забаррикадировать дверь, и это… Зачем им это нужно? Все знали, что нельзя вмешиваться в дела Рико, когда он в таком состоянии. Все знали, что Идеальный Корт нельзя трогать, если только им не приказали. Баутиста стоял ближе всех к Натаниэлю, Джонсон за ним, а Федоров отступил от двери. Нил ничего не понял, Натаниэль, возможно, тоже, но они пока не двигались, и никто не доставал ножи. Только когда Баутиста взялся за пуговицы его брюк, он все понял. Только когда Джонсон схватил его за запястья, а Федоров принес металлические наручники, чтобы связать его через изголовье кровати, он снова начал бороться. И он боролся. Он дрался, как собака в клетке, он плевался, кусался и бился, но Джонсон держал его запястья, и наручники слишком легко сомкнулись вокруг них, зацепившись за столбик кровати. А он все равно боролся, выкручивался, злобно брыкался и кричал, кричал, кричал. Их руки оставили синяки на его коже, отпечатки пальцев впечатались в его плечи, бедра, икры. Их тела прижимались к его телу, и оно горело, горело, горело. Смех Рико был призрачным саундтреком, комментарии и замечания раздавались так, словно это ярмарка студенческого клуба. Нил Джостен кричал, и никто его не слышал.

_________________________

Нил был в душе, когда Жан вошел в комнату. Он слышал его шаги, бешеный топот в глухом пространстве, который остановился прямо за дверью ванной. Он не знал, сколько прошло времени: несколько минут, больше. Он был уверен, что не прошло и часа, и не думал, что потерял так много времени. Но потом… Вода была прохладной на его коже, и он подумал, что когда-то она могла быть горячей. Он сидел там полураздетый, в одежде, которую хватали, натягивали и рвали. Он не уверен, что когда-нибудь сможет снова ее надеть. Его рвало уже три раза, и ему пришлось закрыть глаза и отогнать мысли тыльной стороной ладоней, прежде чем его вырвало в четвертый раз. Жан тихонько постучал в дверь, приоткрыв ее настолько, что если бы кто-то из них заговорил, другой мог бы их услышать. Нил не знал, как сказать это.       — Мне жаль. Нил вздрогнул; французская прохлада была слишком мягкой, чтобы выдержать ее. Вода была ледяной на его коже, а руки, руки… Он рванулся вперед, и его снова вырвало в слив душа. Этого было достаточно, чтобы Жан вошел, опустился на колени в душе рядом с Нилом и положил слишком мягкую руку ему на спину. Даже если это означало, что он намокнет, Моро стоял на коленях рядом с ним и проводил плавные круги по его спине, пока дрожь не утихла настолько, что тело Нила перестало сопротивляться. Он вернулся под струю, и сел на бедро, а не на копчик.       — Вылезай оттуда, лисенок, — уговаривал Жан по-французски. — Ты простудишься. Нил никогда не прислушивался к акценту Жана, но тот был родом из Марселя. Он говорил так, словно у него во рту было солнце, распустившиеся цветы и бриз с соленой водой. Это было почти слишком. Но этого было почти недостаточно. На секунду Нилу захотелось, чтобы вместо него с ним был Эндрю, и он возненавидел себя за это. Помедлив, Нил нашел в себе силы кивнуть головой, и Жан потянулся, чтобы выключить воду. Он вышел из ванной на шесть ударов сердца и вернулся с двумя полотенцами и стопкой одежды. Нил все еще поднимался на ноги, и он никогда не был так благодарен защитнику, когда тот не протянул ему руку. Жан положил стопку мягких вещей на пол и выскользнул из ванной, не удостоив взглядом темные отпечатки рук на его коже. Он наслаждался свободным пространством и медленно стягивал с себя промокшую одежду, позволяя ей падать на пол в хлюпающие лужах. Вытираться пришлось медленно, слегка похлопывая себя по темной от синяков коже и морщась, замирая каждый раз, когда он двигался не в ту сторону, и боль пробегала по позвоночнику. К тому времени, как он вышел из ванной, простыни на его кровати уже сменили. Жан ждал его с блистерной упаковкой таблеток, ставших слишком знакомыми, и кружкой чего-то дымящегося. Нил никогда не видел француза таким неуверенным, как сейчас, сомневающимся в каждом своем шаге. Он шагнул вперед, чтобы поддержать Джостена, а затем отступил на шаг. Нил подошел к нему, медленно опустился на кровать Жана и взял в руки таблетки и кружку. Он не хотел думать и уже почти готов был проглотить все таблетки в упаковке, когда длинные пальцы Жана сомкнулись вокруг его запястья.       — Только две. Нил только кивнул, проглотив две маленькие синие штучки, прежде чем Жан выхватил их у него и спрятал куда-то, где он не мог видеть. Ему хотелось обидеться на это, настоять на том, что с ним все в порядке, и Моро не нужно было так сильно оберегать его. Но если бы он знал, где они были, если бы Жан спал, а Рико снова ворвался в комнату… Нил не был уверен, что не выплюнет остатки обратно. Между ними оставалось несколько дюймов, и оба они безучастно смотрели через всю комнату на кровать Нила. Жан принес ему самые мягкие полотенца, самую мягкую одежду. Он сменил простыни, приготовил чашку чая и достал обезболивающие таблетки, чтобы спрятать их в другом месте. Жан точно знал, что нужно делать. Сколько раз?       — Мне жаль, — повторил Жан свои прежние слова; сейчас французский язык уже не казался Нилу таким непонятным, когда он снова умылся и оделся.       — Что?       — Я должен был знать, — признался Жан. — Должен был что-то сделать. Нил тихо хмыкнул, уже откладывая все это в долгий ящик. В конце концов, он был сыном своего отца, да и матери тоже. Если он в чем-то и был хорош, так в этом: упаковывать вещи, убирать их подальше и делать вид, что боли нет.       — Тогда мне следовало держать рот на замке, — сказал Нил. Это возымело желаемый эффект, если судить по голосу француза.       — Что, такому дьяволу, как ты? — поддразнил Жан. Лента закрыла открытые створки коробки, и Нил отпихнул ее в сторону, потеряв в стопке всего остального. Слишком много чертовых коробок.       — Ты прав, — хмыкнул он. — Никогда бы не получилось. Они уселись поудобнее; пальцы Жана перебирали волосы Нила, голова Нила легла на плечо Жана.       — Тебе нужно отдохнуть, — пробормотал защитник. — Займи мою кровать. Нил посмотрел на кровать в другом конце комнаты — ту самую, на которой лежали другие, на которой держали его. Как он должен был просить Жана спать на ней?       — Ты останешься? Удивление Жана проявилось на его лице более отчетливо, чем Нил когда-либо видел. Или, возможно, он стал лучше понимать Моро, так же, как Эндрю. В нем чувствовалась нерешительность, сплетенная с беспокойством и нитями страха.       — Если… — он остановился, сглотнул, и с усилием подался вперед. — Если это поможет. Зубы Нила прикусили его нижнюю губу, раздирая едва заметный струп, который покрывал все предыдущие раны. Он не собирался говорить Жану, что уже запер все это, что воспоминания — не более чем следы рук, похожих на цепи, и боли, похожей на огонь. Нил не мог сказать ему, что это ничего не изменит; что он хотел, чтобы Эндрю прикасался к нему так же сильно, как никогда не хотел, чтобы к нему прикасались снова. Но это была золотая середина, не так ли? Удобный груз у него за спиной, кто-то, кому он доверял, кто-то, кто не повернется и не причинит ему боль. Поэтому он кивнул. Пришлось немного переместиться; Жан помог Нилу осторожно опуститься, когда каждое движение вызывало жгучую боль в спине. Нил не мог закрыть глаза и не видеть Эндрю на кровати; Эндрю, прижатого к другому телу, золотые глаза и светлые волосы, ужасный смех и всю эту кровь. Он не мог закрыть глаза, не видя кричащего Жана в черных простынях, Рико, дающего советы, и Федорова с наручниками на запястьях. Сколько раз? Потрескавшаяся кожа на запястьях требовала ухода, но Нил был слишком уставшим, чтобы обращать на это внимание. Если он и не спал хорошо этой ночью, то это было не из-за боли, и Жану об этом знать не следовало.